Не буди во мне зверя

      Я вынырнул из глубокой фазы сна мгновенно, рывком, будто кто-то невидимый дернул за леску. Никакой сонливости, никакой слабости.       Я сел на кровати, сбросив одеяло. Прохладный ночной воздух лизнул обнаженный торс, заставляя кожу покрыться мурашками, но холода я не чувствовал. Взгляд метнулся к каминной полке. В кромешной тьме стрелки часов светились для меня так же четко, как днем.       Час ночи.       «Час Быка». Или, в моем случае, «Час Волка». Тот самый пограничный момент, когда грань между мирами истончается, цивилизация засыпает, а истинные хозяева ночи выходят на тропу, чтобы рвать глотки зазевавшимся травоядным.       — Ну ты и пафосный ублюдок, Джеймс, — хмыкнул я в тишину, потирая переносицу. — «Час Волка»... Скажи еще «зов предков».       Но ирония была лишь защитной реакцией рассудка. Правда заключалась в том, что тело зудело. Буквально. Под кожей словно бегал ток высокого напряжения. Мышцы, перекачанные неестественным метаболизмом, требовали нагрузки, связки молили о растяжении, а легкие жаждали не спертого, пыльного воздуха спальни, а сырой, лесной свежести.       Зверь скребся изнутри. Ему было тесно в четырех стенах.       — Ладно, — выдохнул я, вставая с постели. Пол скрипнул, но я тут же перенес вес, заглушив звук. — Ночь не вечная. Пора выгулять пёсика, пока он не начал грызть мебель.       Я натянул широкие полотняные штаны — единственное, что не стесняло движений, — и подошел к окну. Третий этаж. Высота приличная, метров двенадцать. Для обычного человека — риск переломать ноги или свернуть шею. Для меня — легкая разминка.       Я бесшумно распахнул створку.       Ночь пахла влажной землей, озоном и прелыми листьями. Этот запах ударил в ноздри, как нашатырь, расширяя зрачки до предела.       Я выскользнул на карниз. Камень был холодным, влажным и шершавым под босыми ступнями. Секунда на оценку траектории, расчет коэффициента трения и углов.       Прыжок.       Я не падал — я тек вниз. Пальцы рук и ног впивались в микроскопические выступы кирпичной кладки с силой гидравлических клещей. Я двигался по вертикальной стене вниз головой, как гигантский геккон или паук. Перехват за водосточную трубу — металл жалобно, тонко скрипнул под моим весом, но выдержал, — рывок, скольжение по жестким лианам старого плюща.       Приземление вышло абсолютно беззвучным. Я спружинил ногами, гася инерцию, и коснулся влажной травы кончиками пальцев.       Тишина.       Я замер, превратившись в статую. Ноздри раздулись, втягивая воздух. Уши, казалось, начали поворачиваться, как локаторы.       В доме было тихо. Только на втором этаже, в крыле для прислуги, раскатисто храпела старая кухарка Марта, да где-то глубоко в подвале, в мешках с зерном, скреблась полевая мышь.       Никто не заметил. Отлично. Меньше всего мне нужно, чтобы суеверная прислуга, увидели, как молодой хозяин сигает из окон третьего этажа и бегает по стенам. В нашей глуши слухи — страшнее чумы. Увидят тень — придумают демона. А мне пока рано на костер.       Я черной тенью метнулся через внутренний двор, перемахнул через двухметровый каменный забор одним слитным движением — даже руки не понадобились, просто толчок ногами, — и растворился в черноте леса.       Кайф.       Стоило деревьям сомкнуться над головой, отрезая свет луны, как меня накрыло.       Я побежал. Сначала трусцой, разминая суставы. Потом быстрее. Ветки хлестали по лицу и голой груди, но я не чувствовал боли — мелкие царапины затягивались раньше, чем успевала выступить кровь.       Я вспомнил, как докатился до жизни такой. Это началось дня три назад. Моя «животная натура» перестала довольствоваться статичными отжиманиями в комнате. Приступы немотивированной агрессии, возникающие на пустом месте, требовали выхода. Тело просило действий. Ему нужно было бежать, прыгать, охотиться.       И вот я здесь.       Лес ночью для меня был не темным страшным местом из сказок братьев Гримм. Это был мой личный парк развлечений.       Луна, пробиваясь сквозь густые кроны редкими лучами, заливала всё призрачным серебром. Мое зрение переключилось в другой, нечеловеческий режим. Я не просто видел в темноте — я видел иначе. Палочки и колбочки в сетчатке работали с невероятной эффективностью. Контрасты были выкручены на максимум, тени стали прозрачными. Тепловые следы недавно пробежавшего зайца на тропе светились тусклым, угасающим оранжевым спектром. Я различал каждую иголку на сосне в ста метрах от себя, каждую трещину на коре.       А запахи...       О, это был целый мир, скрытый от людей. Cимфония.       Тысячи оттенков ударили в обонятельный центр мозга, рисуя трехмерную карту местности. Я чувствовал, как пахнет грибница под толстым слоем мха (сыростью, плесенью и землей). Чувствовал резкий запах лисьей норы (аммиак мочи и мускус). Чувствовал сладковатый, приторный дух гниющего валежника и острый, ментоловый, пробивающий до слез аромат сосновой живицы. Этот мир был объемным, насыщенным, живым. Я читал лес, как открытую книгу.       Слух тоже не отставал. Я слышал, как сова расправила крылья за полкилометра отсюда — мягкий, едва уловимый шелест перьев о воздух. Слышал, как личинка жука-короеда с хрустом точит ствол старого дуба. Слышал биение сердца полевки в густой траве. Тук-тук-тук-тук. Быстро, испуганно.       — Ха! — выдохнул я, ускоряясь.       Спать мне почти не требовалось. Три-четыре часа — и я свеж, как огурчик. Моя внутренняя батарейка заряжалась мгновенно. Я мог бы не спать трое суток и не капли не потерял бы в эффективности.       Мышцы разогрелись до рабочей температуры. Кровь, насыщенная кислородом и адреналином, бурлила, требуя большего.       — Пора, — прорычал я, чувствуя, как меняется анатомия шага. — К черту прямохождение. Это для слабаков.       Я упал на четвереньки.       Странно? Безумно? Возможно, для стороннего наблюдателя это выглядело бы как начало превращения в оборотня. Но для этого тела это было естественно, как дыхание. Центр тяжести сместился, позвоночник растянулся, став гибким, как стальной трос, руки стали вторыми ногами. Я рванул вперед галопом, отталкиваясь от земли всеми четырьмя конечностями, перепрыгивая через поваленные стволы, пролетая над оврагами.       Я чувствовал себя живым снарядом. Свобода! Дикая, пьянящая, первобытная свобода, от которой хотелось смеяться и выть на луну. Никаких жестких воротничков, никаких цифр в отчетах, никаких плачущих вдов и лицемеров в сюртуках. Только скорость, ветер в ушах и звериная мощь.       Вдруг я резко затормозил, взрывая когтями мох и оставляя в земле глубокие борозды. Инерция протащила меня еще пару метров.       Запах.       Резкий, тяжелый, кисловатый дух. Он висел в воздухе плотной, невидимой стеной, перебивая аромат хвои. Запах прогорклого жира, немытой шерсти, забродивших ягод и агрессии.       Я повел носом, втягивая воздух, раскладывая аромат на составляющие.       Медведь. Гризли. Самец. Крупный, матерый, уверенный в себе.       Я медленно подошел к огромной сосне. Кора была изодрана в лоскуты. Глубокие, грубые борозды сочились свежей янтарной смолой.       — Опаньки, — усмехнулся я, поднимаясь на ноги и проводя пальцем по рваному краю отметины. — Метки местного пахана. Территорию пометил, значит? Типа, «здесь босс я, и все самки мои»?       Зверь внутри меня мгновенно вздыбил холку. Чужой запах был не просто информацией. Это был вызов. Наглое оскорбление. На моей земле (а я уже считал этот лес своим) бродил другой хищник и заявлял свои права.       — Ну нет, косолапый, — прошептал я, и мои губы растянулись в широкой, глумливой ухмылке, обнажая слишком острые клыки. — Демократия кончилась.       Жар в предплечьях стал нестерпимым, требуя выхода.       СНИКТ!       Костяные лезвия вышли наружу с влажным, плотоядным звуком, тускло блеснув в лунном свете.       Я подошел к дереву вплотную. Размахнулся и ударил.       Мои когти вошли в промороженную древесину, как в теплое сливочное масло, намного глубже жалких медвежьих отметин. Щепки брызнули во все стороны шрапнелью. Я полосовал кору крест-накрест, в щепки уничтожая следы конкурента, оставляя свои — глубокие, ровные, смертоносные разрезы.       — Вот так, — удовлетворенно кивнул я, стряхивая кору с лезвий. — Знай наших.       Но этого было мало. Животный инстинкт, проснувшийся в древних отделах мозга, требовал полной, тотальной и безоговорочной победы. Доминации на всех уровнях чувств.       Я втянул когти и, давясь хулиганским смехом, расстегнул штаны.       — Прости, сосна, — хмыкнул я, доставая свой аппарат. — Но большая политика требует жертв.       Горячая струя ударила в иссеченную кору, смывая остатки мускусного медвежьего духа и заменяя его моим.       Я ржал в голос, стоя босиком в ночном лесу канадской глуши и отливая на вековое дерево. Александр Петрович, уважаемый хирург, завотделением, сгорел бы со стыда от такой картины. Но Джеймс Хоулетт был в диком восторге.       — Нюхай, пушистая жопа! — крикнул я в темноту, застегивая портки. — Удивишься, когда придешь проверять границы. Тут теперь новый шериф. И он ссыт выше тебя.       Энергия все еще бурлила, распирая грудную клетку. Земли было мало. Нужно было выше. К звездам.       Я присел, сжимаясь как стальная пружина перед спуском.       Рывок!       Я взлетел метра на три вверх, впиваясь когтями в ствол. Дерево дрогнуло от удара.       Я пополз вверх. Быстро, агрессивно, игнорируя гравитацию. Когти втыкались в дерево, удерживая мой вес играючи. Я чувствовал себя белкой-мутантом на стероидах. Ветки били по лицу, сухая хвоя сыпалась за шиворот, смола липла к рукам, но я лез всё выше и выше, туда, где мощный ствол истончался, превращаясь в шпиль.       Верхушка.       Я забрался на самую макушку, балансируя на качающейся от ветра ветке.       Вид отсюда открывался — закачаешься.       Подо мной простиралось море тайги. Бескрайний, волнующийся на ветру океан черных крон, залитый призрачным, мертвенным светом полной луны. Вдали, километрах в пяти, мерцали редкие, теплые огоньки ферм. Воздух здесь был другим — чистым, ледяным, разреженным. Он пьянил лучше любого коллекционного виски.       Я чувствовал себя королем мира. Маленьким, но всемогущим богом этой ночи.       Грудь распирало от избытка чувств. Мне нужно было выпустить это. Выкрикнуть свое существование в лицо вселенной.       Я широко раскинул руки, выпуская когти на полную длину — по тридцать сантиметров костяной смерти. Запрокинул голову к огромному, желтому, равнодушному диску луны.       — Ну, держитесь, охотнички, — прошептал я, чувствуя, как в горле рождается вибрация. — Сейчас вы у меня поседеете.       И я завыл.       Это был не жалкий собачий скулеж побитой дворняги. Это был низкий, мощный, вибрирующий вой, который начинался с утробного рокота в диафрагме и уходил в пронзительный ультразвук. В нем сплелись тоска по прошлой жизни, фантомная боль по отцу и дикая, необузданная радость обретения новой силы.       — А-У-У-У-У-У-У!!!       Звук полетел над лесом, отражаясь от стволов, пугая ночных птиц и заставляя все живое в радиусе мили вжаться в норы и замереть. Лес ответил мне абсолютной, почтительной тишиной.       Я выл и сам внутри себя ухахатывался до колик. Представляю лица местных браконьеров или запоздалых путников.       Я стоял на вершине мира, чувствуя себя королем тайги. Утирая слезы, выступившие от ветра и истерического смеха после моего сольного концерта, я решил, что пора и честь знать.       — Ладно, Маугли, спускаемся, — скомандовал я сам себе. — Шоу окончено.       Я сделал уверенный, небрежный шаг на соседнюю ветку. Толстую, надежную на вид.       ХРУСТЬ.       Звук был сухим, громким и предательским.       Мир перевернулся. Гравитация, о которой я на секунду забыл в своей эйфории, грубо напомнила о своих правах. Ньютон был безжалостной сукой.       — Мама!!! — заорал я голосом испуганного первоклассника, пока летел спиной вперед в черную бездну.       Инстинкты сработали, но сработали криво. Я в панике растопырил руки, пытаясь зацепиться когтями хоть за что-то, затормозить падение. Идиот.       Вместо того чтобы остановить меня, мои лезвия превратили меня в падающую газонокосилку. Я срезал ветки, толстые сучья и густой лапник, не встречая никакого сопротивления.       — Блядь! Сука! Твою ж... — орал я, собирая лицом все иголки дерева.       Меня крутило волчком, било о ствол, швыряло из стороны в сторону, как тряпичную куклу в центрифуге.       Супергерой недорощенный. Росомаха, блин. Летающая белка-инвалид.       БАМ!       Земля встретила меня жестко. Не ударом — взрывом боли. Воздух вышибло из легких со свистом, словно лопнул мяч.       Но самое страшное было не это. Я почувствовал резкий, горячий, точечный удар в грудь. Словно кто-то с размаху, профессионально вогнал мне в средостение лом.       — Кх-х... — сипло выдохнул я, пытаясь сделать вдох, но диафрагма была парализована спазмом.       Изо рта толчком, горячей волной выплеснулась соленая жижа. Кровь. Много крови.       Я с трудом, преодолевая сопротивление мышц шеи, опустил подбородок на грудь. В глазах двоилось, картинка плыла, но суть я разглядел.       Из центра моей грудной клетки, пробив ребра и, судя по ощущениям, пройдя в опасной близости от позвоночника, торчал обломок сухого сука. Толщиной с мое запястье. Острый, как осиновый кол для вампира. Я насадился на поваленное дерево, как жук в коллекции энтомолога-садиста.       Меня накрыло волной истерики. Боль была адской, запредельной, но мозг, накачанный шоком и эндорфинами, выдал странную, защитную реакцию.       — Х-хе... — булькнул я, сплевывая на мох густой красный сгусток. — Ну... хоть не резиновый...       Бабочка на булавке. Джеймс Хоулетт, причина смерти: насадился на палку, изображая Тарзана. Дарвиновская премия вне очереди.       — Так... надо... вынимать... — просипел я, чувствуя, как легкие наполняются кровью.       Я уперся ладонями (когти втянулись рефлекторно, чтобы не мешать) в сырую землю и попытался приподняться.       Боль ослепила. В глазах взорвались белые сверхновые. Дерево сидело плотно, распирая сломанные ребра. Трение сухой, шершавой древесины о живое мясо и кость вызывало такой спектр ощущений, что хотелось отгрызть себе голову, лишь бы это прекратилось.       — Давай... сука... давай... — шептал я, теряя сознание от болевого шока, но удерживаясь на краю бездны упрямством.       Я рычал, скулил и матерился на трех языках. Медленно, миллиметр за миллиметром, я стягивал свое тело с этого вертела.       Влажный, чавкающий звук. Всасывание воздуха в открытую рану. Скрежет ребра о дерево.       — А-А-А-ГХРРР!       Последний рывок. Я упал на спину, в холодный мокрый мох. Свободен.       Надо мной, закрывая равнодушный диск луны, смыкались черные кроны сосен.       Я лежал на спине, глядя в это переплетение ветвей, и слушал, как внутри моего тела разворачивается биологическое чудо.       Дыра в груди была сквозной. Если бы я захотел, я мог бы просунуть туда пальцы и потрогать собственное сердце. Но шлюзы уже закрывались. Я чувствовал, как внутри все кипит. Это был не просто метаболический процесс, это была доменная печь. Горячая, вязкая пена из стволовых клеток, фибрина и какой-то чертовой магии заливала рану, словно монтажная пена. Сломанные ребра с сухим, деревянным треском сходились, срастаясь в стык. Легкое, схлопнувшееся при ударе в кровавую тряпку, расправлялось с влажным, жадным хлюпаньем, наполняясь воздухом.       Зуд. Невыносимый, сводящий с ума, электрический зуд, будто под кожей бегали тысячи огненных муравьев, сшивая нервные окончания.       Через минуту я смог вдохнуть полной грудью — глубоко, до самого дна диафрагмы. Через две — рывком сесть.       Я провел ладонью по груди. Там, где секунду назад зияла смертельная рана, была гладкая, розовая, младенческая кожа. Только бледный шрам, похожий на ниточку, таял и исчезал прямо на глазах.       — Охренеть... — прошептал я, не узнавая собственный голос.       И тут пришел Он.       ГОЛОД.       Это был не аппетит. Это было не урчание в пустом желудке. Это была черная дыра, которая внезапно разверзлась внутри меня, требуя немедленной жертвы. Регенерация сожрала все ресурсы. Подчистую. Каждую калорию, каждый грамм глюкозы в крови, каждый запас гликогена в печени. Мой организм был пуст, как выжженная пустыня. Ему нужно было топливо. Белок. Углеводы. Жиры. Немедленно. Много.       В глазах потемнело, словно кто-то выкрутил ручку яркость на минимум.       Рациональные мысли, моральные императивы, весь тридцатилетний опыт интеллигентного врача Александра Петровича начали растворяться, как сахар в крутом кипятке. Понятия «я», «личность», «гуманизм» — все это стало неважным, шелухой.       Остались только базовые настройки. BIOS хищника.       Найти. Убить. Сожрать.       Мир изменился. Цвета поблекли, став монохромно-серыми, но запахи и звуки обрели форму, плотность и цвет.       Я встал на четвереньки. Теперь это не казалось игрой или приколом. Это была единственно верная, аэродинамически совершенная поза для атаки.       Запах.       Теплый. Мускусный. Живой. Сладкий.       Кровь. Страх.       Олень. Самец. Молодой, но крупный, килограммов сто живого веса. Пятьсот метров на северо-запад. Стоит за раскидистым кустом можжевельника. Щиплет траву, не подозревая, что уже мертв. Сердце бьется: тук-тук... тук-тук... Я слышал этот ритм так же ясно, как удары молота.       Слюна наполнила рот — густая, вязкая, разъедающая десны.       Я не думал. Я действовал.       Я двигался против ветра, прижимаясь к земле, абсолютно бесшумно. Мои ноги ступали по сухому мху мягко. Я был тенью. Я был самой смертью, воплощенной в голодном теле подростка.       Вот он.       Я увидел его сквозь ветки. Грациозное животное с бархатистыми рогами, окутанное паром собственного дыхания. Он поднял голову, нервно поводя ушами-локаторами. Почувствовал что-то? Нет. Слишком поздно.       Мышцы ног сжались, аккумулируя кинетическую энергию, как пружины катапульты.       Прыжок.       Я пролетел эти десять метров как пушечное ядро, игнорируя гравитацию. Олень даже не успел дернуться. В его глазах я остался лишь размытым пятном тьмы.       Я обрушился на него сверху, сбив с ног массой и чудовищной инерцией.       Рев. Хруст ломающихся костей.       Мои когти не вышли — мне не нужны были ножи. Мне нужны были зубы.       Я вцепился ему в горло. Челюсти сомкнулись с силой гидравлического пресса. Я почувствовал вкус шерсти, потом сухой треск хрящей трахеи, сопротивление мышц, а потом...       Фонтан.       Горячая, густая, невыносимо соленая жидкость ударила мне в рот, заливая нёбо, язык, глотку.       Олень бился подо мной в агонии, сучил острыми копытами, пытаясь распороть мне живот, но я не чувствовал боли. Удары копыт были как шлепки. Я вжимал его в землю всем весом, рыча и разрывая плоть зубами, чтобы добраться до источника жизни.       Я пил. Я рвал. Я глотал куски сырого, дымящегося мяса, не жуя, давясь от жадности.       Больше. Еще. Мне нужно всё.       Чистая энергия вливалась в меня вместе с чужой кровью. Метаболическая яма заполнялась. Зверь внутри урчал от удовольствия, чавкая и ломая шейные позвонки, чтобы добраться до костного мозга.       *****       — Щелк.       Сознание вернулось так же резко, как и ушло. Будто кто-то щелкнул выключателем на кухне.       Я моргнул, прогоняя красную пелену.       Перед глазами была какая-то бурая, волосатая, бесформенная масса. Во рту — странный, приторный вкус. Железа, сырости и меди.       — Твою мать... — прошептал я.       Картина была эпической. Я сидел верхом на растерзанной туше оленя. Бедный Бэмби выглядел так, словно попал в промышленную мясорубку, а потом под асфальтоукладчик. Горло вырвано напрочь, грудная клетка вскрыта варварским способом, розоватые внутренности парят на холодном ночном воздухе.       А я...       Я медленно посмотрел на свои руки. Они были по локоть в крови. Густой, уже начинающей сворачиваться. Я провел языком по губам — с них капало. Между зубов застряла какая-то жилка.       Меня передернуло, но... странное дело. Тошноты не было.       Наоборот. В желудке разливалась сытая, тяжелая, блаженная истома. Организм получил свое. Топливный бак заправлен под завязку высокооктановым белком. Жизнь прекрасна.       — Ну, что тут скажешь, коллега, — обратился я к стеклянному, укоризненному глазу мертвого оленя, выплевывая кусок шкуры. — На вкус ты... ничего так. Питательно. Тартар, конечно, на любителя. Я бы предпочел с розмарином, каперсами и ягодным соусом, прожарки медиум. Но кто я такой, чтобы спорить с природой в три часа ночи?       Вот это меня вшторило по-настоящему.       Я посмотрел на свои руки, потом на истерзанный труп.       Я только что убил и сожрал животное голыми руками и зубами. И мне не стыдно. Мне нормально.       Это пугало больше всего. Больше, чем регенерация, больше, чем когти. Граница между цивилизованным человеком и зверем стиралась. Я становлюсь хищником не только по физическим возможностям, но и по психотипу. Мораль стирается.       — Ладно, банкет окончен, — буркнул я, поднимаясь с колен и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Хватит на сегодня National Geographic.       Я глянул на небо. На востоке чернота уже начинала сменяться серой мутью. Скоро рассвет. Кухарка, старая карга, встает с первыми петухами. А если служанки зайдут ко мне и обнаружат пустую постель — поднимется визг на всю округу. А если увидят меня таким... тут и до святой инквизиции недалеко.       — Так, пора возвращаться, — скомандовал я сам себе. — Желательно быть в поместье до того, как проснется этот курятник.       Я окинул себя взглядом и невольно скривился от омерзения.       Зрелище было — туши свет. Я был покрыт коркой из бурой, подсыхающей крови вперемешку с грязью, хвоей и ошметками оленя. Грудь, руки, лицо — всё в красных разводах. Под ногтями — мясо.       — Прямо мясник на работе, — сплюнул я, чувствуя, как липкая жижа стягивает кожу. — Только фартука не хватает.       Идти так в дом нельзя. Я же там все персидские ковры уделаю, да и амбре от меня стоит такое, что лошади в конюшне с ума сойдут. Запах свежей крови и звериного мускуса за километр слышно.       — Ручей, — решил я, поежившись от одной мысли. — Вода там сейчас градусов пять, не больше. Но выбора нет. Придется изображать моржа. Пробегусь по руслу, смою грязь.       Я перевел взгляд на свои штаны. Единственная одежда, которая на мне была.       — М-да... — протянул я, оттягивая пропитанную кровью ткань.       Широкие, полотняные, удобные... были. Теперь они напоминали половую тряпку, которой вытирали операционную после ампутации. Пропитаны красным насквозь, на колене дыра от падения, на поясе — пятна от оленьих кишок. Отстирать такое невозможно, да и опасно — служанки зададут вопросы.       — В утиль, — с сожалением констатировал я. — Эх, жаль. Хорошие были штанишки, мне нравились. Свободные, яйца не жмут.       Ну да черт с ними. Сшить новые — вопрос пары долларов. А вот объяснить, почему юный лорд пахнет как скотобойня — задача посложнее.       Я подхватил остатки штанов, чтобы не спадали, и легкой рысцой направился к шуму воды, на ходу придумывая, как буду закапывать эти лохмотья в лесу и голым лезть по стене на третий этаж.       Ночка выдалась — огонь.