Не буди во мне зверя

Воздух с пронзительным свистом вырывался из легких, обжигая горло ледяным холодом. Я бежал по следу, до предела напрягая все силы и до последней капли выжимая из своего молодого, стремительно меняющегося тела скрытые резервы. Мышцы работали как безупречный, вечный механизм. Шаг, длинный прыжок, еще один. Пейзажи по обочинам тракта сливались в сплошную, смазанную серо-коричневую полосу. Возникло полное физическое ощущение, что я с невероятной скоростью несусь сквозь бесконечный темный туннель. Если бы не катастрофические обстоятельства, вырвавшие меня из теплой постели и швырнувшие в этот ночной кошмар, я бы, наверное, ликовал. Я бы упивался этой безграничной свободой, этой первобытной, звериной мощью, которая сейчас переполняла каждую клетку моего тела. Никакой одышки, никакого жжения в легких — только чистая, концентрированная кинетическая энергия и феноменальная выносливость. Мое новое тело оказалось способно бежать часами, совершенно не сбавляя бешеного темпа, нагоняя конный экипаж. Но для радости не было места. Мой разум был холоден как лед, а сердце кипело от черной, густой, удушливой ярости. В голове, сменяя друг друга, непрерывно мелькали кровавые, жестокие картины того, что именно я сделаю с этими ублюдками, когда наконец догоню их. Как я буду с хрустом ломать им кости. Как костяные лезвия будут с влажным, чавкающим звуком входить в их живую плоть, и как я буду рвать их на части, медленно, методично и с огромным наслаждением. Они посмели поднять руку на мою семью. На мою стаю. На слабую, беременную женщину, которая только-только начала приходить в себя после смерти мужа. Этому не было и не могло быть прощения. Никаких переговоров, никакого сострадания — только казнь на месте. Моя территория была атакована, и Зверь внутри меня выл в полный голос, требуя немедленного возмездия. Единственное, что удерживало меня от того, чтобы окончательно не сойти с ума на бегу и не потерять контроль, — это чутье. Мой обострившийся до предела нюх безошибочно выхватывал из холодного ночного воздуха нужные молекулы запахов. Я чуял их, я неумолимо приближался. А еще мне казалось, что чую острый запах страха и отчаяния Элизабет. Она была жива. Я знал это так же точно, как то, что сейчас дышу. И они везли ее куда-то живой. На горизонте начала неуверенно светлеть кромка неба. Рассветало. Оставаться на открытом, широком тракте стало слишком рискованно — любой случайный путник немедленно заметил бы несущегося со скоростью леопарда мальчика. Пришлось до скрежета сжать зубы, немного сбросить темп и уйти с наезженной дороги под густое прикрытие леса. Деревья сомкнулись надо мно, но след я чувствовал всё так же отчетливо, словно шел по путеводной нити. Я бежал параллельно тракту, бесшумно, по-кошачьи перепрыгивая через поваленные стволы и глубокие овраги, ни на секунду не теряя невидимую связь с похитителями. Солнце поднялось в зенит, безжалостно припекая макушку, затем начало медленно клониться к западу. Я не ел и не пил все преследование, питаясь исключительно собственным гневом. И вот, наконец, к вечеру, когда лес снова начал погружаться в густые, сизые сумерки, мои уши уловили обнадеживающий звук — скрип тяжелых рессор и тяжелое фырканье уставших лошадей. Запах стал настолько густым и ярким, что его можно было резать ножом. Я замер за толстым стволом вековой сосны, полностью слившись с корой, и осторожно выглянул на дорогу. Бинго. Впереди, поднимая клубы серой пыли, неспешно катился знакомый темный дилижанс. Вокруг него плотным кольцом ехали шестеро всадников — наемники в пыльных плащах. Седьмой преступник сидел на высоких козлах, управляя каретой, а его собственная лошадь была привязана к задней оси экипажа. Семь целей. Никакой случайной охраны, никаких свидетелей, никого поблизости. Идеальная, хрестоматийная диспозиция для бойни. Я догнал их. Это совершенно точно были они. Губы сами собой разъехались в жутком, хищном оскале, обнажая идеально белые зубы. «Ну что, господа, — мысленно произнес я, ускоряясь еще сильнее, набирая кинетическую энергию для броска. — Приехали. Ваша конечная станция». Я начал стремительно догонять их сбоку, скользя между стволами деревьев, как невидимая серая тень. Когда я поравнялся с головной упряжкой дилижанса, мои ноги сами сжались, словно мощные стальные пружины. И я выпрыгнул из подлеска. Я пролетел несколько метров по воздуху над пыльной дорогой, сгруппировавшись, и тяжелым камнем рухнул прямо на козлы. Возница даже не успел повернуть голову на шум. Из моих костяшек с влажным, тошным хрустом вырвались костяные лезвия, и я с размаху вогнал их ему прямо в висок. Три острых, как бритва, клинка прошили его голову насквозь, мгновенно разрушив мозг и выйдя с другой стороны фонтаном багровых и серых брызг. Я не стал медлить: с диким, неконтролируемым звериным рывком дернул руку в стороны, буквально срезая верхнюю часть черепа, и мощным ударом ноги скинул обмякшее тело прямо под тяжелые, окованные железом колеса катящейся кареты. Кости хрустнули под их тяжестью. Лошади истошно заржали, вставая на дыбы, почуяв резкий, медный запах свежей смерти. Всадники вокруг дилижанса мгновенно обернулись на крики животных. — Какого дьявола?! — заорал один из наемников, выхватывая револьвер. Воздух разорвали громовые выстрелы. Они палили в упор, инстинктивно, не целясь, на поражение. Три тяжелые, раскаленные свинцовые пули с отвратительным влажным чмоканьем ударили мне прямо в грудь и левое плечо. Кинетическая сила удара отбросила меня назад, на деревянную крышу кареты. Боль была ослепительной, обжигающей, выворачивающей наизнанку. И в эту секунду человеческий разум, сдерживающий монстра, просто пискнул и погас. Меня с головой накрыло абсолютно черной, беспросветной, первобытной яростью берсерка. Я перестал быть человеком. Я перестал быть ребенком с разумом взрослого. Я стал чистым, концентрированным, абсолютным убийцей. Я зарычал. Это был не крик раненого мальчишки, это был утробный, вибрирующий рев древнего хищника, от которого стынет кровь в жилах. Прямо на глазах онемевших от хтонического ужаса бандитов мои мышцы судорожно сократились. Смятый, горячий свинец с тихим звоном выскользнул из моего тела, вытолкнутый регенерацией, и покатился по крыше. Рваные дыры в плоти стремительно стянулись за секунды, сшивая разорванные ткани и сосуды прямо на глазах. А потом я бросился в толпу. Это была уже не драка. Не возмездие. Это была слепая, кровавая мясорубка. Я спрыгнул с крыши кареты прямо на ближайшего всадника, обрушившись на него карающим молотом. Одно широкое, абсолютно неконтролируемое движение левой руки — и голова наемника просто слетела с плеч, а из обрубка шеи в темнеющее небо ударил багровый, пульсирующий гейзер. Его лошадь в панике рванула в сторону, сбивая с ног соседнего скакуна. Возникла безумная, визжащая свалка из людей и животных. Я двигался слишком быстро, чтобы они могли в меня прицелиться. Я стал ураганом из рвущейся плоти, крови и костяных когтей. Я рывком поднырнул под бьющие копыта вставшей на дыбы лошади и распорол живот следующему бандиту от паха до грудины. Горячие внутренности с влажным шлепком вывалились прямо мне на руки и на пыльную дорогу. Животные, окончательно обезумев от густого запаха скотобойни, бились в истерике, топча упавших. Одна из лошадей с диким ржанием попыталась лягнуть меня задними копытами. Мой разум даже не успел отдать приказ увернуться — Зверь отреагировал сам. Я полоснул когтями наотмашь, с хрустом перерубая животному сухожилия на ногах. Лошадь с грохотом рухнула в пыль, ломая ноги своему всаднику и подминая его под собой. Четвертый бандит с воплем ужаса попытался выстрелить в меня из двуствольного дробовика. Я оттолкнулся от земли, невероятным прыжком взлетел в воздух и в падении крест-накрест располовинил его. Кровь брызнула мне на лицо и губы — горячая, соленая, пьянящая. Я уже абсолютно ничего не соображал. Остались только вшитые на подкорку инстинкты: рвать, резать, уничтожать угрозу. Пятого я насадил на когти обеих рук, с чавканьем пробив его насквозь, приподнял над землей, как пушинку, и с нечеловеческой силой швырнул в ствол дерева у обочины. Громкий хруст ломающегося позвоночника смешался с булькающими предсмертными хрипами. Воздух над трактом превратился в густой, удушливый кровавый туман. Через две минуты всё было кончено. Тишину леса нарушало лишь мычание умирающих и храп лошадей. Вокруг дилижанса раскинулся настоящий, живописный филиал ада. Изуродованные, разрубленные куски тел, черные, быстро остывающие лужи крови, в которых тускло отражался свет первых звезд, хрипящие в пыли покалеченные лошади. И посреди всего этого невообразимого кошмара стоял я. Тяжело, со свистом дышащий, покрытый с ног до головы чужой кровью и ошметками плоти. Монстр, наконец-то добравшийся до своей добычи. Из-под тяжелой, содрогающейся в агонии туши заваленной лошади послышался сдавленный, полный боли стон. Остался еще один. Я медленно, пошатываясь от дикого переизбытка адреналина, с хрустом повернул голову. Билли. Тот самый трусливый недоумок, которого я уже один раз пощадил в лесу у Мэтью. Он лежал на земле, намертво придавленный мертвым животным, и трясущимися, непослушными, скользкими от крови руками судорожно сжимал свой взведенный револьвер. Его глаза были расширены до предела, белки лихорадочно блестели в вечернем свете. Он смотрел на меня — на залитого с ног до головы кровью демона с длинными костяными лезвиями, с которых густо, тяжелыми каплями стекала жизнь его товарищей — и не мог, отказывался поверить в реальность этого материализовавшегося кошмара. В воздухе резко, перебивая запах железа, запахло аммиаком. Он обмочился. — Сдохни... сдохни, дьявольское отродье! — истерично, срываясь на визгливые бабьи рыдания, завопил он и в панике нажал на спуск. Сухой выстрел разорвал тишину. Свинец горячо оцарапал мне скулу. Я даже не моргнул, не сбился с шага. Царапина затянулась быстрее, чем он трясущимся пальцем успел взвести курок во второй раз. Я подошел к нему вплотную, нависнув над ним. Мой взгляд был абсолютно пустым, мертвым. Зверь внутри меня бесновался, требуя одним ударом вырвать предателю кадык, но крошечная, холодная искра человеческого, рационального сознания, пробившаяся сквозь красную пелену берсерка, приказала остановиться. Смерть — это слишком щедрый подарок. Я сделал один неуловимый, короткий, смазанный выпад правой рукой. Раздался влажный, чавкающий звук перерубаемой кости. Правая рука Билли, всё еще судорожно сжимающая бесполезный револьвер, отделилась от тела чуть выше запястья и с глухим, тяжелым стуком шлепнулась в придорожную грязь. Секунду он просто тупо, не моргая, пялился на то место, где только что была его конечность. Из ровного, аккуратного среза обрубка толчками, в такт бешено бьющемуся сердцу, хлестала яркая артериальная кровь. А затем сигнал по перерезанным нервам наконец дошел до его мозга. Пришла боль. Он закричал. Завыл так тонко, пронзительно и страшно, что у меня на мгновение заложило уши. Он судорожно зажал фонтанирующую культю левой рукой, пытаясь остановить кровь, и жалко заскулил, по-собачьи дергаясь в кровавой жиже под брюхом лошади. Я медленно выпрямился, глубоко, до хрипа вдохнул холодный ночной воздух и с громким, щелкающим звуком втянул когти обратно в костяшки. Зверь, наконец, досыта напился крови и нехотя, недовольно рыча, отступил обратно в густую тень моего разума. Я стоял посреди устроенной мной бойни, медленно приходя в себя, и смотрел на лакированную дверцу дилижанса, за которой всё это время, в эпицентре этого ада, находилась Элизабет. Крики и всхлипы Билли резали слух, раздражающе нарушая внезапно наступившую, звенящую тишину этого кровавого перекрестка. Я медленно снова повернулся к нему. Холодный, расчетливый рассудок взрослого мужчины окончательно вытеснил слепую, звериную ярость. Сейчас во мне говорил прагматик. Мне была жизненно необходима информация. Подтверждение моих предположений. Я наступил тяжелым, подкованным ботинком прямо на его открытую, пульсирующую рану. Не слишком сильно, чтобы он не потерял сознание от болевого шока и кровопотери, но достаточно чувствительно, чтобы его истошный вой мгновенно захлебнулся и перешел в булькающий, скулящий хрип. — Заткнись и слушай меня очень внимательно, недоумок, — мой голос звучал неестественно ровно, тихо, без единой эмоции, и от этого контраста казался еще страшнее. — Если ты четко и быстро ответишь на мои вопросы, я профессионально перевяжу твою культю, и ты, возможно, не сдохнешь здесь в грязи от потери крови. Если соврешь хоть в одном слове или снова начнешь скулить — я буду отрезать от тебя по одному маленькому кусочку за каждый твой неправильный ответ. Начну с пальцев на оставшийся руке. Условия понятны? Билли дико, судорожно закивал, глотая горькие слезы и кровавые сопли, щедро размазанные по мертвенно-бледному лицу. — Кто. Вас. Нанял? — я слегка, почти ласково надавил ботинком, и из обрубка брызнула свежая, горячая порция крови. Для убедительности я выпустил из указательного пальца правой руки один-единственный, белоснежный костяной коготь и приставил его острие в миллиметре от здорового, дергающегося глаза бандита. — Блонски! Это был Блонски, клянусь богом! — заверещал Билли, крепко зажмурившись в ожидании прокола. — Он заплатил мне аванс золотом! Сказал привезти бабу живой в один из его тайных, дальних складов на побережье! Господом всемогущим клянусь, я не хотел! Меня заставили! — Не хотел он... Какая трогательная история. Ты —предатель, Билли. Ты предал своего нанимателя, который платил тебе жалованье. Ты выстрелил в спину своим друзьям, с которыми делил хлеб, — холодно, констатируя факты, заметил я, не убирая когтя от его глаза. — И как теперь тебе твой выбор? Нравится вкус золота Блонски? При упоминании прошлого Билли внезапно прорвало. Адская боль, липкий страх и многолетняя обида смешались в нем в какой-то жалкий, смердящий коктейль неудачника. — Да почему всегда я виноват?! — истерично, с надрывом, плюясь кровью, закричал он. — Вечно меня мордой в дерьмо тычут! Вечно я крайний! Нанимают на дело — Билли, стой с лошадьми в стороне! Билли, иди проверь, нет ли засады! Надо мной все смеются! Вся гребаная банда Маккензи об меня ноги вытирала! Издевались, шутили каждый день, мол, тупой Билли, ни на что не годный трус! А я просто хотел нормально заработать! Хотел доказать этим заносчивым ублюдкам, что я тоже чего-то стою! Ненавижу! Всех вас ненавижу! И их, и Мэтью, и тебя, дьявольское ты отродье! Он горько, белугой зарыдал, размазывая грязь по лицу единственной уцелевшей рукой. Я смотрел на него сверху вниз без капли сочувствия. Жалкое, сломанное ничтожество. Озлобленный на весь мир, завистливый трус, который ради копеечного самоутверждения готов был тащить беззащитную, беременную женщину на убой. Который хладнокровно убил своих товарищей. В нем не было ни капли искреннего раскаяния, только детская обида на то, что его снова сделали крайним и недооценили. — Одно ты доказал точно, Билли, — тихо, почти с сожалением сказал я. — Ты оказался самым живучим из них. – Указал я на уже мертвых разбойников. - Но теперь над тобой больше никто не будет смеяться. Обещаю. Я убрал тяжелый ботинок с его раны. Билли с громким, судорожным вздохом облегчения всхлипнул, робко приоткрыв заплаканные глаза... И в эту же секунду мой коготь одним плавным, почти ленивым, смазанным движением вспорол ему глотку от уха до уха. Его глаза комично расширились от крайнего удивления. Он страшно, булькающе захрипел, пытаясь зажать широкую, улыбающуюся рану на шее уцелевшей рукой, но кровь уже неудержимо заливала всё вокруг. Я отвернулся, не дожидаясь, пока он затихнет. Этот мусор больше не заслуживал ни секунды моего внимания. Вокруг повисла тяжелая, густая, звенящая тишина, прерываемая лишь нервным, испуганным фырканьем уцелевших лошадей, переступающих с ноги на ногу в крови. Я подошел к одному из мертвых бандитов, чья одежда пострадала меньше всего, и тщательно, досуха вытер окровавленные руки и лицо о его еще чистый шерстяной плащ. Не хватало еще, чтобы Элизабет увидела меня в таком жутком виде. Я должен быть ее любящим, заботливым сыном, а не демоном-мясником из преисподней. С замирающим, бьющимся о ребра сердцем я подошел к дверце дилижанса и резким рывком распахнул ее. Элизабет лежала на бархатном сиденье. Ее тонкие руки были грубо, до синяков связаны за спиной толстой пеньковой веревкой, а во рту торчал грязный тканевый кляп. Аристократическое лицо было мертвенно-бледным, как бумага, сложная прическа растрепалась, шпильки рассыпались по полу. Я замер, задержав дыхание и прислушиваясь. Мой обострившийся слух уловил ровный, хоть и слегка замедленный стук ее сердца. А затем, прислушавшись еще внимательнее, я с облегчением различил второй, крошечный ритм. Быстрый, легкий, словно трепетание птичьих крыльев в груди. Сердцебиение нерожденного ребенка. Они оба были живы. Слава всем богам, в которых я сроду не верил. С ней просто грубо обошлись и накачали хлороформом или снотворным. Я предельно аккуратно, кончиком одного выпущенного когтя, как скальпелем, разрезал грубые веревки на ее стертых запястьях и осторожно вытащил кляп. Приводить ее в чувство здесь, посреди растерзанных в клочья трупов и луж крови, было бы величайшей, непростительной глупостью. Пусть лучше спит. Психика беременной женщины — хрупкая вещь. Я бережно поправил сбившееся на ней теплое дорожное пальто, укрыл ее клетчатым пледом, который валялся на полу кареты, и тихо, до щелчка прикрыл дверцу. Блонски. Это имя пульсировало в моей голове в такт моим собственным, тяжелым ударам сердца. Этот зажравшийся, потерявший берега ублюдок перешел черту невозврата. Одно дело — подкуп судей, грязные статьи в газетах и отжим чужих акций. Это бизнес. Но он посягнул на мою семью. На слабую, беременную женщину. Для него она была просто безымянной пешкой на шахматной доске, средством давления. Для меня это стало веским поводом сжечь всю его шахматную доску дотла. Вместе с игроком. Я легко забрался на высокие козлы, брезгливо столкнув сапогом прилипшие ошметки плоти предыдущего возницы. Перехватил скользкие, тяжелые кожаные вожжи. Уцелевшие лошади в упряжке, всё еще косящие диким, налитым кровью глазом на трупы нападавших, нервно переступали с ноги на ногу, готовые сорваться в галоп. — Но! Пошли! — гаркнул я во всю силу легких, хлестнув поводьями по мокрым крупам. Карета резко дернулась с места. Тяжелые, окованные железом колеса с тошнотворным хрустом переехали чью-то оторванную ногу и, стремительно набирая крейсерскую скорость, покатились по ночному, темному тракту. Я развернул дилижанс в сторону дома. Нас ждала долгая дорога. ***** Я гнал тяжелый дилижанс сквозь ночную темноту уже несколько часов. Холодный, влажный ветер бил в лицо, остужая разгоряченную кожу, но внутри меня, вопреки всему пережитому кошмару, разливалось странное, глубокое чувство кристального умиротворения. Я был счастлив, что успел. Счастлив, что с Элизабет всё в порядке. Да, она была слабой женщиной со сломанной психикой. Да, после жестокого убийства мужа у нее еще больше съехала кукуха, и она трусливо пряталась от реальности в своей комнате, глуша боль успокоительными. Но, черт возьми, она была моей матерью. Я анализировал себя под мерный скрип рессор и понимал одну поразительную, фундаментальную вещь. Я больше не был просто циничным, взрослым хирургом Александром Петровичем, случайно запертым в чужом теле. И я совершенно точно больше не был тем запуганным, болезненным, прозрачным мальчиком Джеймсом Хоулеттом. Два этих сознания, две абсолютно разные прожитые жизни окончательно сплелись воедино, переплавились в ядерном горниле разума и создали нечто совершенно новое. Нечто гораздо более сильное, сложное и совершенное. Поэтому и инстинктивные чувства мальчика к этой сломленной женщине не казались мне чужими или навязанными — они были моими, полноценными, жгучими и настоящими. И того крошечного ребенка, которого она сейчас носила под сердцем, своего нерожденного сводного брата или сестру, я уже любил. Свирепой, первобытной, звериной любовью защитника стаи. Какая же всё-таки сложная, жестокая и удивительная штука — жизнь. Зато теперь я на собственном, уникальном опыте мог с абсолютной уверенностью заявить: смерть — это далеко не конец. Это лишь новое, чертовски интересное начало. С Блонски же нужно было заканчивать. Если еще вчера, в теплом кабинете, я допускал прагматичный вариант разойтись с ним краями, задавить финансово, обанкротить и избежать открытого кровопролития, то теперь этот цивилизованный путь был закрыт наглухо. Он перешел ту невидимую черту, за которой возврата нет. Он посягнул на семью. Он должен умереть. Быстро или медленно — я еще не решил, но в том, что я дотянусь когтями до его горла, я не сомневался ни на секунду. Но в ночной тишине, под ритмичный стук копыт, в голову лезли неприятные мысли и о другом враге. О том, о ком я старался не вспоминать, но кто раз за разом возвращал меня в ту ночь — ночь моего перерождения и первого убийства. Дог. Мой сводный брат. Сын пьяного садовника Томаса, застрелившего Джона Хоулетта. Наша семейка по уровню кровавой драмы и скелетов в шкафу переплюнула бы любую театральную трагедию. С Догом нужно было что-то решать, и решать кардинально. Анализируя наше с ним короткое столкновение в ту ночь, я всё больше убеждался: он тоже мутант. Ни один обычный, пусть и крупный, физически развитый подросток, не мог обладать такой чудовищной, сокрушительной силой удара. Его плоть явно была плотнее, кости — крепче. Я тогда победил его и обратил в бегство только потому, что он инстинктивно, по-звериному понял, что не сможет меня убить. В отличие от него, я регенерирую. Я бессмертен, а он — похоже нет. Он крайне опасен. Куда опаснее наемников с револьверами, потому что им движет не жажда наживы, а чистая, концентрированная ненависть. Он ненавидит меня всей душой. За смерть своего отца, за свое позорное изгнание, за то, кем я был и что имел по праву рождения. Эх, как бы найти его первым... Меньше всего мне хотелось сидеть в глухой обороне и ждать его хода. Но, как доложил Альфред, по официальным полицейским каналам Дог словно сквозь землю провалился. Маршал Бернс со своими ищейками тоже пока топтался на месте, не находя ни единого следа. Я тяжело вздохнул, выпустив облачко пара. Закон подлости еще никто не отменял: этот малолетний ублюдок обязательно появится именно в тот момент, когда будет нужен меньше всего. Когда я буду наиболее уязвим или отвлечен. Мои мрачные размышления прервал звук. Мой чуткий слух мгновенно уловил изменения внутри кареты. Дыхание Элизабет, до этого глубокое и ровное, внезапно сбилось. Сердце забилось в три раза быстрее, заполошно, как у пойманной в силок птицы. Действие снотворного заканчивалось. Она очнулась. Хорошо, что я догадался перерезать веревки и вытащить кляп еще там, на дороге среди трупов. Нужно было срочно поговорить с ней, успокоить, пока паника дезориентации не толкнула ее на какую-нибудь фатальную глупость — например, в ужасе выпрыгнуть на ходу из несущегося в ночи экипажа. Я резко натянул кожаные поводья, останавливая тяжелый дилижанс у обочины. Легко спрыгнул на стылую землю, подошел и потянул на себя латунную ручку, открывая дверцу кареты. Внутри было темно. Элизабет забилась в самый дальний, темный угол бархатного сиденья. Она сжалась в крошечный комок, инстинктивно прижав колени к груди, защищая живот, и крупно, судорожно дрожала. Ее глаза были крепко зажмурены, словно она пыталась спрятаться от окружающей реальности внутри себя, а бескровные, искусанные губы лихорадочно, как мантру, шептали: — Вы не смеете... вы не имеете права... вас всех найдут и повесят... Я — Хоулетт. Мой муж... мой муж найдет вас и убьет... Слушать этот полный безнадежного отчаяния шепот женщины, чей муж давно мертв, было физически невыносимо. Я залез внутрь темного салона, опустился перед ней на колени прямо на пол и осторожно, предельно плавно, стараясь не напугать резким движением, обнял ее за вздрагивающие плечи. — Мама, это я. Это Джеймс, — тихо, но очень твердо и уверенно произнес я. — Уже всё позади. Ты спасена. Мы едем домой. Мое прикосновение сработало как детонатор на пороховой бочке. Она не открыла глаз. Она просто завыла — глухо, страшно, по-животному — и начала дико, неистово вырываться. Ее тонкие руки, слабые, но движимые слепой, первобытной паникой, били меня по груди, по лицу, по плечам. Она билась в моих объятиях, пытаясь отстраниться, вырваться, забиться еще глубже в угол кареты. — Пустите! Нет! Убери руки! Не трогайте меня! — Мама, очнись! — я мягко, но непреклонно перехватил ее мечущиеся руки, прижимая их к ее бокам, и обнял крепче, надежно фиксируя, чтобы она в истерике не навредила себе или ребенку. — Послушай меня! Открой глаза! Посмотри на меня! Уже всё позади. Этих плохих людей больше нет. Это я, Джеймс. Твой сын. Я тебя нашел, я тебя забрал! Мы возвращаемся домой! Очнись, прошу тебя! Она рвалась и кричала еще несколько долгих, мучительных минут. А потом знакомые звуки моего голоса, видимо, всё-таки пробились сквозь плотную пелену хаоса и паники в ее голове. Она резко замерла, словно натолкнувшись на невидимую стену. Ее прерывистое дыхание со свистом вырвалось сквозь крепко стиснутые зубы. Медленно, с огромным трудом, словно боясь увидеть перед собой склонившееся лицо похитителя или чудовища, Элизабет приоткрыла глаза. В тусклом свете луны, падавшем в окно кареты, она всмотрелась в мое лицо. Ее искусанные губы задрожали. Взгляд, секунду назад бывший абсолютно безумным и расфокусированным, прояснился и мгновенно наполнился крупными слезами. И тут она зарыдала. По-настоящему, горько, навзрыд, судорожно цепляясь дрожащими пальцами за ткань моей куртки так, словно я был ее единственным спасательным кругом в бушующем, черном океане. — Это правда ты... сынок... — выдавила она сквозь душащие слезы, обессиленно уткнувшись мокрым лицом мне в шею. Я замер, боясь пошевелиться и разрушить момент. Мой мозг, хранящий абсолютно все воспоминания маленького Джеймса, мгновенно просканировал прошлое. За все двенадцать лет своей недолгой жизни этот мальчик ни разу не слышал от нее этого теплого слова. Она всегда называла его по имени, обращалась подчеркнуто холодно, отстраненно, держа дистанцию, но никогда — «сынок». Где-то глубоко в груди, именно там, где Зверь обычно копил свою ледяную, кровожадную ярость, вдруг стало обжигающе, невыносимо тепло. Мои руки расслабились и мягко, по-детски, с безграничной нежностью обвили ее вздрагивающую спину. — Да, это я, мам, — прошептал я, внезапно почувствовав, как предательски влажнеют собственные глаза. — Я здесь. Всё теперь будет хорошо. Я больше никому в этом мире не позволю тебя обидеть. Она немного отстранилась, не выпуская меня из объятий, и заглянула мне прямо в глаза. На ее бледном, измученном лице была написана такая отчаянная, хрупкая, беззащитная надежда, что у меня физически перехватило дыхание. — Правда? — спросила она надломленным голосом маленькой, напуганной насмерть девочки. — Да, — я смотрел прямо в ее заплаканные глаза, вкладывая в одно короткое слово всю ту непоколебимую, стальную уверенность, на которую был способен. Уверенность монстра, который убьет любого за свою семью. — Верь мне. Я обещаю. Она с облегченным вздохом снова прижалась ко мне, крепко обхватив руками за шею. Мы просто сидели в темной карете, тихо покачивающейся на рессорах под порывами ночного ветра. Она продолжала мелко, нервно дрожать, время от времени судорожно вздыхая. А я бережно гладил ее по спутанным волосам, смотрел поверх ее плеча в кромешную темноту за окном, и меня снова накрывало. Но это была уже не та слепая, обжигающая, неконтролируемая ярость берсерка, что гнала меня по лесу. Это была холодная, расчетливая, смертоносная, абсолютная ненависть. Блонски. За то, что он сделал с этой слабой женщиной, за то, что заставил ее пройти через этот невыразимый животный ужас, я не просто банально убью его. Я уничтожу его империю до основания, пущу по миру всю его семью, растопчу его репутацию, а его самого заставлю рыдать и умолять о смерти так же, как умолял Пигготт. И я не дам ему умереть быстро. Наконец, пережитый колоссальный стресс, остатки снотворного в крови и, главное, чувство обретенной безопасности взяли свое. Элизабет тяжело, глубоко вздохнула в последний раз, ее судорожная хватка ослабла, и она просто отключилась, провалившись в глубокий, спокойный сон прямо в моих руках. Я бережно, стараясь не разбудить, уложил ее обратно на мягкое сиденье, еще раз заботливо подоткнул теплый плед со всех сторон, укрывая ноги. — Спи, мам. Дальше я сам, — тихо произнес я в темноту салона. Аккуратно, без единого стука прикрыв лакированную дверцу, я снова ловко взобрался на высокие козлы дилижанса. Громко щелкнул кожаными вожжами, и уставшие лошади нехотя, с натугой потянули тяжелую карету вперед, в ночь. До нашей укрепленной усадьбы было еще очень далеко, но теперь я точно, кристально ясно знал, ради чего вообще всё это затеял. Семья Хоулеттов не просто выживет. Она станет тем самым монстром, которого будут бояться все остальные хищники.