Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

Они не успели. Космопорт Каон вмещал двенадцать транспортных кораблей. Мегатрон заполнил восемь — три тысячи двести семнадцать трансформеров: десептиконы, нейтралы, один автобот. Оставалось четыре корабля и два часа до отлёта. Автоботы пришли через полтора. Не армия. Хуже. Оптимус Прайм. Один. Лично. Он спустился с неба — медленно, величественно, окружённый слабым золотым свечением Матрицы. Его броня была безупречной. Его фейсплейт — спокойным. Его глаза — ярко-голубыми, с золотыми искрами в глубине. Он приземлился на взлётную площадку, в ста метрах от кораблей, и десептиконские орудия немедленно развернулись в его сторону. Мегатрон поднял руку — не стрелять. — Мегатрон, — сказал Оптимус. Его голос был тёплым. Почти нежным. — Мой дорогой, заблуждающийся друг. — Мы никогда не были друзьями, Оптимус. — Нет? А я думал — были. Давно. До всего этого. — Оптимус обвёл рукой космопорт, корабли, солдат с оружием. — Я помню библиотеку. Я помню, как ты приходил читать. Ты любил поэзию. Помнишь? — Орион Пакс любил поэзию, — сказал Мегатрон ровно. — Ты — не он. — Возможно. — Оптимус чуть склонил голову. — Но я помню его чувства. Его... несовершенства. Иногда я скучаю по ним. — Пауза. — Это странно, правда? Скучать по собственным недостаткам. — Это значит, что в тебе ещё осталось что-то от него. — Может быть. — Оптимус посмотрел на корабли. — Куда ты их ведёшь? — Прочь. — На Кибертроне — их дом. — Кибертрон — это ловушка. И ты знаешь это. — Кибертрон — это колыбель. — Оптимус шагнул вперёд. Орудия зажужжали. Он не обратил на них внимания. — Я не пришёл сражаться, Мегатрон. Я пришёл попросить. — Попросить? — Останьтесь. Все вы. Позвольте мне... — Он коснулся своей грудной пластины. — Позвольте Матрице помочь. Я знаю, что ты думаешь. Что свет — это яд. Что совершенство — это смерть. Но ты ошибаешься. Совершенство — это свобода. Свобода от боли, от страха, от сомнений. Разве ты не устал, Мегатрон? Разве ты не устал бороться? — Нет, — сказал Мегатрон. Потому что это была правда. Он не устал. Он устанет — потом, когда-нибудь, когда борьба закончится. Но усталость — это тоже чувство. Тоже несовершенство. Тоже жизнь. Оптимус смотрел на него. И в его глазах — за золотыми искрами Матрицы — мелькнуло что-то. Не гнев. Не ненависть. Зависть. — Ты всё ещё чувствуешь, — прошептал Оптимус. — Как? Как ты это делаешь? — Я не знаю, — сказал Мегатрон. — Может быть, потому что я никогда не стремился к совершенству. Может быть, потому что я знаю, что я — несовершенен, и принимаю это. А ты — ты всю жизнь пытался быть идеальным. И Матрица дала тебе то, что ты хотел. Оптимус молчал. — Пойдём с нами, — сказал Мегатрон. Тихо. Без давления. Предложение, не приказ. — Сними Матрицу. Оставь её здесь. Стань снова Орионом Паксом. Тем, кто любил поэзию и боялся громких звуков. Оптимус поднял руку к груди. Его пальцы коснулись пластины, под которой пульсировала Матрица. Мегатрон видел, как она мерцала — слабо, неровно, как умирающая звезда, — и как пальцы Оптимуса дрожали. Дрожали. «Он ещё может», — подумал Мегатрон. «Он ещё чувствует. Где-то там, под всеми слоями «совершенства» — Орион Пакс ещё жив». Пальцы Оптимуса сомкнулись на пластине. И отпустили. — Нет, — сказал он. И золотой свет в его глазах вспыхнул ярче — на мгновение — и погас до ровного, холодного сияния. — Нет. Без Матрицы я — ничто. Без Матрицы мир — хаос. Без Матрицы... — Без Матрицы ты — живой, — сказал Мегатрон. — Жизнь переоценена. Это были последние слова Ориона Пакса. Мегатрон услышал их — и понял, что библиотекарь, которого он когда-то знал, только что умер. Не от пули. От выбора. Оптимус выпрямился. Золотой свет вокруг него уплотнился. — Вы не улетите, — сказал он, и его голос был снова ровным, спокойным, совершенным. — Эти искры принадлежат Кибертрону. Принадлежат Праймусу. Принадлежат мне. — Нет, — сказал Мегатрон. И дал команду на взлёт. Восемь кораблей поднялись одновременно. Космопорт содрогнулся от тяги двигателей — старых, латаных, едва функционирующих, но достаточных. Оптимус не стал стрелять. Он сделал хуже. Он открыл Матрицу. Грудная пластина раскрылась, и золотой свет — концентрированный, ослепительный, неразбавленный — хлынул наружу. Не луч. Не волна. Сфера. Расширяющаяся сфера очищения, которая поглощала всё на своём пути. Два ближайших корабля — те, что не успели набрать высоту — были поглощены мгновенно. Мегатрон видел, как их корпуса засияли — ярко, красиво — и замерли. Двигатели погасли. Системы отключились. Экипаж внутри — четыреста семнадцать трансформеров — перестал двигаться. Не умер. Просто... остановился. — ПОЛНАЯ ТЯГА! — закричал Мегатрон, и его корабль рванул вверх — прочь от золотой сферы, прочь от Кибертрона, прочь от бога, который любил своих детей настолько сильно, что готов был убить их всех, лишь бы они не страдали. Шесть кораблей вырвались из атмосферы. Две тысячи шестьсот девяносто один трансформер. Шестой корабль — последний — замедлился. Его кормовая часть коснулась края золотой сферы, и двигатели начали глохнуть. На борту был Ультра Магнус. — Мегатрон, — голос Магнуса в коммуникаторе. Спокойный. Решительный. — Свет достигает кормы. Мы не вырвемся на основных двигателях. — Магнус, катапультируй экипаж! Используй спасательные капсулы, мы подберём! — Нет времени. Свет распространяется быстрее, чем... Пауза. Шорох. Скрежет. — Магнус! — Мегатрон. Послушай меня. Тетрагекс. Восемьсот тысяч. Я нажал кнопку. — Магнус, что ты... — Я нажал кнопку тогда. Нажму и сейчас. Ультра Магнус направил корабль обратно — вниз, в золотую сферу, в самое её сердце. Не чтобы атаковать. Чтобы отвлечь. Корабль вошёл в сферу, и его реактор — перегруженный, нестабильный — детонировал. Взрыв был грязным, хаотичным, несовершенным. Он не уничтожил сферу. Он сделал в ней дыру. Маленькую. Временную. Достаточную. Спасательные капсулы — семнадцать из двадцати трёх — вылетели через дыру и устремились вверх, к оставшимся пяти кораблям. Ультра Магнус не был среди выживших.