Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

Кибертрон стоял особняком. Праймус создал его — давно, в те времена, когда он ещё верил, что можно научить существ быть добрыми. Он вложил в своих детей лучшее, что имел: искру жизни, способность мыслить, свободу воли. Свобода воли оказалась ошибкой. Его дети — трансформеры — использовали свободу воли именно так, как используют её все разумные существа во вселенной: они начали причинять друг другу боль. Сначала — Праймус наблюдал. Потом — направлял. Он выбирал Праймов — своих наместников, носителей его воли, лучших из лучших. Тринадцать Праймов. Тринадцать воплощений добра. Нова Прайм был первым, кто по-настоящему понял замысел своего создателя. Он смотрел на Кибертрон — на войны между автоботами и десептиконами, на ложь, предательство, убийства — и он видел то же, что видел Праймус. — Они неисправимы, — прошептал он однажды, стоя на вершине Ионской цитадели, глядя на горящий горизонт. — Все они. Мы все. И он услышал ответ. Не словами — чувством. Тёплым, отеческим, бесконечно печальным. «Да, дитя моё. Но я ещё не готов». «Пока — не готов». Нова Прайм понял. И ждал. В Shattered Glass Кибертрон был кошмаром. Оптимус Прайм — тиран, маньяк, садист в сверкающей броне — вёл автоботов в крестовый поход за «порядок». Его порядок означал подчинение. Абсолютное. Бескомпромиссное. Его автоботы — жестокие, фанатичные, убеждённые в своей праведности — выжигали всё, что не вписывалось в их представление о правильном. Против них стояли десептиконы. Мегатрон — уставший, благородный, сломленный бесконечной войной — пытался защитить тех, кого ещё можно было защитить. Его десептиконы были последним оплотом сострадания в мире, где само слово «сострадание» превратилось в ругательство. И Мегатрон не знал — не мог знать, — что его самый страшный враг — не Оптимус. Оптимус был симптомом. Болезнь пряталась в ядре планеты.