Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

Пять кораблей. Две тысячи триста сорок восемь трансформеров. Четырнадцать недель полёта до координат, которые дал Свидетель. Четырнадцать недель — и Мегатрон наблюдал, как его люди менялись. Медленно. Почти незаметно. Но — менялись. Без влияния Кибертрона, без постоянной подпитки «светом» — «очищение» начало откатываться. Как анестезия, которая постепенно отпускает. И, как после анестезии, — было больно. Старскрим первым. Он пришёл к Мегатрону на третьей неделе — посреди ночного цикла, с дрожащими руками и оптикой, полной чего-то, чего Мегатрон не видел в нём очень, очень давно. — Мегатрон, — сказал он. — Я... я только что проснулся и... мне приснился сон. — Сон? — Впервые за сорок циклов. Мне приснился Тандеркрекер. — Его вокалайзер дрогнул. — Он погиб в Тетрагексе. Я... я знал это. Я зафиксировал это как данные: «Тандеркрекер — дезактивирован — Тетрагекс — дата». Просто данные. Просто... информация. Он замолчал. — А сейчас? — тихо спросил Мегатрон. — А сейчас мне приснилось, как он смеётся. Он всегда странно смеялся — таким высоким, дребезжащим звуком, который всех раздражал. И я проснулся и я... Мегатрон, мне больно. Мне так больно. Почему мне больно? Я не хочу, чтобы было больно. Верни как было, пожалуйста, верни как... Мегатрон обнял его. Просто обнял. Без слов. Без объяснений. Лидер десептиконов и его заместитель сидели в тесной каюте тёмного корабля посреди пустого космоса, и Старскрим дрожал — всем корпусом, мелко, как в лихорадке — и плакал. Он не плакал сорок циклов. — Вот, — прошептал Мегатрон. — Вот. Ты — живой. Ты — здесь. — Это больно, — сказал Старскрим. — Да. Это больно. Так и должно быть. Саундвейв вернулся на пятой неделе. Мегатрон нашёл его в грузовом отсеке — Саундвейв сидел на полу, окружённый датападами, и записывал что-то. Быстро, лихорадочно, не останавливаясь. — Саундвейв? — Имена, — сказал Саундвейв. Его голос — обычно ровный, модулированный — был хриплым. Надломленным. — Я вспоминаю имена. Тех, кого мы потеряли. Я... я записывал их. Всегда. У меня были файлы. Песни. Для каждого. Но потом... потом свет пришёл, и я... я закрыл файлы. Удалил песни. Они были... нефункциональны. Избыточны. Он поднял голову. Его оптика была мокрой. — Я удалил их, Мегатрон. Я удалил их песни. Будто их никогда не было. Будто они не имели значения. — Ты помнишь мелодии? — Некоторые. Не все. — Его голос сломался. — Не все. — Тогда напиши новые. Саундвейв посмотрел на него. Долго. И впервые за очень долгое время — улыбнулся. Слабо. Криво. Несовершенно. — Да, — сказал он. — Да, я... я попробую. Шоквейв вернулся последним. На двенадцатой неделе. Он пришёл к Мегатрону с расчётами — и расчёты были неправильными. — Я ошибся, — сказал он, и в его голосе было что-то, похожее на восторг. — Мегатрон, я ошибся! Смотри — здесь, в третьей формуле, коэффициент занижен на ноль целых три десятых. Это мелочь, но она каскадирует через всю модель. Я проверил трижды — и каждый раз находил другую ошибку. Другую! Раньше я бы сделал это идеально с первого раза. А сейчас я ошибаюсь! Он смотрел на Мегатрона с выражением учёного, который только что сделал величайшее открытие в своей жизни. — Я снова ошибаюсь, Мегатрон. Я снова несовершенен. Я снова... я.