Не буди во мне зверя

      Утро пахло сырой землей и тошнотворно-сладким духом лилий. Этот запах — запах официальной скорби — забивал ноздри, оседал на языке приторной пленкой, от которой хотелось отплевываться.       Я стоял у запотевшего окна в своей спальне, пока Роуз, шмыгая носом, дрожащими пальцами пыталась застегнуть на мне жесткий, накрахмаленный до состояния картона воротничок.       — Не вертись, Джеймс, — шепнула она, смаргивая слезу. — Ты должен выглядеть идеально.       Я замер, послушно подняв подбородок.       Внутри меня было странно тихо. Никакого раздвоения, никаких споров с самим собой. Была лишь свинцовая, придавливающая к земле тяжесть. Я, взрослый пятидесятилетний мужик, проживший одну жизнь и видевший сотни смертей, сейчас чувствовал, как меня накрывает цунами совершенно детского, беспомощного горя. Это были не чужие эмоции, подсмотренные в кино, — это были мои эмоции. Память тела и память души сплавились воедино в горниле той ночи.       Перед глазами, перекрывая унылый серый пейзаж за окном, вспыхнула картинка. Живая, теплая.       Библиотека. Вечер. В огромном камине уютно трещит сухая вишня. Отец сидит напротив меня за шахматным столиком, крутит в пальцах белую пешку. Он не улыбается, он был серьезен.       — Ты снова бросаешься в атаку, не прикрыв тылы, сын, — его голос густой, спокойный, обволакивающий. — Смотри на доску шире. Жизнь — это не кавалерийский наскок с шашкой наголо. Иногда нужно отдать фигуру, даже сильную, чтобы сохранить позицию. Это называется гамбит. Осознанная жертва ради стратегической победы.       Он ставит пешку под удар моего коня. Я радостно рублю её, не замечая, что тем самым открываю своего короля под удар его ферзя.       — Ты добрый, Джеймс, — говорит он, глядя мне в глаза с какой-то щемящей, пророческой грустью. — Но мир жесток. Учись видеть угрозу до того, как она нанесет удар. Иначе тебя съедят.       Теперь съели его. А я остался один на один с доской, полной черных фигур. И мне предстояло играть за двоих.       *****       Церковь Колд-Лейк, приземистое деревянное здание с крестом, трещала по швам. Казалось, сюда набилась вся провинция.       Воздух внутри можно было резать ножом. Он сгустился от дыхания сотен людей, запаха дешевого табака лесорубов, ладана и тяжелого, дорогого парфюма городской знати.       Я стоял в первом ряду, рядом с матерью, прямой как струна.       Толпа делилась на два лагеря. Граница была невидимой, но осязаемой. Слева жались местные. Фермеры с обветренными лицами, их жены в выцветших платьях, рабочие с лесопилки. Они плакали. Тихо, искренне. Для них Джон Хоулетт был защитником, тем, кто давал работу и хлеб. Они потеряли опору.       Справа же... О, справа стояла стая.       Господа в безупречных фраках, дамы под черными вуалями. Дельцы из Эдмонтона, партнеры по бизнесу, какие-то четвероюродные дядюшки. Они стояли группами, переминаясь с ноги на ногу, и напоминали воронов, высматривающих падаль.       Они подходили к нам конвейером. Скорбные маски, заученные фразы, липкие рукопожатия.       — Какая невосполнимая утрата... — Он был истинным столпом общества... — Элизабет, дорогая, мужайтесь, Господь забирает лучших...       И тут же, не меняя елейного тона, начинали ввинчивать матери в уши ядовитые крючки:       — Если вам понадобится помощь с разбором бумаг, я к вашим услугам... — Управление таким огромным поместьем — непосильный груз для хрупкой женщины, подумайте о доверительном управлении... — Рынок леса сейчас так нестабилен, возможно, стоит продать доли...       Я скосил глаза на мать.       Она держалась. Бледная до синевы, с абсолютно сухими, стеклянными глазами, она кивала, как механическая кукла с севшей пружиной. Но я видел, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих платок. Мой вчерашний жесткий урок не прошел даром.       Я вспомнил, как загнал её в угол в гостиной, когда она попыталась снова уйти в истерику. Я говорил жестко, безжалостно, потому что жалеть сейчас — значило убить.       — Мама, смотри на меня! Завтра они придут. Стервятники. Они будут улыбаться, целовать тебе руки, но они хотят одного — разорвать наследство на куски. Если ты подпишешь хоть одну бумагу, твой будущий ребенок родится в нищете! Ты хочешь, чтобы он голодал?       Она тогда сжалась, испуганно прикрыв живот руками: — Нет... Господи, нет... — Тогда молчи. Кивай, ссылайся на горе, падай в обморок, но ничего не обещай и ничего не подписывай. Твой единственный союзник сейчас — это я. Тот самый «монстр», которого ты боишься. Но я — твоя кровь. Твоя семья. И я единственный, кто не даст тебя в обиду.       И сейчас она играла свою роль. Роль безутешной, но недоступной вдовы, огражденной стеной траура.       — Джеймс... — мягкое, почти невесомое касание к плечу.       Я вздрогнул, резко выныривая из омута мыслей. Роуз. Она стояла рядом, маленькая, незаметная в своей серой форме служанки. Её глаза превратились в красные щелочки от слез.       — Ты застыл, — шепнула она едва слышно. — Иди. Попрощайся. Все смотрят.       Я огляделся. Гул в церкви стих. Сотни глаз буравили мне спину, прожигая сюртук. Взгляды давили, как атмосферный столб. Жалость, праздное любопытство, жадность, холодный расчет. Они ждали…       Я сделал глубокий вдох и шагнул к открытому гробу.       И тут мой слух — дар и проклятие мутации — включился на полную мощность, реагируя на стресс. В наступившей тишине шепот, который для обычных людей сливался в неразборчивый гул, для меня распался на четкие, кристально ясные фразы.       Это было похоже на то, как если бы кто-то резко выкрутил громкость у радиоприемника, настроенного на волну человеческих пороков. Я слышал их всех.       — ...смотри, какой зажатый, бедный мальчик, совсем один, на кого он похож... — искренний, влажный всхлип какой-то фермерши.       — ...акции Северной железной дороги упадут к открытию биржи, помяни мое слово, — сухой, деловой шепот справа, похожий на шелест купюр. — Надо перехватить контрольный пакет лесопилок, пока вдова в прострации. Джон держал цены, но эта истеричная баба не потянет...       — ...симпатичный щенуля. Тяжелый подбородок, как у деда, порода видна, — женский голос, явно не молодой, оценивающий. — Ему двенадцать? Через пять лет это будет самая жирная партия в провинции. Луиза, выпрями спину! Нам нужно пригласить их на чай, как только закончится траур...       — ...земля в долине — это золотое дно. Если надавить…, можно выкупить за бесценок...       Голоса, голоса, голоса.       Мерзкая, липкая, грязная паутина. Они уже делили шкуру моего отца, пока его тело еще не остыло в земле. Они приценивались ко мне, как к племенному бычку на ярмарке.       «Твари», — подумал я с ледяным спокойствием, чувствуя, как внутри разгорается холодная ярость. Гнев исчез, уступив место чему-то темному, тяжелому и опасному. — «Я слышу вас. Я запоминаю каждого. Вы думаете, что я жертва? Ягненок? О, как вы ошибаетесь...»       Я подошел к гробу.       Он утопал в белых лилиях. Джон Хоулетт лежал на белом атласе, спокойный, величественный, как спящий король. Смерть разгладила морщины тревог, сделав его лицо моложе и строже. Руки сложены на груди — те самые большие, мозолистые руки, которые когда-то учили меня держать поводья.       Вокруг стоял дурманящий, тяжелый запах воска и увядающих цветов.       Я положил свою маленькую ладонь на его руку. Через плотную ткань сюртука пробивался абсолютный, космический холод. Твердая, как мрамор.       И тут плотину прорвало. Взрослая циничная выдержка треснула, выпуская наружу живую, кровоточащую боль двенадцатилетнего сына, потерявшего отца. Горло перехватило спазмом, словно удавкой.       — Папа... — прошептал я. Голос дрогнул, сломался и сорвался на хрип.       По щекам потекли слезы — горячие, злые, соленые. Я позволил им течь. Я не стал их вытирать. Пусть видят. Пусть думают, что я слабый, сломленный мальчик. Пусть расслабятся. Недооценка противника — первый шаг к поражению.       Я наклонился ниже, почти касаясь губами его ледяного лба, и зашептал так быстро и тихо, что услышать мог только он:       — Прости, что не спас. Я не успел... Но я обещаю тебе. Слышишь? Я даю слово мужчины. Я не позволю этим шакалам растащить твой дом по кирпичику. Я позабочусь о маме. И о мелком, который родится. Никто не тронет их.       Я сжал его холодную руку.       — Я стану сильным. Таким сильным, что ты бы мной гордился. Или ужаснулся. Но семья выживет. Любой ценой.       Меня трясло мелкой дрожью. Это выходила боль — та черная жижа страха и одиночества, копившаяся годами в душе Джеймса.       — Спи спокойно, папа. Твоя партия окончена. Теперь мой ход. И я переверну эту чертову доску.       Я выпрямился. Резко.       Слезы все еще текли, но лицо уже закаменело. Я медленно, сектор за сектором, обвел взглядом притихшую толпу. Сквозь пелену слез я смотрел на эти лощеные лица, на жадные, бегающие глаза, на фальшивые, сочувственные улыбки. Я запоминал их. Каждого.       «Смотрите», — мысленно сказал я им, посылая этот посыл как ментальный удар. — «Запоминайте этот день. Сегодня вы хороните доброго Джона Хоулетта. Но вы даже не подозреваете, что разбудили на его могиле».       *****       — Фу-у-ух... Наконец-то.       Последний экипаж, жалобно скрипнув рессорами под весом чей-то необъятной задницы, скрылся за коваными воротами поместья, увозя с собой шлейф дешевой пудры, перегара и фальшивого сочувствия.       Этот «пир во время чумы» наконец-то закончился.       Всю неделю, прошедшую после похорон, наш дом напоминал проходной двор в портовом борделе. Делегации шли одна за другой, нескончаемым потоком. Соседи, которых я не видел никогда, родственники из глуши, забытые деловые партнеры — все вдруг вспомнили о «бедной Элизабет» и «бедном мальчике» и считали своим долгом приехать, чтобы «выразить сожаление». А заодно пожрать на халяву, выпить дорогого вина из погребов Джона и вынюхать своим длинным носом, насколько все плохо и скоро ли мы пойдем по миру.       Достали, ироды.       Я стоял в пустом холле, сжимая в руке носовой платок, который мне уже не был нужен, и чувствовал, как внутри, в районе солнечного сплетения, закипает темная, густая, как нефть, злость.       Снова этот позыв.       Ярость теперь накатывала не волнами, а целым цунами, сметающим все предохранители. Похоже, мутация перекрутила мне не только тело, но и эндокринную систему, выкрутив ручку «агрессия» на максимум. Я превратился в ходячую пороховую бочку с зажженным фитилем. За эти дни я раз пять едва сдержался, чтобы не вскрыть глотки некоторым особо наглым мудакам, которые слишком навязчиво лезли с советами или пытались по-отечески потрепать «сиротку» по щечке.       Особенно отличился один кадр. Мистер Пигготт.       Жирный ублюдок. Даже фамилия у него говорящая — свиная. Управляющий директор отцовских лесопилок. Потная, лоснящаяся туша в плохо сидящем сюртуке, с бегающими глазками-бусинками, утонувшими в сале. Этот урод владеет десятью процентами акций нашего бизнеса и, похоже, решил, что смерть Джона Хоулетта — это его звездный час, билет в высшую лигу.       Я видел, как он себя вел. Хищник, почуявший запах крови. Сначала эта тварь начала подкатывать свои мелкие яички к Роуз, зажимая девчонку по углам, пока я не вмешался, «случайно» наступив ему на ногу. А потом, осмелев от безнаказанности и виски, он переключился на матушку. Нависал над ней, дышал перегаром и шептал что-то своим масляным, вкрадчивым голосом про «тяжелую женскую долю», «необходимость твердой руки» и «сильное мужское плечо».       — У-у-у, морда... — прошипел я сквозь зубы, сжимая кулаки так, что кожа натянулась до белизны, а ногти впились в ладони. — Ты у меня первый в списке на вивисекцию. Я тебе устрою такое «сильное плечо», что ты собственными кишками подавишься, хряк.       Так. Стоп. Тормози.       Я сделал глубокий вдох, считая до десяти и силой воли загоняя Зверя обратно в клетку. Лязг засова в мозгу. Не время. Эмоции сейчас — непозволительная роскошь. Сорвусь — проиграю. Убью его — сяду или сбегу в лес, оставив мать и Роуз на растерзание.       Нужно выдохнуть и решить, что делать дальше. Стратегические наметки есть, но тактики — ноль. А моя «чуйка» — теперь уже не метафизическая, а вполне физиологическая — отчетливо сигналит: проблемы не просто на пороге, они уже выбивают дверь. И они будут посерьезнее, чем один жирный, похотливый управляющий.       Я развернулся и решительным шагом направился в святая святых — кабинет отца.       В полумраке коридора мелькнула тень с подносом.       — Жаннет! — окликнул я негромко.       Девушка вздрогнула так, будто я в неё выстрелил, и чуть не выронила ношу — серебряный кофейник. Это была одна из двух новых служанок, которых Элизабет, очнувшись от ступора, наняла пару дней назад в Колд-Лейк.       — Да, м-молодой господин! — Жаннет попыталась изобразить книксен, но запуталась в юбках и чуть не клюнула носом в паркет.       Я мысленно хмыкнул. Муштра мамы в действии. Элизабет даже в трауре не забывала строить персонал. «Хоть и деревенщины, но кто-то должен следить за хозяйством», — заявила она, принимая их на испытательный срок.       По девушке было видно, насколько она задерганная. Красные руки, испуганный взгляд. А этот книксен... Палец на отсечение даю, до прихода сюда она знала только, с какой стороны к корове подходить.       Хотелось сказать ей по-человечески: «Расслабься, подруга дней моих суровых, прорвемся», но статус «юного хозяина» обязывали держать дистанцию. Демократия здесь не в чести.       — Я буду работать в кабинете отца, — бросил я, проходя мимо, не сбавляя шаг. — Организуй мне кофе. И выпечки. Много. Мясных пирогов побольше, сэндвичей с говядиной, сыра, но и сладких булочек тоже тащи — всё, что есть на кухне съедобного.       — Да, молодой хозяин, всё будет исполнено! — пискнула она и рванула в сторону кухни, стуча каблуками так, будто за ней гналась стая волков.       Я проводил её взглядом, и мой желудок тут же отозвался требовательным, болезненным спазмом, похожим на удар ножом.       Вот еще одна проблема. Глобальная.       Я постоянно хочу есть. Даже не так — ЖРАТЬ.       Мой метаболизм разогнался до каких-то космических скоростей. Я стал биологической топкой, в которую нужно постоянно кидать уголь в виде белков и углеводов. За эту неделю я набрал килограммов пять, а то и семь. И это был не жир. Это была чистая, плотная мышечная масса. Я вырос на пару сантиметров. Рубашки трещали в плечах, швы на спине готовы были лопнуть при резком движении, брюки стали коротки и тесны в бедрах. Голод стал моим постоянным спутником, второй тенью, злым демоном. Видно, моя мутация раскрывается на полную, перестраивая этот тщедушный, болезненный организм в совершенную машину для выживания.       И еще одна вещь, от которой захватывало дух и кружилась голова.       Тренировки.       Всю неделю, чтобы сбросить напряжение и хоть как-то укротить агрессию, я запирался в комнате и начинал работать. Отжимания, приседания, скручивания на пресс. Сотня, две, три... Я мог бы продолжать до утра. Я просто не устаю. Молочная кислота не накапливается, мышцы не забиваются. Они восстанавливаются мгновенно, прямо в процессе работы, и, что самое интересное, не к исходному состоянию, а с запасом прочности. Гиперкомпенсация в режиме реального времени. Будто тело само понимает: «Ага, нагрузка выросла, нужно укрепить каркас, нарастить волокна, уплотнить кости». Никакой боли утром. Мой организм всегда на пике формы.       Я толкнул тяжелую дубовую дверь.       Кабинет встретил меня тишиной, полумраком задернутых штор и запахом старой кожи, книжной пыли и призраком отцовского трубочного табака.       Это было царство викторианской основательности. Темные панели из мореного дуба, массивные шкафы, забитые папками и гроссбухами, огромный глобус в углу и монументальный письменный стол.       Я вошел и сразу уперся взглядом в стену над камином.       Портрет деда. Абрахам Хоулетт.       По спине пробежал липкий холодок — привет от памяти маленького Джеймса. Внук боялся его до икоты, до ночных кошмаров. Абрахам был деспотом с глазами мертвой рыбы, человеком без души. Он презирал своего сына Джона за «мягкотелость» и излишнюю доброту, и откровенно гнобил «болезненного щенка» Джеймса, считая его ошибкой природы.       Умер он всего год назад. Удар. Сердце не выдержало собственной желчи и злобы.       Я посмотрел в нарисованные глаза старика, холодные и осуждающие.       — Ну привет, старый упырь, — буркнул я без тени страха, чувствуя, как детский ужас растворяется без следа. — Как там в аду? Жарковато? А я вот выжил. И скучать по тебе не собираюсь.       Я плюхнулся в отцовское кресло. Оно было мне велико, я в нем утонул, ноги едва касались пола, но сейчас это волновало меня меньше всего.       — Так. Приступим к вскрытию пациента, — пробормотал я, придвигая к себе высокую стопку бумаг.       Я начал разбирать завалы. Сначала юридические документы, потом личные записи Джона, счета, накладные.       Жаннет принесла еду — гору еды. Я жевал пирог с олениной, глотал куски, почти не чувствуя вкуса, запивал остывающим кофе и читал. Читал. Читал.       Час. Два. Три.       Цифры начали расплываться перед глазами. Дебет, кредит, амортизация, фрахт, маржинальность…       Я — врач. Высшей категории. Я знаю, как сшить сосуд толщиной с волос под микроскопом. Я знаю, как запустить остановившееся сердце. Я знаю латынь и фармакологию. Но эта чертова бухгалтерия девятнадцатого века была для меня как клинопись шумеров.       Я читал слова, понимал их смысл по отдельности, но не видел картины в целом. Я, как опытный диагност, видел симптомы болезни — вот тут явная дыра в бюджете, тут завышенны расходы на логистику, а вот тут деньги просто исчезают в никуда, как в черную дыру. Но я не понимал. Я не знал цен на лес, не знал законов рынка, не знал, кто из поставщиков лжет, а кто говорит правду.       Наконец, нервы сдали. Мозг закипел.       Я с глухим стуком уронил голову на стол, прямо на открытый гроссбух. Лоб коснулся прохладной, шершавой бумаги.       — Черт... — простонал я глухо в столешницу. — И как я должен во всем этом дерьме разобраться?!       Я резко поднял голову и посмотрел на портрет деда безумным взглядом.       — Нет, смысл я улавливаю! Я вижу, что нас обманывают! Я чую воровство! Но как?! Как именно они это делают?! Где схема?       Я откинулся на высокую спинку кресла и с силой потер лицо ладонями, пытаясь стереть усталость.       — В прошлой жизни я был хирургом, а сейчас я кто? Ребенок. Двенадцатилетний пацан с образованием домашнего учителя и знанием французской поэзии. Если я завтра приду к этим финансовым акулам вроде Пигготта и начну тыкать пальцем в небо, они меня сожрут, обглодают и косточки выплюнут. Они задавят меня терминами, законами и фальшивыми отчетами.       Надо срочно что-то придумать. Мне нужен мозг. Чужой, профессиональный, циничный мозг. Наемник, который разбирается в этом экономическом дерьме, знает законы джунглей и не побоится запачкать руки (фигурально, а может и нет), разгребая наши авгиевы конюшни. Мне нужен свой управляющий. Цепной пес.       Мой взгляд зацепился за край массивного стола. Там, в изящной плетеной корзинке, высилась гора нераспечатанной корреспонденции. Письма копились неделю, пока в доме царил траур.       — Нужно отвлечься, — пробормотал я, с отвращением отодвигая от себя проклятый гроссбух с пляшущими цифрами. — Почитаем чужие письма. Что может быть интереснее грязного белья? Отец уже точно не обидится, а мне полезно знать, чем дышал покойный.       Я придвинул корзину и вооружился ножом для бумаги. Тяжелое серебряное лезвие хищно блеснуло в свете лампы. Я почувствовал привычный, сладкий зуд в костяшках — Зверь одобрил выбор инструмента. Ему нравилось всё, что могло резать.       Я начал вскрывать конверты, работая быстро, небрежно.       Тут был полный пасьянс человеческого лицемерия. Официальные соболезнования от мэрии Эдмонтона (на дорогой гербовой бумаге, но с абсолютно шаблонным, мертвым текстом). Отчеты от церковных общин с елейной благодарностью за шефскую помощь и намеками на то, что «сиротам нужна поддержка». Счета, приглашения на благотворительные балы, которые теперь казались насмешкой.       Но были и сюрпризы. Перчинка в этом пресном бульоне.       Сразу пять конвертов пахли цветочными духами так ярко и приторно, что у меня зачесался нос. Я вскрыл один, и мои брови непроизвольно поползли на лоб.       — Ого... — вырвалось у меня. — А папаша-то был не промах.       Внутри лежал дагеротип. Дамочка в тугом, подчеркивающем пышную грудь корсете и панталонах с кружевными рюшами игриво закинула ногу на бархатный пуфик, демонстрируя лодыжку и часть икры. Взгляд томный, «с поволокой», рот полуоткрыт, поза, которую в этом веке считали верхом разврата.       Для моего двадцать первого века с его Pornhub-ом и доступностью любого контента это было уровнем детского утренника в монастыре. Наивно, смешно. Но для 1892 года? Это была порнография чистой воды. Hardcore.       Письма были под стать. Женщины, явно не отягощенные моралью, предлагали «дорогому Джону» утешение, ласку и себя в качестве тайных содержанок в обмен на скромное (и не очень) содержание.       Я хмыкнул, разглядывая фото пышногрудой блондинки.       — Скромненько, конечно, но прогиб засчитан. И почему мне только двенадцать?       Внезапно кровь прилила к щекам, сердце забилось чаще, а в паху предательски потеплело. Проклятые подростковые гормоны. Тело Джеймса, накачанное тестостероном мутанта, реагировало на картинку быстрее и примитивнее, чем мозг взрослого брал ситуацию под контроль.       — Тьфу, непотребство, — я с досадой, граничащей со злостью на собственную физиологию, отбросил фривольные картинки в сторону. — Не время для пубертата. У меня тут империя рушится, а не бордель открывается.       Я взял следующий конверт.       Плотная, качественная бумага. Тяжелая, кремового оттенка.       Вскрыл. Пробежал глазами по первым строкам. И замер, словно гончая, почуявшая след.       Письмо было датировано тем самым днем. День, когда Дог и Томас ворвались в наш дом.       Пока отца убивали, пока я умирал на ковре, этот человек сидел где-то в гостинице Ванкувера, макал стальное перо в чернильницу и писал живому Джону Хоулетту, не подозревая, что обращается к мертвецу.       Писал некто Альфред Крэйн. Почерк был ровным, летящим, с сильным нажимом — так пишут люди, которые знают себе цену.       «Глубокоуважаемый мистер Хоулетт!       Спешу сообщить Вам радостную весть. Вчера я получил диплом Уортонской школы бизнеса при Пенсильванском университете. Я закончил курс с отличием, став первым на потоке по специальности "Управление активами и корпоративные финансы".       Я никогда не забуду того дня, когда Вы, поверив в сына простого клерка, оплатили мое обучение. Вы дали мне не просто чек, сэр. Вы дали мне будущее. В каждом моем успехе — Ваша заслуга.       Я помню наш уговор. Я не прошу подачек и не ищу легких путей в Штатах. Я прошу чести отработать свой долг. Я прибыл в Ванкувер два дня назад, остановился в пансионе на Уотер-стрит и жду Вашего вызова.       Я готов приступить к работе немедленно. Мои знания, моя энергия и моя преданность принадлежат Вам.       С глубоким уважением, Альфред Крэйн».       Я задумчиво постучал ребром письма по столу. Тук-тук-тук.       Мертвая петля времени. Он предлагает свою преданность человеку, которого уже нет. Он ждет вызова от трупа.       — Кто же ты такой, Альфред Крэйн? — прошептал я. — И с чего отец решил вложиться в обучение какого-то парня аж в Америке? Внебрачный сын? Вряд ли, на отца совсем не похоже, да и тон письма слишком официальный. Скорее, Джон, как дальновидный делец, готовил себе смену. «Золотой кадр», выращенный с нуля. Инвестиция в мозги.       Плевать на причины. Важен результат.       Передо мной лежал готовый инструмент. Уортонская школа бизнеса — это элита. Это спецназ в мире финансов. Этот парень знает, как работает рынок, лучше, чем я знаю анатомию человека. И главное — он обязан нам. Он чувствует долг, моральное обязательство. Он голоден и жаждет работать.       Это был мой шанс. Мой «финансовый скальпель», которым я смогу вырезать опухоль воровства и взять компанию под контроль.       — Может и выгорит, — я хищно, совсем не по-детски улыбнулся портрету деда. — Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанское. А я планирую купаться в нем.       Я схватил чистый лист, макнул перо в чернильницу. Мой детский почерк все еще был корявым, но я старался выводить буквы жестко и четко.       «Мистер Крэйн.       У меня для вас плохие новости. Письмо, которое вы отправили отцу, прочитал я. Мой отец, Джон Хоулетт, погиб. Трагически и внезапно.       Я — его сын и единственный наследник, Джеймс Хоулетт. Я принимаю ваше предложение службы. Но условия изменились.       Империя отца нуждается в чистке и железной руке. Мне нужен не просто клерк для перекладывания бумажек, а цепной пес, управляющий, который разбирается в финансах лучше дьявола и не боится запачкать манжеты, разгребая наши авгиевы конюшни. Работы будет много, она будет сложной, грязной и, возможно, опасной.       Если ваши слова о долге и чести — не пустой звук, приезжайте. Если готовы подтвердить диплом делом — я жду.       И еще одно поручение. Первое испытание вашей компетентности.       Поместье опустело. Слуги разбежались из-за глупых суеверий. Мне нужен новый штат, и я не хочу нанимать местных сплетников. Пока вы в Ванкувере, наймите людей. Мне нужен дворецкий — молчаливый, исполнительный, способный держать дом в ежовых рукавицах. Мне нужен садовник, истопник, пара горничных и кухарка. Плачу на двадцать процентов выше рынка. Главное требование — профессионализм и отсутствие лишних вопросов. Привезите их с собой.       В конверте — 50 долларов. Это на наем лучшего экипажа, дорожные расходы и задаток для персонала. Не разочаруйте меня, мистер Крэйн.       Джеймс Хоулетт».       Я открыл потайной ящик стола, где отец хранил наличные на случай ЧП. Достал хрустящую, пахнущую типографией банкноту в 50 долларов. Огромные деньги для обычного человека. Годовое жалованье рабочего на фабрике.       Запечатав конверт сургучом с фамильной печаткой, я откинулся на спинку кресла и с хрустом потянул шею.       — Экономист есть. Осталось найти силу.       Взрослые, опасные дядьки с оружием, которым я могу доверять. Телохранители. Но не тупые деревенские вышибалы, которые разбегутся при первом выстреле или продадутся конкурентам (тому же Пигготту) за бутылку виски. Мне нужны профи. Люди, которые умеют молчать, стрелять и решать вопросы без лишнего шума. Люди войны.       И вот тут у меня были идеи.       Но для этого мне нужно было побыть детективом. Я оскалился, чувствуя, как внутри закипает азарт. Адреналин снова ударил в кровь, но теперь это была не слепая ярость зверя, а холодное, расчетливое предвкушение.       Несмотря на все проблемы, эта новая жизнь начинала мне нравиться. Она была острой на вкус, как кровь с перцем, и пьянящей, как чистая страсть. — Ну что, Холмс, — сказал я сам себе, глядя на запечатанный конверт. — Элементарно Джеймс. Пора выходить на охоту.