Младший брат Мадары Учиха

Два месяца, которые тоу-сан дал нам с Мадарой на тренировки, пролетели быстрее, чем я ожидал. Казалось, ещё вчера Мадара впервые поставил меня в стойку на утрамбованной земле тренировочной площадки, а сегодня утром тоу-сан молча появился на пороге моей комнаты. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди, и смотрел на меня. Его взгляд был уже весьма типичным для меня. Хмурым и жёстким. — Сегодня, — бросил он сухим голосом. — Я проверю, чего ты добился, спустя два месяца тренировки с братом. Так что, после завтрака сразу придёте вместе с Мадарой на площадку. Я поджал губы и кивнул ему в ответ. Затем тоу-сан развернулся и ушёл, не бросив ни единого лишнего слова. Мадара, который в это время стоял в коридоре и слышал всё, просто проводил тоу-сана взглядом. Таджима же, в свою очередь, даже не посмотрел на него, пройдя мимо. Я заметил, как старший замер. Желваки на его скулах перекатились под кожей, а ладони сжимались в кулаки. — Нии-сан..? — выйдя к нему, позвал я тихо. Он сморгнул. Потом медленно выдохнул через нос. — Всё будет хорошо, — обратив на меня свой взор и едва заметно улыбнувшись уголками губ, произнёс он. — Ты справишься, — он наклонил голову чуть вбок. Только вот прозвучало это так, будто он убеждал не столько меня, сколько самого себя. . Завтрак проходит в молчании. Каа-сан сидела на своём привычном месте, но почти не ела. Лишь изредка подносила чашку с чаем к губам. Она не смотрела ни на тоу-сана, ни на нас. Просто сидела и молчала. Кагэцу, который чувствовал себя всё лучше и уже мог самостоятельно ходить и даже есть, тоже молчал. Его взгляд прыгал между мной и отцом. Рёта ел с привычной скоростью, не поднимая головы. Токума ковырял свой рис палочками, периодически бросая любопытные взгляды то на меня, то на тоу-сана, но тоже молчал. Тоу-сан закончил первым. Поднялся и прошёл мимо нас к выходу, даже не обернувшись. — Буду ждать вас, — коротко бросил он из коридора. Хлопнула дверь. Доев свой слегка заветренный рис, поднимаюсь вместе с Мадарой с места. Кланяюсь остающимся за столом трём братьям и каа-сан. Но не успеваю развернуться, как мама ставит чашку на стол. Звук дерево о дерево слышится неестественно громко. — Удачи, — внезапно произносит она ровным голосом, не поднимая взгляда. Это первое слово, которое она сказала мне за долгое время. И, пожалуй, самое тёплое, что я от неё слышал за последние несколько недель. — Спасибо, каа-сан, — снова поклон, и я выхожу из кухни вслед за старшим. . Тоу-сан стоит в центре тренировочной площадки. Руки привычно скрещены на груди, правый глаз прикрыт спадающим локоном. Утреннее солнце бросает длинную тень от его фигуры, и эта тень тянется прямо к моим ногам. Рядом с ним на плоском камне лежит деревянный ящик. Тот самый, из которого Мадара доставал для меня кунаи в первый день. Ящик открыт. Внутри — оружие. Когда мы подходим, тоу-сан опускает на меня свой единственный видимый глаз. — Посмотрим, чему ты научился, — констатирует он сухим голосом. — За эти два месяца. Мадара выпускает мою руку и делает шаг назад. Я чувствую, как его пальцы на мгновение сжимаются чуть крепче, прежде чем отпустить. Он отходит к краю площадки и садится на один из тренировочных столбов. Его лицо спокойное, но я замечаю, как большой палец его правой руки нервно постукивает по колену. Я остаюсь один перед тоу-саном. Между нами расстояние около пяти метров. От Таджимы исходит давящая аура, из-за чего он кажется мне слишком большим. Не только физически, но и морально. Его грозный, буквально испепеляющий взгляд направлен на меня. — Начнём с уклонений, — произносит тоу-сан. Он опускает руку к поясу и достаёт три тупых деревянных сенбона. Они тренировочные. Мадара показывал мне их во время тренировок однажды. — Правила простые, — продолжает он. — Я бросаю, ты уворачиваешься. Если попаду больше трёх раз из десяти, считай, что ты провалился. Три из десяти. Значит, допускается три попадания. Семь раз нужно уклониться. — Готов? — спрашивает он. — Да. Тупой сенбон свистит в воздухе раньше, чем я успеваю закончить слово. Тело реагирует быстрее головы. Ноги, привыкшие за два месяца к ежедневным отработкам, сгибаются в коленях, и корпус уходит вправо. Сенбон проносится мимо левого уха с неприятным шипением. Слышу, как он глухо втыкается в землю позади меня. Гораздо быстрее, чем у Мадары на тренировках. Второй бросок. Ещё до того, как я успеваю выпрямиться. Ноги отталкиваются от земли, и тело смещается влево. Но сенбон идёт не в корпус, а ниже, в бедро. Приходится неуклюже отпрыгнуть назад. Баланс едва удаётся удержать: правая нога скользит по утрамбованной земле, и я качаюсь, раскинув руки. Но не падаю, умудрившись сохранить равновесие. Третий. На этот раз тоу-сан меняет траекторию. Бросок идёт не прямо, а с лёгким подкручиванием. Сенбон слегка заворачивает дугой, и я понимаю это слишком поздно. Тело уходит вправо, но деревянная игла чиркает по рукаву. Первое попадание. Тоу-сан не комментирует, а просто достаёт следующий. Четвёртый — уклоняюсь. Пятый — уклоняюсь, хоть и едва. Шестой — тоже мимо, но я чувствую, как дыхание начинает сбиваться. Лёгкие маленького тела не рассчитаны на такую интенсивность. Сердце колотится где-то в горле. Седьмой — попадание в плечо. Тупой конец сенбона ощутимо впечатывается в мышцу, и от неожиданности я шиплю сквозь зубы. Восьмой — уклоняюсь. Девятый — уклоняюсь. Десятый. Тоу-сан замирает. Сенбон уже в пальцах, но он не бросает, лишь смотрит на меня. Секунду, две. Я стою в стойке, чуть согнув колени, тяжело дыша. Пот катится по вискам. Бросок. Этот оказывается быстрее всех предыдущих. Настолько, что на мгновение, мне кажется, будто воздух вокруг дрогнул. Тело реагирует на чистом инстинкте, который Мадара два месяца вбивал в мои мышцы. Корпус скручивается, правая нога уходит назад, и сенбон проносится мимо, пролетев в паре сантиметров от щеки. Мимо. Два попадания из десяти. Я выдыхаю. Ноги мелко подрагивают, но я стою. Тело не подводит, и я мысленно благодарю Мадару за каждую минуту, проведённую на этой чёртовой площадке. Тоу-сан же просто убирает оставшиеся тренировочные иглы обратно за пояс. — Теперь меткость, — бросает он и указывает рукой на деревянный столб, что стоит в двадцати шагах от нас. На нём нарисована грубая мишень: несколько концентрических кругов, выцарапанных по дереву. Я подхожу к ящику и беру четыре сюрикена. Разворачиваюсь к столбу. Расстояние для меня кажется огромным. Старший обычно ставил мишень ближе, метров на пять-шесть, не больше. Двадцать шагов для меня уже серьёзно. Да и не только для меня. Я бросаю мимолётный взгляд на Мадару и вижу, как с силой сжимаются его губы, вытягиваясь в тонкую линию. Делаю тихий выдох. Что ж, выбора у меня всё равно нет. Первый сюрикен ложится в пальцы правой руки. Указательный вдоль грани, большой — снизу. Хват, который Мадара заставлял меня отрабатывать до тех пор, пока подушечки пальцев не начинали стираться в кровь. Замах и бросок. Сюрикен пролетает дистанцию и с глухим стуком впивается в столб. Чуть левее центра, примерно второй круг от середины. Второй. На этот раз стараюсь скорректировать, чуть довернуть кисть и выпустить на долю секунды позже. Стук. Уже ближе к центру. Почти на границе внутреннего круга. Третий — попадание прямо в центр. Лезвие входит точно в выцарапанную точку. Четвёртый. Снова чуть левее, второй круг. Три из четырёх оказываются в зоне точного попадания. Один — в яблочке. Я опускаю руку. Пальцы слегка саднят. Тоу-сан молча подходит к столбу и осматривает попадания. Проводит большим пальцем по засевшему в центре сюрикену. Затем оборачивается. — Неплохо, — он едва заметно кивает, но его слова звучат сухо. Я снова ловлю быстрый взгляд Мадары с края площадки. Старший еле заметно кивает мне, и уголок его губ чуть дёргается вверх. Но лицо тут же возвращается к серьёзному выражению. — Теперь, — тоу-сан выдёргивает сюрикены из столба и возвращается ко мне. — Подвижная цель. Он убирает оружие обратно в ящик, затем выпрямляется и расправляет плечи. — И твоей целью буду я, — говорит он. Мне требуется несколько секунд, чтобы обработать сказанное. — Тоу-сан... — голос Мадары раздаётся с края площадки. Он спрыгивает со своего места и встаёт на ноги. — Может, лучше я... — Сядь, — бросив быстрый и косой взгляд в сторону старшего, рычит Таджима. Мадара поджимает губы, но подчиняется и садится обратно. Его постукивание большим пальцем по колену становится быстрее. — У тебя будет четыре попытки, — снова обращается ко мне тоу-сан, кивнув в сторону ящика. — Я буду двигаться, а твоя задача попасть в меня хотя бы раз. Я киваю и подхожу к ящику. Достаю четыре тренировочных и затупленных сюрикена. Они чуть легче настоящих, потому что края стёсаны и утолщены. Хоть что-то. Легче будет бросать. Во всяком случае, мне так кажется. Ведь моя цель теперь не деревянный столб, который покорно стоит на месте, а человек. И не просто человек, а глава клана Учиха. Тоу-сан отходит от меня на десять шагов. Встаёт в свободную позицию: руки опущены, ноги чуть шире плеч. Замечаю, как он расслаблен. — Бросай сразу, как будешь готов, — произносит он приказным тоном. Выдохнув, беру первый сюрикен. Прицеливаюсь и бросаю. Сюрикен вращается, рассекая воздух. Он летит ровно, не меняя траектории. Тоу-сан лениво отклоняет корпус вправо. Сюрикен пролетает мимо его плеча и падает в грязь позади него. Он даже не переступил с ноги на ногу, а просто качнулся. Второй бросок. Стараюсь скорректировать и кидаю чуть правее, с расчётом на его уклон. Тоу-сан делает один шаг в сторону, и сюрикен снова уходит в пустоту. На его лице нет ни тени напряжения. Он двигается привычно и рефлекторно, так, будто ходит по комнате, обходя мебель. — Так и будешь играться? — строго произносит Таджима. — Сосредоточься. Я молча поджимаю губы, стискивая за ними зубы. Не отвечая ему, приготовившись к третьей попытке. Третий. Я пытаюсь поймать момент, когда его нога отрывается от земли, и бросаю в межшаговый интервал. В теории, в этой фазе сменить направление сложнее. Мадара рассказывал мне об этом. Тоу-сан просто... ускоряется. Его корпус размывается на долю мгновения, и сюрикен влетает в пустое место, где он стоял секунду назад. Снова мимо. Три из четырёх потрачены, а у меня остаётся только одна попытка. Я сжимаю последний сюрикен в руке и чувствую, как пот уже скользит между пальцами. Тоу-сан стоит спокойно и непоколебимо в нескольких метрах. Я замираю. Думаю. Мадара часто говорил, что если не можешь попасть в тело, то попади в пространство, через которое тело должно пройти. Нужно постараться считать движения и только тогда снова попытаться попасть. Тоу-сан стоит, чуть развернувшись правой стороной ко мне. Его опорная нога — левая. Значит, естественное уклонение пойдёт вправо. Это быстрее, потому что правая нога свободна и первой среагирует. Так было все три раза до этого. А что, если не дать ему этого сделать? Я делаю короткий шаг вперёд. Замечаю, как тоу-сан рефлекторно отслеживает это глазом. И в этот момент бросаю. Но не туда, где он стоит, а туда, куда он уйдёт. Вправо. На полметра правее его текущей позиции. Сюрикен со свистом уходит в полёт. Тоу-сан, отследив бросок, качается вправо, как и все три раза до этого. И на долю секунды замирает. Его глаз расширяется. Сюрикен пролетает в паре сантиметров от его лица. Тупая кромка чиркает по скуле, оставляя на коже тонкую красноватую полосу. Тоу-сан замирает на месте. Поднимает руку и проводит пальцами по щеке. Смотрит на подушечки. Крови почти нет, так как тренировочный сюрикен слишком тупой, чтобы порезать. Но есть розовая, едва заметная ссадина. Тишина. Я стою, тяжело дыша, и чувствую, как колени начинают предательски подрагивать. Четыре броска подряд, после уклонений от десяти сенбонов и упражнений на точность. Мои мышцы горят, а лёгкие, кажется, уменьшились вдвое. Однако я всё ещё стою. Тоу-сан опускает руку и смотрит на меня. В этот момент в голове проносится мысль, от которой внутри становится одновременно горько и досадно. «Вот сейчас бы пригодилась паста...» Один обработанный сюрикен, и даже тоу-сан с его рефлексами почувствовал бы на себе эффект. Неполный, конечно. Особенно с такой ссадиной, но это помогло бы ненадолго выбить его из строя. Но… Мадара взял с меня слово: никому не показывать и не рассказывать. Ни тоу-сану, ни братьям, ни тем более на проверке. Пока что. Я стискиваю зубы и давлю эту мысль. Загоняю её куда-то вглубь. Ладно. Придётся обойтись тем, что есть. — Хитро, — наконец произносит тоу-сан, и его голос возвращает меня на площадку. Он опускает руку от щеки и смотрит на меня. — Научился читать движения? Это хорошо. Для твоего возраста, даже очень. Это, пожалуй, самая длинная похвала, которую я от него слышал. Но интонация остаётся всё той же. Холодной и спокойной. Не успеваю ответить, как тоу-сан делает шаг вперёд. Потом ещё один. Его расслабленная поза меняется. Плечи опускаются ниже, центр тяжести смещается. Руки, которые всё это время были скрещены на груди или опущены вдоль тела, теперь разводятся чуть в стороны. Он идёт ко мне. — Теперь посмотрим, — в его голосе появляется нотка какого-то интереса. — Как ты уворачиваешься от того, кто быстрее тебя. Он разгоняется. Его первый удар открытой ладонью в грудь. Я вижу, как его рука начинает движение, вижу, как плечо разворачивается. И даже успеваю среагировать, но только потому, что тело снова двигается быстрее мысли. Колени сгибаются, корпус скручивается влево. Ладонь тоу-сана проходит мимо. Ветер от удара бьёт в щёку. Второй удар приходится снизу, подсечка ногой. Я неуклюже подскакиваю, словно лягушка, оттолкнувшись обеими стопами. Его голень проходит под моими ногами, и я приземляюсь на полсекунды раньше, чем теряю баланс. Но тоу-сан уже рядом. Третий удар. Ребро ладони идёт сверху вниз, к плечу. Я отшатываюсь назад, но недостаточно быстро. Его пальцы цепляют ткань рукава, и меня тянет вперёд. Раскрутившись, вырываюсь и делаю два коротких шага назад. Сердце бьётся так, что в ушах звенит. Тоу-сан останавливается. Его дыхание ровное. Он даже не вспотел. — Неплохо, — снова это слово. — Рефлексы есть. Скорость слабая, но для твоего возраста вполне... Он не договаривает. Вместо этого просто кивает, и мне кажется, что в его единственном видимом глазе мелькает нечто вроде удивления. — Хорошо, — он выпрямляется. — Последнее. Внезапно его руки складываются. О нет. Это ведь не то, о чём я думаю? Его руки складываются в печати. У меня плохое предчувствие. Очень, очень плохое. Я уже изучал дзюцу. Точнее, пытался это делать. Однако попытки не увенчались успехом, а Мадара сказал, что для тренировок мне пока рано этим заниматься. Во всяком случае сейчас. Поэтому последовательности, которые тоу-сан складывал, я не знал. Точнее, знал лишь несколько из них. Но дело было не только в этом. Скорость, с которой двигались руки тоу-сана, была просто нечеловеческой. Я не успевал даже разглядеть одну печать, как за ней тут же появлялась следующая. Но, кажется, я догадываюсь, что сейчас произойдёт. Как только он подносит пальцы к губам, я понимаю, что моё предчувствие не обмануло. Катон. Грудная клетка тоу-сана расширяется. Он делает глубокий вдох, и даже на расстоянии я слышу, как воздух с шипением заполняет его лёгкие. — Катон, — его голос приглушён, потому что он говорит сквозь зубы, через сложенные пальцы. — Гокакю но дзюцу. Шар огня вырывается из его рта. Он небольшой. Не тот чудовищный столб пламени, который в манге сносил целые стены. Это скорее сфера размером с голову взрослого человека. Может, чуть больше. Однако летит она прямо на меня! И даже этот «небольшой» шар несёт с собой волну жара, которая обдаёт лицо ещё до того, как он преодолевает половину расстояния. Воздух вокруг него дрожит и плывёт. Трава на земле, мимо которой он проходит, мгновенно скручивается и чернеет. Ноги. Нужно двигать ногами. Но они не двигаются! Мышцы бёдер горят от двух месяцев тренировок, сжатых в один день. Колени, которые держали стойку, уворачивались от сенбонов, приседали при бросках, уходили от ударов тоу-сана, они… Они просто не хотят слушаться! Не отказывают полностью, но дрожат так мелко и часто, что команда из мозга тонет где-то между нервными окончаниями и мышечными волокнами. Огненный шар приближается. Три метра. Два. Я чувствую, как жар начинает жечь кожу на лице. Глаза рефлекторно щурятся. «Двигайся». Полтора метра. «Двигайся!» Тело не слушает, ноги подгибаются. Но не в сторону, а вниз. Они просто сдают, и я начинаю оседать. И в этот момент мир перед глазами размывается. Что-то тёмное и тёплое перекрывает обзор. Сильные руки обхватывают моё тело и рывком отрывают от земли. Спина впечатывается в чью-то грудь, а ветер свистит в ушах. Огненный шар ударяет в землю ровно на том месте, где я стоял секунду назад. Вспышка, а за ней хлопок. Столб горячего воздуха подбрасывает пыль и камешки. Ощущаю спиной, как грудная клетка того, кто держит меня, вздрагивает от удара воздушной волны. Мы приземляемся в нескольких метрах от места удара. Руки, что держат меня, не разжимаются. Пальцы сжимают мою одежду так крепко, что ткань трещит. — Ты с ума сошёл?! Голос Мадары. Я слышу его грудной клеткой, потому что он кричит, прижимая меня к себе. Низкий и рваный крик, вибрирующий от ярости, проходит через его рёбра, прямо в мою спину. — Это катон! — он выпрямляется, и я чувствую, как его тело буквально вибрирует от напряжения. — Катон на двухлетнего ребёнка?! Да что с тобой не так?! Мадара стоит, прижимая меня одной рукой к своей груди, а вторую, выставив перед собой ладонью вперёд, словно готов в любую секунду прикрыть нас от следующей атаки. Тоу-сан стоит напротив, но он не отвечает. Он вообще не реагирует. Ни на крик Мадары, ни на его обвиняющий жест, ни на злость в его голосе. Таджима просто... смотрит. Кажется, я замечаю его реакцию первым. Видимо, потому, что я единственный, кто в этот момент не кричит и не задыхается от адреналина. Мой мозг, пусть и в полуобморочном состоянии, просто продолжает фиксировать детали. Тоу-сан стоит неподвижно, его скрещенные на груди руки опущены. Пальцы, которые только что складывали печати, застыли в воздухе. Рот слегка приоткрыт. Совсем чуть-чуть, но для человека, который обычно держит челюсть сомкнутой, это странно. А его глаз широко распахнут. Зрачок слегка сужен. Он ошарашенно смотрит на Мадару. — Ты вообще меня слышишь?! — продолжает реветь старший. — Отвечай! Тишина. Тоу-сан не моргает и не двигается. Его взгляд зафиксирован на лице Мадары, и я вижу в нём потрясение. Почему-то мне становится не по себе. Мадара всё ещё тяжело дышит, всё ещё прижимает меня к себе, и я чувствую, как его сердце бьётся. Он выжидает ответа, но вместо него получает только этот странный, застывший взгляд. — Тоу-сан..? — голос Мадары чуть сбивается. Слышу в его тоне, как ярость начинает уступать замешательству. — Что..? Я перевожу взгляд с отца на Мадару, несколько раз сморгнув. И, наконец, я понимаю, в чём причина такой реакции тоу-сана. Его глаза. Радужка больше не чёрная, она… Красная. Ярко-красные глаза с отчётливым рисунком. Один томоэ в каждом, похожий на каплю чернил. Но он есть. Шаринган. — М-Мадара? — выдавливаю я. Мой голос звучит хрипло и тихо. В горле пересохло, но в абсолютной тишине, что повисла над площадкой, даже шёпот кажется громким. Мадара вздрагивает. Его бешеное сердцебиение, которое я чувствую через его грудную клетку, на мгновение сбивается. Он неохотно опускает вытянутую руку и смотрит на меня. Ярость ещё не успела его полностью отпустить. Брови нахмурены, ноздри раздуваются, а на скулах перекатываются желваки. — Что? — бросает он нервно. — Ты в порядке? Ранен? Где-то..? — Твои глаза, — перебиваю его. Ладонь, которая держит меня, каменеет. — Что..? — переспрашивает он, и на мгновение ярость полностью стирается с его лица. Я поднимаю руку и указываю пальцем на его лицо. — Твои глаза, — повторяю тише. — Мадара. Они... красные. Мадара замирает. Его губы приоткрываются. Потом закрываются. Потом снова приоткрываются. — Что..? — повторяет он в третий раз. Только теперь его голос звучит тихо и растерянно. Он ослабляет хватку и отпускает меня. Правая рука медленно опускается к бедру. Пальцы скользят по кобуре, нащупывают рукоять куная. Мадара подносит лезвие к лицу. Его глаза начинают расширяться, как только он видит в отражении куная своё собственное лицо. Оружие в руке слегка дрожит. Таджима же по-прежнему стоит на месте, но выражение его лица уже изменилось. Шок, который сковал его несколько секунд назад, начинает уступать чему-то вроде понимания и гордости. Я замечаю, как уголки его губ дрогнули, а в единственном видимом глазу блеснуло что-то яркое. Затем по площадке прокатывается его смех. Он длится недолго, но после того как тоу-сан успокаивается, на его лице остаётся весёлость. — Отлично, — в тоне Таджимы, наконец-то, появляется радость. — Я знал, что ты меня не подведёшь, Мадара, — он бросает усмешку. — Что ж, наконец-то, в нашей семье и у тебя открылась сила Учих… Он выдержал несколько секунд паузы, прежде чем развернуться в сторону тропинки, что вела к тренировочному полю. — Меня всё устраивает, — добавил он, двинувшись обратно в сторону дома. — Продолжай в том же духе. Теперь я действительно, — Таджима бросил быстрый взгляд на Мадару. — Могу на тебя положиться.