Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

Матрица Лидерства — так её называли. В этой вселенной она сияла ярче, чем в любой другой. Чистый, неразбавленный свет Праймуса, заключённый в кристаллическую структуру, передаваемый от Прайма к Прайму. Никто не задумывался, почему каждый Прайм, принявший Матрицу, менялся. Нова Прайм был учёным. Любопытным, осторожным, немного застенчивым. Он принял Матрицу — и стал пророком. Его глаза начали светиться золотом, и он говорил о «великом очищении» с таким жаром, что его последователи рыдали от восторга. Сентинел Прайм был солдатом. Честным, прямолинейным, верным долгу. Он принял Матрицу — и стал инквизитором. Он создал списки «нечистых» — трансформеров, чьи искры были «загрязнены злом». Списки росли. Казни множились. Оптимус Прайм был библиотекарем. Тихим, вдумчивым, добрым. Он принял Матрицу — и стал чудовищем. Нет. Не чудовищем. Чудовища действуют из злобы, из голода, из инстинкта. Оптимус действовал из любви. Он любил Кибертрон. Он любил своих автоботов. Он любил вселенную. И именно поэтому он должен был её очистить. Потому что Матрица шептала ему голосом Праймуса. И Праймус говорил: «Они страдают, дитя моё. Посмотри на них. Они убивают друг друга, предают друг друга, лгут друг другу. Разве это — жизнь? Разве это — справедливо? Позволь мне помочь им. Позволь мне помочь всем». Оптимус слушал. И подчинялся. Мегатрон узнал правду случайно. Это произошло в руинах Тагана, одного из старейших городов Кибертрона, уничтоженного автоботами за «скрытое пособничество злу». Мегатрон копался в обломках, ища выживших, когда его рука наткнулась на что-то древнее. Артефакт. Пластина из неизвестного металла, покрытая символами, которые не принадлежали ни одному известному кибертронскому диалекту. Шоквейв — его главный учёный, нервный, вечно сомневающийся в себе гений (полная противоположность своего зеркального аналога) — потратил три декацикла на расшифровку. — Мегатрон, — сказал он наконец, и его голос дрожал. — Я... я не уверен, что хочу, чтобы ты это видел. Мегатрон видел. Это была хроника. Записи одного из первых трансформеров — того, кто был создан раньше Тринадцати Праймов. Он не имел имени. Он назвал себя просто Свидетелем. «Создатель не отдыхает», — писал Свидетель. «Он движется. Я чувствую его через планету, через металл, через свою искру. Он движется сквозь пустоту между звёздами, и за ним — тишина. Не покой. Тишина. Покой — это когда жизнь замедляется. Тишина — это когда жизнь заканчивается». «Я видел его работу. Через связь, которую он не сумел разорвать, — или не захотел. Он показал мне галактику, полную света. Красивую. Совершенную. Мёртвую. Он показал мне это с гордостью. Он хотел, чтобы я восхитился. Чтобы я понял». «Я понял». «Он любит нас. Он любит всех. И именно поэтому он уничтожит всё. Потому что пока мы существуем — мы способны страдать. А он не может вынести нашего страдания». «Есть только один, кто может его остановить. Его брат. Тот, кто спит. Но он спит — и, кажется, не собирается просыпаться». «Я молюсь богу разрушения о спасении. Какая ирония». Мегатрон прочитал эти строки дважды. Трижды. Потом молча отдал пластину Шоквейву. — Найди мне всё, что связано с Юникроном, — сказал он. — С... с Юникроном? — Шоквейв отступил на шаг. — Мегатрон, он — воплощение зла. Бог Хаоса. Пожиратель миров. Мы не можем... — Шоквейв. — Да? — Назови мне хоть один мир, который пожрал Юникрон. Шоквейв открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я... — Он замолчал. Его оптика мигнула. — Я не могу. В записях нет... Все источники говорят, что он — угроза, но конкретных... — Вот именно, — сказал Мегатрон. — А теперь назови мне миры, которые «очистил» Праймус. Шоквейв назвал. Список занял четырнадцать страниц.