Во имя тебя

Первые дни после возвращения родителей Тимоти чувствовал себя так, будто надел чужую кожу. Он вставал, завтракал, делал вид, что делает уроки, ужинал, ложился спать. Родители смотрели на него с подозрением — слишком тихий, слишком послушный, слишком правильный. Мать то и дело щупала лоб, проверяла, не поднялась ли снова температура. Отец хмурился, но молчал. — Ты чего такой? — спросила мать за ужином в пятницу. — Какой? — не поднимая головы от тарелки, спросил Тимоти. — Притихший. Раньше хоть огрызался, а теперь сидишь как рыба. — Устаю быстрее. Болезнь ещё не прошла. — Тимоти пожал плечами. — Ты хотя бы гуляешь? — спросила мать. — Друзья зовут? — Зовут. — И что? — Не хочется. — Ну, как знаешь. — Мать переглянулась с отцом. Тот пожал плечами — мол, подростки, не поймёшь. Но в его взгляде скользнуло что-то похожее на беспокойство. Она не настаивала, но после ужина зашла к нему в комнату — якобы спросить, что купить в магазине на выходные. На самом деле просто посмотреть. Тимоти сидел за столом, учебник по литературе был открыт на середине, но он смотрел в окно, а не в текст. — Ты правда готовишься? — спросила она с порога. — Правда. — Сынок, может у тебя случилось что за время нашего отсутствия? Если бы она только знала сколько всего действительно случилось за те дни.  Но Тимоти промолчал, он просто покачал головой и взял книгу в руки в надежде избежать последующих вопросов. Мать хотела спросить что-то ещё, но не решилась. Только вздохнула и вышла, прикрыв дверь. По ночам Тимоти лежал в кровати и смотрел на пустую стену, где совсем недавно на полу спал Арми. Он вспоминал каждую минуту этих нескольких дней — как Арми варил кашу, как поправлял одеяло, как они смотрели фильм, как их пальцы встретились в тарелке с попкорном. И как утром — в последнее утро — он проснулся в его объятиях. От этого воспоминания внутри разливалось что-то горячее, тягучее, почти болезненное. Он зарывался лицом в подушку, сжимал её в руках и заставлял себя не думать. Не получалось. Серая футболка — та самая, Арми, — висела в шкафу. Тимоти иногда доставал её, прижимал к лицу, вдыхал. Запах Арми давно исчез, остался только запах стирального порошка. Но он всё равно чувствовал себя так, будто держал в руках частицу того, к кому нельзя было прикоснуться по настоящему. В школе Тимоти сидел на уроках, уставившись в одну точку. Одноклассники замечали, что он «не здесь», но привыкли — он никогда не был слишком общительным. Только Барри, сосед по парте, иногда толкал его локтем. — Эй, ты с нами? — А? Да, — Тимоти моргал, прогоняя наваждение. — Слушаю. — Я спросил, дашь списать? У тебя же вон сколько написано. Тимоти смотрел в тетрадь — на чистом листе были выведены не формулы и не даты, а одно имя, повторяющаяся на каждой строчке. Он быстро захлопнул тетрадь, отнекиваясь что всё неверно. На исповеди Тимоти больше не ходил. Просто не мог. Каждый раз, когда думал о том, чтобы зайти в церковь после уроков, внутри всё сжималось — не от страха, нет. От того, что он не знал, что скажет. Как посмотрит. Как выдержит этот взгляд. — Ты чего перестал ходить к батюшке? — спросила мать однажды. — Некогда. — У тебя каждый день есть время, а тут вдруг некогда? — Мам, ну что ты пристала? — Тимоти почувствовал, как внутри поднимается раздражение. — Если захочу — схожу. Мать поджала губы, но промолчала. Дважды в воскресенье он приходил на службу с родителями. Сидел на своём месте и смотрел в пол, изредка поднимая взгляд, когда был уверен, что тот не смотрит. Как будто проверяя свои чувства, как будто они могли куда то испариться. Однако оба раза умудрялся улизнуть сразу после причастия, пока родители задерживались у свечного ящика. — Ты куда? — крикнула мать в первый раз. — В туалет, — бросил он на ходу и выскочил на улицу. Стоял у стенки, дышал холодным воздухом, смотрел на серое небо. В груди ныло — глухо, тягуче, будто кто-то сжимал рёбра изнутри. Ждал, пока уйдёт дрожь в руках. Возвращался, когда родители уже были у машины. — Долго ты, — заметил отец. — Очередь была. Отец не стал спорить, только покачал головой. Мать села рядом, бросила на сына быстрый взгляд, но промолчала. Второй раз Тимоти не стал врать. Просто вышел и сел в машину, не дожидаясь родителей. Мать, увидев его через окно, замахала руками — мол, подожди, мы сейчас. Он покачал головой и закрыл глаза. Через пять минут они сели в машину. — Что с тобой происходит? — спросила мать, застёгивая ремень. — Ничего. — Ты ведёшь себя странно. — Устал, мам. Просто устал. Она хотела сказать что-то ещё, но отец завёл мотор, и разговор оборвался. Арми замечал всё это. Видел, как Тимоти исчезает сразу после причастия. Как не поднимает головы во время службы, лишь подглядывая, когда думает, что его видят. Как сидит, сжавшись в комок, будто пытается занять меньше места. После одной из служб он задержался у алтаря, глядя на пустую скамью, где только что сидел Тимоти. — Что же с тобой происходит Тимоти? — тихо спросил он сам себя. Ответа не было. Ни у Арми. Ни у Тимоти. Ни у Бога. В среду после школы Тимоти зашёл в маленький магазин у церкви. Он бродил между рядами без всякой цели пока взгляд не упал на стеллаж с шоколадками. Обычные, в ярких обёртках, каких полно в любом ларьке. Недолго думая он потянулся и взял одну, тут же направившись к кассе. — С вас два восемьдесят, — сказала пожилая женщина с усталыми глазами, пробив товар. Тимоти запустил руку в карман куртки, выгреб мелочь. Монетки лежали на влажной ладони — он пересчитал их, чувствуя, как внутри закипает глупое, детское раздражение. Не хватало десяти центов. — Простите, — тихо сказал он, отодвигая шоколадку. — Уберите, пожалуйста. Продавщица вздохнула — не осуждающе, скорее устало — и уже протянула руку, чтобы убрать шоколадку обратно, но в этот момент за спиной раздался знакомый голос: — Посчитайте вместе, пожалуйста. Тимоти замер. Сердце сбежало куда-то вниз, потом резко подскочило к горлу. Кто-то выложил на кассу рядом с его шоколадкой пачку кофе, батон и пакет молока. Тимоти не оборачивался — он узнал этот голос. Знал его так хорошо, что мог бы нарисовать каждую интонацию с закрытыми глазами. Арми стоял сзади — в обычной одежде, джинсы, тёмный свитер, куртка нараспашку. Его лицо было спокойным, почти будничным, но в уголках глаз — та самая мягкость, от которой у Тимоти подкашивались колени. — Не надо, — выдавил Тимоти, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Я не... — Не спорь, — Арми ответил спокойно, с лёгкой улыбкой, и кивнул продавщице. Продавщица пробила продукты Арми следом за шоколадкой и сложила всё в один пакет. Арми забрал продукты и вышел на улицу. Тимоти пошёл за ним — ноги сами несли, хотя внутри всё кричало, что нужно развернуться и убежать. Исчезнуть. Не смотреть в эти глаза. На улице Арми достал шоколадку из пакета и протянул ему. — Держи. Я видел, что хотел, — сказал Арми чуть заметно улыбнувшись — уголками губ, той самой улыбкой, от которой мир переставал существовать. Тимоти взял — пальцы дрожали, и он надеялся, что Арми этого не заметит. — Спасибо, — выдохнул Тимоти. Арми помолчал секунду, глядя на него. — У тебя всё хорошо? — Да. Тимоти ответил слишком быстро. Он знал это, и Арми знал — по тому, как дёрнулось его плечо, как взгляд скользнул в сторону. — Я думал, мы договорились не врать, — тихо сказал Арми. — Мы договорились не придумывать поводы для исповеди, — Тимоти сжал шоколадку в руке. — Это другое. Арми усмехнулся — невесело, но понимающе. — Да. Наверное. Он помолчал ещё секунду, потом добавил, чуть мягче: — Значит, что-то всё-таки не так? Тимоти молчал. Хотел сказать «нет», хотел отвернуться и уйти, но язык не поворачивался. — Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной, если что-то беспокоит, — продолжил Арми. — Я знаю, — с трудом выговорил Тимоти. — Прости. Мне правда нужно идти. Арми кивнул, меньше всего ему хотелось слишком давить на парня. — Береги себя. Тимоти кивнул, сунул шоколадку в карман куртки и быстро пошёл домой. Арми стоял и смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. — Что же я могу сделать для тебя? — прошептал он. — Или я уже сделал слишком много? Но ответа не было. Только шуршание шин по мокрому асфальту да лёгкий ветер, который поднял с земли сухой лист и покрутил в воздухе, прежде чем бросить у его ног. Арми постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл к церкви. Дома Тимоти взял шоколадку. Повертел в руках — взвесил на ладони, провёл пальцем по шершавому краю обёртки, по буквам, складывающимся в знакомое с детства название. Вдохнул — запах какао смешался с запахом магазина, пластика, чужих рук. И с чем-то ещё. С чем-то что чувствовал только он. Он открыл ящик стола и положил её рядом с вещами, которые имели значение только для него. Мысли о человеке, которого нельзя любить, заполнили всё — сны, уроки, тихие вечера в комнате. Он просыпался — и сразу вспоминал. Засыпал — и видел его лицо. Шёл в школу — и прокручивал в голове каждую их встречу, каждое слово, каждый взгляд. «Я просто подумаю о нём... разочек — сказал он когда то. — Один раз. Всего один. —а потом это стало привычкой. А привычка — катастрофой». Арми вернулся в церковь, когда уже стемнело. Он не спешил возвращаться. Искал более длинные пути обратно. Он занёс пакет с продуктами к себе, повесил куртку в шкафчик рядом с рясой. А потом вышел в зал. В церкви не было никого кроме него и Бога.  Прошёлся по центральному нефу, взял метлу, подмёл плиты у входа — там где всегда был песок с улицы. Закрыл двери на тяжёлую щеколду. Арми опустился на колени перед иконой. Перекрестился. Долго смотрел на лик, на тёплый свет, на тонкую сусальную позолоту. — Господи, — начал он тихо. — Я не понимаю. За что? За что Ты посылаешь мне это? Я старался. Я отдал Тебе свою жизнь. А теперь... теперь я не могу молиться без того, чтобы не думать о нём. Я встаю утром — и первое, что приходит в голову, — «как он?» Он помолчал пару секунд, глядя на мерцающий огонёк. — Это наказание? За что? За то, что я был гордым? За то, что я недостаточно верил? За то, что я не молился так, как должен? Скажи мне. Я хочу понять. Я хочу знать, что делать. Потому что я сломлен. Как смотреть на него? Как смотреть на себя? — В голосе мелькнула дрожь, словно уже и страх начал окутывать его. В храме было до боли тихо. Только свеча потрескивала да где-то за стенами шумел ветер. — Я знаю, что это неправильно. Знаю. Я сам знаю, что не имею права. Но я ничего не могу с собой поделать. Я пытался. Молился. Я просил Тебя забрать это чувство. Но оно не уходит. Оно становится только сильнее. И я не знаю, что Ты хочешь мне сказать через него. На что Ты проверяешь меня? Он опустил голову, прижал ладони к полу. Свеча мигнула, вытянулась, снова стала ровной. — Я не знаю, что происходит со мной. — Его голос вновь стал тише, почти шепотом. — Я сейчас уже ничего не прошу для себя. Ничего. Я прошу только об одном: пусть с ним всё будет хорошо. Он перекрестился ещё раз, поднялся с колен. — Защити его, — прошептал ещё раз, тихо, почти беззвучно.— Пожалуйста. Арми ушёл в свою комнату, но не лёг спать. Сидел на кровати, смотрел в стену. Перед глазами всё ещё стояло лицо Тимоти — бледное, с красными ушами, с отчаянным взглядом.