Во имя тебя

Тимоти стоял посреди гостиной, сжимая в руках дверной косяк, и смотрел на разорванные страницы своего дневника, разбросанные по полу. Белые листы с мелким, торопливым почерком — его почерком — лежали на паркете, как опавшие листья, как улики, как приговор. Мать всхлипывала в углу, прижимая платок к лицу. Плечи мелко дрожали, она не смотрела на сына — смотрела сквозь него, в стену, в пустоту. Отец — красный, с вздувшейся на виске веной — сжимал ремень. Кожаный, старый, тот самый, которым он обычно подпоясывал штаны. — Это что? — Голос отца был тихим, шипящим. Таким Тимоти не слышал его никогда. — Что это за гадость ты тут писал? Тимоти молчал. Язык прилип к небу. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, толкаясь о рёбра, о позвоночник, о самую душу. — Я спрашиваю! — Отец шагнул вперёд, и Тимоти вжался в косяк, будто надеялся стать невидимым, раствориться в дереве, в стене, в воздухе. — «Он смотрел на меня сегодня... его руки такие большие... я хочу, чтобы они дотронулись до меня. Прижали к себе»... Это про кого, я тебя спрашиваю?! Мать зашлась в новом приступе рыданий, закрывая лицо руками. Пальцы её дрожали, платок выскользнул и упал на пол, но она не заметила. — Дорогой, не надо, он же ребёнок... — Ребёнок? — Отец размахнулся. Первый удар пришёлся по плечу — резко, со свистом, будто воздух сам шарахался от этого звука. — Я ему покажу ребёнка! Я из него выбью эту дурь! Тимоти не кричал. Не мог. Голос умер где-то в груди, застрял между отчаянием и гордостью — той глупой, подростковой гордостью, которая не позволяет плакать при них. Он сжал зубы и терпел, пока ремень хлестал по спине, по ногам, один раз — по лицу, рассекая губу. Тёплая солёная кровь потекла по подбородку, капнула на светлую рубашку — ту самую, голубую, которую он надевал в церковь. Перед глазами плыли красные круги, но в голове была только одна мысль: теперь они знают. Отец бил и приговаривал что-то про позор, про то, что он не для того сына растил, про то, что лучше бы Тимоти вообще не родился. Слова долетали до него обрывками, сквозь гул в ушах, сквозь боль, которая пульсировала в каждой клетке. Мать рыдала в углу, но не вмешивалась — только закрывала лицо руками, будто это могло защитить её от происходящего. Когда ремень наконец опустился в последний раз, Тимоти сполз по стене на пол. Губа распухла, на скуле горел синяк, спина саднила при каждом вздохе, будто её обожгли калёным железом. — В комнату, — выдохнул отец, тяжело дыша. — Чтобы я тебя не видел. Тимоти с трудом поднялся и пошёл, стараясь не хромать. Не показать слабость. Не дать им увидеть, как ему больно. Каждый шаг отдавался в спине, в рёбрах, в сведённых мышцах, но он шёл. Прямо. Глядя перед собой. Не оборачиваясь. В комнате он рухнул на кровать и уставился в потолок. Люстра смотрела на него пустыми глазами плафонов. Где-то за стеной продолжала рыдать мать. Где-то в гостиной тяжело дышал отец. Теперь они знают. Но к счастью ему не хватило смелости написать имя — они не знают, о ком речь. Тимоти думал, что писать про чувства без адреса к определённому человеку, сможет ему помочь. И это помогло, но совсем не там и не так как он ожидал. Родители думают, это кто-то из школы. Кто-то, кого можно выследить, остановить, наказать. Родители думают, это кто-то из школы. Кто-то, кого можно выследить, остановить, наказать. Кто-то, кого они не знают. Если бы они только знали, что это тот, кого они с улыбкой приглашают за стол... Теперь родители не отпускали Тимоти от себя ни на секунду. Они не знали, о ком идёт речь в дневнике, но боялись одного: что это выйдет наружу. Что кто-то узнает. Что честь семьи будет опозорена. Соседи. Церковь. Прихожане. Все, кто смотрит на них с одобрением или любопытством. — Не дай Бог хоть кто-то узнает, — шипел отец каждый день. — Я тебя собственными руками... Он не договаривал. Но Тимоти и так понимал. Синяки на скуле приходилось замазывать тональным кремом матери. Она давала молча, отворачиваясь, чтобы не видеть его лица. Губа долго не заживала — опухшая, разбитая, с запёкшейся коркой. Под глазами залегли тёмные тени, от которых не спасал никакой крем. Всю неделю его держали дома под предлогом болезни. Мать позвонила в школу и сообщила, что Тимоти подхватил какой-то вирус и нуждается в отдыхе. На самом деле ему просто нельзя было показываться на глаза посторонним. За ним строго следили. Никаких прогулок с друзьями. Никаких выходов из дома. Никакой свободы. Вместе они выбрались только в церковь — в воскресенье, — но и там Тимоти не мог никуда улизнуть. От начала и до конца богослужения ему приходилось сидеть рядом с матерью, чувствуя её напряжённое плечо, её быстрые взгляды, её страх. Он сел на своём обычном месте. Не поднимал головы. Не смотрел на алтарь. Боялся, что если поднимет глаза — встретится с ним взглядом. И тогда не выдержит. Развалится прямо здесь, на глазах у всех, в окружении икон и приглушённых голосов. Но Арми сам находил его взглядом. Тимоти чувствовал это — кожей, затылком, каждым нервом. Чувствовал, как взгляд скользит по нему, задерживается, ищет ответа. И когда Арми видел его — с опущенной головой, сжавшегося в комок, — его лицо менялось. Улыбка, с которой он начинал службу, спадала в одно мгновение. Сменялась сначала недоумением, потом беспокойством, потом чем-то ещё. После службы Арми стоял у аналоя, поправляя подсвечники, но мысли его были не здесь. Он ждал. Знал, что родители Тимоти обычно подходят после службы — поговорить, поблагодарить, спросить о чём-нибудь. Мать всегда улыбалась, отец хмурился, но кивал. Ритуал. Привычка. Теплота, которой он не замечал, пока она не исчезла. Но сегодня они не подошли. Он мельком увидел их у выхода — мать, которая что-то быстро говорила, и отца, который тянул Тимоти за руку. Мальчишка шёл, глядя в пол, и даже не поднял головы, когда Арми инстинктивно сделал шаг в их сторону. Арми хотел окликнуть. Хотел подойти. Но поток прихожан вынес их к дверям, и прежде чем он успел что-то сказать, они уже скрылись за тяжёлой церковной дверью. Арми стоял посреди храма, глядя на опустевший притвор. Свечи догорали, ладан рассеивался, в воздухе пахло воском и тишиной. — Странно, — прошептал он сам себе. — Они всегда подходят. Арми вышел на паперть. Холодный воздух ударил в лицо, но не прояснил мысли. Машины уже не было видно. Что-то было не так. Он чувствовал это. Взгляд Тимоти — пустой, потухший, направленный в пол. Его плечи — сжатые, будто он ждал удара. И эта его рука, которую он прижимал к себе, будто защищаясь. Тимоти и до этого был подозрительно тихим, но сейчас это было иное молчание. Не тот мальчик, что однажды вбежал в церковь под ливнем. Не тот что искал повода увидеть его. Не тот кто смотрел на него щенячьими глазами и нуждался в нём больше чем в матери, когда болел. Совершенно не тот. Арми не находил себе места. Он метался по маленькой комнате при церкви — три шага туда, три обратно, — но теснота давила, стены сжимались, потолок опускался. Он вышел в коридор, прошёл до алтаря, вернулся. Взял со стола Евангелие, положил обратно. Открыл шкаф, закрыл. Всё делал механически, не видя ни книг, ни икон, ни собственных рук, которые дрожали мелкой, противной дрожью. Он не мог ничего сделать. Он возвращался к этому вопросу снова и снова. Он делал всё, что должен. Он молился. Он просил. Он верил — или пытался верить. Но ответа не было. Только тишина. Только холод. Только чувство, что он кричит в пустоту, а никто не слышит. Почему, когда он просит помощи, каждый раз попадает в тупик? Он просил сил — и получил страх . Просил мудрости — и получил сомнения. Просил знака — и получил тишину. Каждая молитва упиралась в стену, которую он не мог пробить. Каждое усилие оборачивалось новым препятствием. И теперь, когда мальчишка, за которого он молился больше, чем за себя, вдруг стал чужим — далеким, закрытым, недосягаемым, — он ничего не мог сделать. Абсолютно ничего. В следующее воскресенье родители всё таки задержались у свечного ящика — мать что-то покупала, отец терпеливо ждал рядом, переминаясь с ноги на ногу. Тимоти стоял в стороне, в тени колонны. Арми сегодня не было на служении, это помогало Тимоти чуть расслабиться, но и мысль где же он не давала покоя. Он сжался, втянул голову в плечи, спрятал руки в карманы. Тональный крем на скуле чесался, губа ныла, спина болела при каждом вдохе. Он надеялся, что в полумраке церкви его лицо не будет заметно. Но он почувствовал тяжелую руку на плече раньше, чем услышал шаги. Тимоти вздрогнул — всем телом, резко, будто его ударило током. Обернулся. — Тимоти, — голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучало что-то, от чего сердце пропустило удар. — Задержись на минуту. Тимоти поднял взгляд. Не смог не поднять — голос тянул, приковывал, заставлял смотреть. Арми стоял рядом. Так близко, что можно было разглядеть каждую морщинку в уголках его глаз, каждую трещинку на губах, каждую ниточку в воротнике его рясы. Он смотрел прямо на Тимоти — не на родителей, не на иконы, не в сторону выхода. Только на него. И Арми увидел. Увидел всё. Синяк на скуле, который тональный крем скрывал только издалека. Разбитую губу, распухшую, с запёкшейся коркой. Затравленное выражение глаз — пустых, испуганных, готовых в любой момент отвернуться, спрятаться, исчезнуть. Арми замер. На секунду его лицо стало совершенно белым. Его бросило в дрожь. Тот самый взгляд, который всегда был наполнен теплом — даже когда он молчал, даже когда был уставшим — этот взгляд сменился ужасом. Не беспокойством. Не тревогой. — Что... — начал он, но договорить не успел. — Тимоти! — Голос отца разрезал воздух как нож. — Мы идём! Арми обернулся. Родители уже спешили к ним — мать с натянутой улыбкой, слишком яркой, слишком фальшивой, чтобы быть настоящей; отец с каменным лицом, сжатыми челюстями, с кулаками, которые он то сжимал, то разжимал. — А, Батюшка, — отец говорил слишком громко, слишком бодро, будто пытался перекричать что-то, чего никто больше не слышал. — Извините, нам пора. Сынок, пошли. — Что случилось? — На полном серьезе спросил Арми и изменения в его лице было очень сложно не заметить. — Мы очень спешим, — перебила мать, вцепляясь в плечо Тимоти. — Дела, знаете. Подросток подрался, вот теперь синяки, стыдно даже... — Подрался? — Арми перевёл взгляд на Тимоти. Тот молчал. Глядел в пол. Молчал. — Ну да, с хулиганами во дворе, — отец уже тянул сына к выходу, не глядя на Арми, не оборачиваясь. — Мы разобрались. Не беспокойтесь, Батюшка. Всё под контролем. — До свидания, — выдавила мать и почти вытолкала Тимоти за дверь. Арми остался стоять посреди церкви, глядя им вслед. Рука его всё ещё была протянута вперёд — туда, где только что стоял Тимоти. Он медленно опустил её. Сжал в кулак. Разжал. Перед глазами всё ещё стояло лицо Тимоти — бледное, с разбитой губой, с синяком, который тональный крем не мог скрыть до конца. И этот взгляд — испуганный, загнанный, готовый спрятаться в любой момент. Весь мир как будто замер, он не слышал ничего. К нему подошла одна женщина, вторая, он даже не расслышал, что они спросили, лишь холодно извинился и ушел. Он не знал ответа. Но он знал, что должен что-то сделать. Оставалось только понять — что.