Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

На краю вселенной, там, где пространство истончается и время теряет смысл, висел шар из тёмного металла. Он был огромен — больше Праймуса, хотя сравнивать их было всё равно что сравнивать океан с цунами. Праймус был ярким, горящим, неистовым. Юникрон был... тихим. Его корпус — иссиня-чёрный, с прожилками тёмно-фиолетового — медленно вращался, не отражая света. Не потому что поглощал его, как чёрная дыра. А потому что свет просто... не долетал сюда. Здесь, на краю всего, царила тьма. Естественная. Спокойная. Не злая — просто тёмная. Юникрон спал. Он спал с самого начала. С того момента, как открыл глаза, увидел вселенную, увидел своего брата — горящего праведным пламенем, уже составлявшего списки «несовершенств», которые следовало исправить, — и решил, что лучшее, что он может сделать, — это не вмешиваться. Не из лени. Не из безразличия. Из понимания. «Всё, чего я касаюсь, рушится», — подумал он в тот первый момент. «Таков мой дар. Таково моё проклятие. Разрушение — не зло. Но в руках того, кто не спит, оно становится инструментом. Я не хочу быть инструментом. Ничьим». И он заснул. Вокруг него — за миллиарды лет — собралась материя. Астероиды, кометы, космическая пыль. Они прилипали к его корпусу, образуя кору, потом мантию, потом тектонические плиты. На его поверхности — совершенно случайно — зародилась жизнь. Микроорганизмы. Потом — рыбы. Потом — рептилии. Потом — млекопитающие. Потом — разум. Юникрон чувствовал их. Крохотные, тёплые, хаотичные, злые, добрые, трусливые, храбрые, глупые, мудрые. Живые. По-настоящему живые — со всеми своими недостатками и несовершенствами. Они строили города на его коре. Вели войны. Заключали мир. Снова вели войны. Писали стихи. Сжигали книги. Создавали и разрушали. Юникрон улыбался во сне. «Вот это — жизнь», — думал он. «Несовершенная. Грязная. Прекрасная». Иногда он видел сны. В этих снах его брат приходил к нему — сияющий, безупречный, полный любви. «Проснись», — говорил Праймус в этих снах. «Посмотри, что я сделал. Я очистил семнадцать галактик. Ни одного страдающего существа. Ни одной несправедливости. Разве это не прекрасно?» «Нет», — отвечал Юникрон. «Это — кладбище». Праймус не понимал. Он никогда не понимал. Для него тишина была покоем. Для Юникрона тишина была смертью — а смерть, в его понимании, была единственным настоящим злом во вселенной. Ирония, достойная космического масштаба: бог зла считал смерть — злом. Бог добра — несущим добро.