Во имя тебя

Тимоти проснулся от того, что было тепло. Не просто под одеялом, а по-настоящему — со спины, вдоль позвоночника, вдоль рёбер. Кто-то дышал ему в затылок — ровно, глубоко, так, что волосы на затылке шевелились, а по шее бежали мурашки. Он замер, не открывая глаз, пытаясь понять: сон это или явь? Потому что если сон — он не хотел просыпаться. Никогда. А если явь... Рука Арми лежала на его талии. Тяжёлая. Тёплая. Расслабленная — пальцы чуть согнулись во сне, будто он обнимал что-то важное. И этим «что-то» был Тимоти. Его собственная талия под тонкой тканью пижамы. Его тело, которое предательски прижималось к груди Арми — плотно, без зазора, будто они так и спали всю ночь, будто это было самым естественным делом на свете. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Казалось, Арми не мог не слышать этот стук — такой громкий, такой отчаянный. Но Арми дышал ровно. Не просыпался. Тимоти лежал неподвижно, боясь даже дышать громче, и думал: «Если лежать тихо-тихо, может, время остановится». Он чувствовал всё: как грудь Арми прижимается к его лопаткам — широкая, твёрдая, живая; как колени Арми подогнулись и упёрлись в подколенные ямки; как рука на талии иногда чуть заметно сжималась — во сне, бессознательно, проверяя, не исчез ли тот, кого он обнимал. И от каждого из этих ощущений внутри разливалось что-то горячее, тягучее, пугающее. Он не знал, сколько прошло времени — минута, пять, десять. И в какой-то момент Тимоти понял, что так больше нельзя — не потому, что он хотел проснуться, а потому, что тело начинало предательски откликаться на тепло чужого тела, и если Арми проснётся сейчас и почувствует это, он не переживёт стыда. Он начал освобождаться. Медленно. Осторожно. Миллиметр за миллиметром. Сначала приподнял руку Арми — пальцы дрожали, ладонь вспотела. Арми вздохнул во сне — глубоко, удовлетворённо, и Тимоти замер, боясь пошевелиться. Но Арми не проснулся. Только повернул голову набок, уткнулся носом в то место, где только что была макушка Тимоти, и затих. Тогда Тимоти начал отодвигаться — сантиметр, два, пять, — чувствуя, как холод пробирается туда, где только что было тепло, как кожа покрывается мурашками, как тело требует вернуться обратно. Он не вернулся. Выскользнул из кровати бесшумно, сел на край, посидел минуту, приходя в себя, потом тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. В ванной он долго смотрел на себя в зеркало — красного, взъерошенного, со следами подушки на щеке. Волосы торчали в разные стороны, глаза блестели — то ли от воды, то ли от слёз, которые он не позволял себе выплакать. Умылся холодной водой — раз, другой, третий, — почистил зубы, пригладил волосы. Руки дрожали. Он заставил себя дышать ровно, подождал, пока сердце перестанет колотиться, и вернулся в комнату. Арми лежал на боку, отвернувшись к стене. Дышал всё так же ровно. На другой стороне кровати — той, где спал Тимоти, — одеяло было аккуратно поправлено. Как будто он и не вставал. Тимоти сел на стул у окна, поджал ноги и уставился на улицу. За окном было серо, сыро, по карнизу барабанила капель. Он сидел и ждал. Минут через десять Арми пошевелился. Сначала вздохнул — глубоко, протяжно, будто выныривал из сна. Потом потянулся — чуть театрально, со стоном, — вытянул руки над головой, размял пальцы. Перевернулся на спину, поморгал, глядя в потолок, потом повернул голову к окну — к Тимоти. — Ты уже встал? — голос хриплый, сонный, низкий. — А который час? — Почти 9 утра — ответил Тимоти, стараясь говорить ровно. — Я пойду чай сделаю, ну и кофе. Он вышел на кухню, поставил чайник, достал кружки. Всё делал медленно, сосредоточенно, чтобы не думать о том, как только что они лежали в обнимку. Чайник закипел, Тимоти заварил чай себе, насыпал кофе в кружку для Арми — тот пил чёрный, без сахара, Тимоти запомнил. Поставил кружки на стол, сел, стал ждать. Арми появился через пару минут — в джинсах и тонком свитере, волосы влажные, зачёсаны назад. Сел напротив, взял кружку, отпил. — Ты как? — спросил он. — Голова не болит? — Нормально, — ответил Тимоти. — Всё хорошо. И в этот момент с улицы донёсся звук автомобиля. Хлопнула дверца, потом вторая. Тимоти замер, прислушиваясь. Арми тоже замолчал. — Родители? — спросил Арми. — Не может быть, — растерянно ответил Тимоти. — Они же говорили, что к вечеру... Шаги — быстрые, знакомые — застучали во дворе. Голоса — мать что-то говорила отцу взволнованно, торопливо. — Тимоти! — раздалось из-за двери, и следом — настойчивый звонок. Тимоти вскочил, чуть не опрокинув стул. Он метнулся в коридор, на ходу одёргивая пижаму — только сейчас понял, что до сих пор в том, в чём спал. Дверь открылась с глухим щелчком замка, и на пороге стояли родители — уставшие, раскрасневшиеся с дороги, с дорожными сумками в руках. — Тимоти! — мать влетела в прихожую, бросила сумку на пол и схватила его за плечи, ощупала, будто проверяя, все ли части тела на месте. — Как ты? Мы так волновались! Ты хоть звонил, конечно, но всё равно... — Всё нормально, мам, — начал Тимоти, но она уже обнимала его, прижимала к себе, гладила по голове, и он чувствовал, как дрожат её руки. — Правда, всё хорошо. Температура уже спала, я встаю, ем. — Слава богу, — выдохнула она, не отпуская. — Мы всё равно сорвались пораньше. Не могли ждать до вечера. Отец вошёл следом, закрыл дверь, поставил сумку. Молча посмотрел на сына — долгим, внимательным взглядом, — потом кивнул, будто убедившись, что всё в порядке. — Живой, — сказал он просто. — И ладно. — Живой, — улыбнулся Тимоти. Мать наконец отпустила его, отступила на шаг, вытирая глаза. — А батюшка? — спросила она, оглядываясь. — Он же здесь был? Ты писал, что он остался... — Здесь, — раздался спокойный голос из кухни. Арми вышел в коридор — в джинсах и тонком свитере, волосы влажные, в руке кружка с дымящимся кофе. Он выглядел совершенно буднично, почти по-домашнему, и Тимоти поймал себя на мысли, что именно эта простота сейчас важнее любых торжественных слов. Мать обернулась, увидела его — и лицо её просветлело. — Батюшка! — выдохнула она. — Спасибо вам огромное! Мы даже не знаем, как вас благодарить... — Ничего страшного, — мягко ответил Арми. — Я рад, что смог помочь. — Как он себя вёл? — мать перевела взгляд на Тимоти, потом снова на Арми. — Не капризничал? Мы его знаем, он когда болеет — ужас просто... — Мам! — возмутился Тимоти. — Всё было хорошо, — Арми чуть заметно улыбнулся. — Температуру удалось сбить довольно быстро. Пил лекарства, ел. Даже кашу ел без жалоб. — Вы его кашей кормили? — отец поднял бровь, и в голосе его послышалось что-то вроде уважения. — Это успех. Он дома кашу не ест принципиально. — Я ем! — запротестовал Тимоти. — Просто не люблю овсяную. — А батюшкину съел, — хмыкнул отец. — Потому что она была вкусная, — буркнул Тимоти, чувствуя, как краснеют уши. Арми сделал вид, что не заметил. — Вам, наверное, было неудобно? — спросила мать, и в голосе её послышалась тревога. — У нас тут не очень... ну, условия не как в гостинице. Мы переживали, чтобы вы себя комфортно чувствовали. — Всё было замечательно, — твёрдо сказал Арми. — Тимоти — очень хороший хозяин. Заботился обо мне не меньше, чем я о нём. — Правда? — мать посмотрела на сына с удивлением и гордостью одновременно. — Правда, — кивнул Арми. — Я чувствовал себя почти как дома. — Ну, тогда слава Богу, — выдохнула мать. — А то мы переживали... мало ли, может, он вас напрягал, отвлекал от дел... — Нисколько, — ответил Арми, и Тимоти показалось, что в его голосе появилась какая-то особенная теплота. — Тимоти — замечательный молодой человек. Мне было... — он запнулся на секунду, подбирая слово, — приятно провести с ним эти дни. Повисла небольшая пауза. Тимоти смотрел в пол, чувствуя, как щёки горят, и надеялся, что никто не заметит. — Ну, мы вам страшно благодарны, — сказал отец, протягивая руку. — Если когда-нибудь понадобится наша помощь — обращайтесь. — Спасибо, — Арми пожал его руку. — Обязательно. Он перевёл взгляд на Тимоти — на секунду, на меньше, чем на секунду, — и в этом взгляде было что-то тёплое, личное, то, что не предназначалось родителям. — Мне пора, — сказал Арми, отводя глаза. — Дела в церкви. — Как же вы, батюшка... — засуетилась мать. — Может позавтракаете.. — Не нужно, спасибо, я уже выпил кофе. — Арми уже шагал к выходу, натягивая куртку. — Тимоти, — он обернулся, — не забывай про лекарства. Даже если кажется, что всё прошло. — Хорошо, — кивнул Тимоти. — И пей тёплое. — Хорошо. — И родителей слушайся. — Ладно! — Тимоти улыбнулся, несмотря на ком в горле. — До свидания, батюшка! — мать стояла в дверях, глядя ему вслед. — Ещё раз спасибо! — До свидания, — ответил Арми и дверь закрылась. В квартире стало тихо. Мать выдохнула, провела ладонью по лицу. — Какой замечательный человек, — сказала она. — И как нам повезло, что он у нас служит. — Ага, — буркнул Тимоти, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ну, давай теперь, — мать взяла его за руку и потянула на кухню, — рассказывай, как ты тут без нас. Только ничего не утаивай. Становилось холоднее. Зима подбиралась тихо и настойчиво, и Тимоти чувствовал это кожей — и снаружи, и внутри. Но где-то глубоко, под рёбрами, ещё теплилось что-то маленькое, живое — память о том, как Арми обнимал его во сне, как варил кашу, как смотрел на него этим своим тёплым, долгим взглядом. Арми вышел из дома и остановился на крыльце, вдыхая свежий утренний воздух. Дождь уже кончился — должно быть, совсем недавно, потому что асфальт блестел, в воздухе пахло мокрыми листьями и чем-то ещё. А над крышами, разрывая серые тучи, пробивалось солнце — неяркое, бледное, но настоящее. Оно светило ему прямо в лицо, щурило глаза, и казалось, будто кто-то специально раздвинул облака, чтобы осветить дорогу. Арми постоял секунду, щурясь, потом поправил воротник куртки и зашагал по мокрому тротуару. Ноги сами несли его к церкви — привычный маршрут, который он проделывал последние дни. Но сегодня всё было иначе. Сегодня он нёс в себе что-то тяжёлое и одновременно лёгкое, что-то, что распирало грудную клетку и мешало дышать. Арми вспомнил, как проснулся задолго до рассвета — от того, что рядом кто-то дышал. Не просто рядом — вплотную. Тимоти прижимался к нему спиной, свернувшись калачиком, и во сне выглядел таким маленьким, таким беззащитным, что у Арми сжалось сердце. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и пытался не думать о том, как правильно лежит его рука — на талии мальчишки, поверх тонкой ткани пижамы. О том, как естественно это ощущается. О том, что он не хочет её убирать. Он мог бы отодвинуться. Должен был. Но не сделал этого ни тогда, ни за всю ночь — ни разу. Только лежал и слушал, как Тимоти дышит. Иногда тот вздыхал во сне, иногда шевелился, прижимаясь ещё сильнее, и Арми думал о том, что это неправильно. Что он священник. Что он не имеет права. Что через несколько часов он встанет и сделает вид, что ничего не случилось. А потом Тимоти проснулся. Арми замер, притворяясь спящим, и чувствовал, как колотится сердце Тимоти — часто, испуганно, — и это бешеное сердцебиение отзывалось где-то в его собственной груди. Потом началось осторожное, почти незаметное движение. Тимоти выбирался. Медленно, аккуратно, миллиметр за миллиметром. Арми чувствовал, как дрожат его пальцы, когда тот приподнимает его руку, что бы выбраться. Это было трогательно до боли — это отчаянное старание не разбудить, не потревожить, не сделать ничего лишнего. Арми едва сдержал вздох. Потом мальчишка отодвинулся и холод ворвался туда, где только что было тепло чужого тела. Арми лежал неподвижно, пока Тимоти выходил из комнаты. Слышал, как скрипнула дверь, как затихли шаги в коридоре. И только тогда открыл глаза. Воспоминание было тёплым и щемящим одновременно. Арми улыбнулся — сам себе, уголками губ, — и тут же одёрнул себя. Нельзя. Нельзя улыбаться этому. Нельзя радоваться тому, что мальчишка выбирался из его объятий, как из западни. Нельзя думать о том, как хотелось протянуть руку и вернуть его обратно. Солнце светило всё ярче, разгоняя остатки туч. Мокрый асфальт блестел под ногами, в лужах отражалось небо. Где-то воробьи чирикали, радуясь наступившему утру, и Арми поймал себя на мысли, что давно не замечал таких простых вещей — света, птиц, того, как пахнет воздух после дождя. Всё это было здесь всегда. Но раньше он просто шёл — от точки А до точки Б, не замечая ничего вокруг. А сегодня... сегодня мир казался другим. Ярче. Живее. Потому что там, в маленьком доме на втором этаже, остался мальчишка с красными ушами и отчаянным взглядом. — Господи, — прошептал Арми, глядя на небо, которое светлело с каждой минутой. — Что ты со мной делаешь? Небо не ответило. Только солнце светило ярче, освещая дорогу к церкви, и ветер шевелил волосы, и где-то впереди уже виднелись знакомые купола. Арми ускорил шаг. Он должен был быть в храме. Должен был забыть об этом утре, об этом взгляде, об этих руках, которые искали его во сне. Должен был стать священником — спокойным, ровным, правильным. Но внутри всё дрожало. И солнце светило ему прямо в лицо, будто напоминая: ты живой. Ты человек. И ты не можешь притворяться, что ничего не чувствуешь. Вернувшись в церковь, Арманд первым делом прошёл в алтарь — переоделся, повесил куртку в ризнице, поправил рясу перед маленьким зеркалом на стене. В храме было пусто и тихо. Среда — день неслужебный, прихожан почти нет, только редкие свечки зажигают у икон да иногда заходит кто-то помолиться на полчаса. Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, ложился на каменный пол золотистыми прямоугольниками, в воздухе пахло ладаном, воском и утренней прохладой. Арманд вышел в центральную часть, поправил подсвечники — несколько свечей стояли криво, огарки натекли на металл. Он аккуратно снял их, сложил в жестяную коробку. Движения привычные, почти автоматические — руки делали своё дело, пока мысли блуждали далеко. Он вспомнил, как сегодня утром Тимоти стоял на кухне, наливал кофе в кружку, и пальцы его чуть дрожали. Вспомнил, как тот смотрел в окно, делая вид, что ничего не случилось. И как сам Арманд делал вид, что не заметил. В маленькой кладовке он взял метлу и прошёлся по плитам, сметая песок и крошки воска. Метла шуршала по камню, ритмично, успокаивающе. Арманд думал о том, что последние дни выбили его из привычной колеи. Он привык к порядку, к расписанию, к тому, что каждый его час расписан. А тут — несколько дней в чужом доме. Только он и мальчишка с красными ушами. И тишина, в которой было слишком много того, о чём нельзя говорить вслух. — Отец Арманд? — раздалось сзади. Он обернулся. В дверях стоял отец Патрик — диакон, немолодой уже, лет под пятьдесят, с окладистой седеющей бородой и внимательными, чуть прищуренными глазами. Служил в этом храме больше двадцати лет, знал всех прихожан по именам, помнил, кто когда крестился, венчался и отпевался. Был он человеком спокойным, рассудительным, с лёгким ирландским акцентом, который достался ему от родителей. — Здравствуйте, отец Патрик. Что-то случилось? — Да нет, ничего. — Диакон подошёл ближе, оглядел храм. — Вижу, вы уже за уборку принялись. Я думал, вы сегодня отдохнёте после этих дней. — Привычка, — Арманд чуть заметно улыбнулся. — Не люблю, когда беспорядок. — Хорошая привычка, — кивнул отец Патрик. — Как Тимоти, поправился? — Да, слава Богу. Температура спала к утру второго дня. Потом уже просто слабость, но он молодой, быстро восстановился. Родители сегодня вернулись. — Хорошо, хорошо. — Отец Патрик погладил бороду. — А вы, батюшка, выглядите уставшим. Не заболели сами? — Нет, я в порядке. Просто ночи были беспокойные — температура у него поднималась, приходилось следить. — Понимаю. — Диакон помолчал, изучающе глядя на Арманда. — Вы, главное, себя берегите. А мальчик тот — он часто к нам ходить стал после вашего появления. Почти каждую службу. И на исповедях бывал. Но потом вновь перестал. Случилось у него что? Арманд на секунду замер. Сердце кольнуло — не больно, но ощутимо. — Нет, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С ним всё в порядке. Обычный подросток. Просто ищет себя. — Ну да, тоже верно, если что — вы знаете, я рядом, — отец Патрик кивнул. — Мне в епархию надо, бумаги забрать. Вы отдыхайте. Среда всё-таки. — Спасибо. Благословите. — Бог благословит, — диакон перекрестил его широким жестом и вышел. Дверь закрылась. Арманд постоял минуту, глядя ей вслед, потом вздохнул, дочистил пол, убрал инвентарь в кладовку и вымыл руки. Зашёл в свою комнату, сел за стол, взял верхний лист из стопки бумаг — статистика посещаемости за прошлый месяц — но читать не смог. Строчки сливались. Он отложил всё, встал и посмотрел в окно. Воробьи купались в луже у крыльца.