Разбитое стекло: Свет, пожирающий звёзды

Они спустились под Ионскую цитадель — Мегатрон, Свидетель и Джетфайр. Трое. Больше Мегатрон не взял. — Почему я? — спросил Джетфайр, пока они шли по бесконечным тоннелям, уходящим в глубь Кибертрона. Тоннели светились — мягким, золотым, тошнотворно ровным светом. Свет Праймуса, просачивающийся из ядра. — Потому что ты был автоботом, — сказал Мегатрон. — Ты знал Оптимуса. Ты знал Ориона. Если кто-то может до него достучаться — это ты. — Я не уверен, что там есть, до кого стучаться. — Я тоже. Но неуверенность — это тоже несовершенство. А несовершенства сегодня — наше оружие. Они шли вниз. Свет усиливался. Мегатрон чувствовал его — давление на искру, мягкое, настойчивое, шепчущее: «Остановись. Ляг. Отпусти. Будь спокоен. Будь совершенен. Будь мёртв». Он думал о Тандеркрекере и его дребезжащем смехе. О Клиффджампере и его трубе. О Хромии и её шраме. О Ширбире, который встал под плазменную пушку, не зная зачем. О солёной воде на плече Юникрона. Несовершенные мысли. Грязные. Хаотичные. Живые. Свет отступил. Чуть-чуть. Достаточно. Колодец Всех Искр. Мегатрон видел его однажды — давно, ещё до войны. Тогда это было место, полное тихого благоговения. Свет, поднимающийся из глубины планеты. Искры — новорождённые, чистые — всплывающие к поверхности, как пузыри в энергоне. Теперь Колодец был другим. Свет — не мягкий, а слепящий. Не приглашающий, а требующий. И в центре этого света — на краю бездны, из которой когда-то поднимались новые жизни — стоял Оптимус Прайм. Он стоял спиной к ним. Его броня сияла. Матрица в его груди пульсировала — ярко, неровно, как сердце, которое бьётся слишком быстро. Вокруг него — кольцом — стояли пятеро. Те самые пять оставшихся сигналов. Живые трансформеры, прикованные к полу энергетическими оковами. Они не кричали. Не вырывались. Просто стояли — с глазами, полными ужаса, — и ждали. — Мегатрон, — сказал Оптимус, не оборачиваясь. — Я знал, что ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься. — Отпусти их, Оптимус. — Я не могу. — Оптимус повернулся. Его лицо... Мегатрон ожидал увидеть холод. Безразличие. Совершенство. Но нет. Лицо Оптимуса было... искажённым. Не от гнева. От борьбы. Правая половина — гладкая, спокойная, сияющая золотом. Левая — потрескавшаяся, тёмная, с мерцающей оптикой, которая то вспыхивала голубым, то гасла. Два лица. Оптимус Прайм и Орион Пакс. На одном фейсплейте. Сражающиеся за контроль. — Мне нужны их искры, — сказал Оптимус. Правая сторона. Ровный голос. — Матрица слабеет. Без энергии она погаснет. И без Матрицы... — Без Матрицы ты будешь свободен, — сказал Мегатрон. — Без Матрицы я буду НИЧЕМ! — Левая сторона. Крик. Орион Пакс — испуганный, отчаявшийся, цепляющийся за единственное, что давало ему значение. — Я был библиотекарем! Никем! Нулём! Матрица сделала меня... сделала меня... — Чудовищем, — сказал Джетфайр. Оптимус посмотрел на него. Оба глаза — золотой и мерцающий — сфокусировались на белом джете. — Джетфайр, — сказал он. И в голосе — в обоих голосах — прозвучало что-то, чего Мегатрон не ожидал. Боль. — Ты ушёл. — Да. — Почему? — Потому что ты приказал мне убить детей. Тишина. — Я помню, — сказал Оптимус. Левая сторона. Орион. — Я помню, как отдавал приказ. И я помню, что чувствовал. Ничего. Я не чувствовал ничего. И это... это было хуже всего. Не жестокость. Не ненависть. Просто... ничего. — Потому что Матрица забрала всё, — сказал Мегатрон. — Всё, что делало тебя Орионом Паксом. Страх, неуверенность, стеснительность — и доброту. Настоящую доброту. Не «очищение», не «совершенствование» — просто доброту. Ту, что заставляла тебя плакать над старыми датападами. — Не говори о нём, — сказал Оптимус. Правая сторона. Холодно. — Орион Пакс был слабым. — Орион Пакс был живым, — сказал Мегатрон. — Это одно и то же! — Нет, — сказал Свидетель. Все повернулись к нему. Старик стоял в стороне, ржавый и тихий, и его фиолетовые глаза смотрели не на Оптимуса — а на Матрицу. На мерцающий кристалл в его груди. — Я видел семнадцать галактик, — сказал Свидетель. — Я видел, как «свет» твоего отца стирал цивилизации. Я помню каждое имя. Каждый крик. Каждую последнюю мысль. И знаешь, что объединяет их все? Не страх. Не боль. Любовь. Каждая последняя мысль была о ком-то. О ребёнке. О партнёре. О друге. О доме. Он сделал шаг вперёд. — Праймус не слышал этого. Он слышал только боль. Только страдание. Он был глухим к любви — потому что любовь несовершенна, а он не мог вынести несовершенства. Ты — такой же. Матрица сделала тебя глухим. — Я... — Но ты ещё слышишь, — сказал Свидетель. — Иначе ты не дрожал бы. Иначе левая сторона твоего лица не трескалась бы. Иначе ты не помнил бы, каким был Орион Пакс. Он протянул ржавую руку. — Отдай Матрицу. Не мне. Не Мегатрону. Колодцу. Верни её туда, откуда она пришла. И стань тем, кем был. — Я буду ничем, — прошептал Оптимус. Орион. Оба. — Ты будешь живым, — сказал Свидетель. — А живое — это не «ничто». Живое — это всё. Оптимус стоял на краю Колодца. Его руки — обе, золотая и потрескавшаяся — лежали на грудной пластине. Матрица пульсировала под ними. Быстро. Отчаянно. Как будто чувствовала, что происходит. Мегатрон не двигался. Джетфайр не двигался. Свидетель не двигался. Пятеро пленников стояли в оковах и смотрели. Весь Кибертрон — миллионы «очищенных» корпусов, управляемых волей Матрицы — замер. Одновременно. Посреди шага, посреди действия, посреди всего. Как будто мир задержал дыхание. Оптимус открыл грудную пластину. Матрица сияла. Маленькая, хрупкая, безумно красивая. Кристалл, заключённый в металлическую рамку, полный золотого света. Света Праймуса. Света, который стёр семнадцать галактик. Света, который превратил целую планету в кладбище. Света, который обещал совершенство. — Я боюсь, — сказал Орион Пакс. — Я знаю, — сказал Мегатрон. Орион достал Матрицу из груди. Он держал её на вытянутых руках — и руки дрожали, и свет мерцал, и всё его тело содрогалось, как в агонии. Золото стекало с его брони — буквально, как краска, как позолота, которая держалась только на воле Матрицы. Под золотом обнаружился тусклый, серо-голубой металл. Обычный. Ничем не примечательный. Фейсплейт Ориона — обе стороны — потрескался и осыпался. Под ним было лицо. Молодое. Испуганное. С широко раскрытыми голубыми глазами, в которых не было ни капли золота. Глаза библиотекаря, который боялся громких звуков. — Прощай, — сказал он. Не Матрице. Себе. Тому Оптимусу, который существовал минуту назад. Тирану. Праведнику. Чудовищу. И отпустил. Матрица упала в Колодец. Свет вспыхнул — ярко, ослепительно, на одно невыносимое мгновение — и погас. Не медленно. Не постепенно. Просто — погас. Как лампа, которую выключили. Как голос, который замолчал на полуслове. Тишина. Настоящая тишина. Не мёртвая. Живая. Тишина, в которой может родиться звук. По всему Кибертрону — одновременно — миллионы трансформеров вздрогнули. Их глаза мигнули — золотой свет погас, и на его месте... темнота. Короткая, пугающая темнота. А потом — свет. Свой собственный. Разный. Красный, синий, зелёный, белый. Миллионы оттенков. Они стояли на улицах своих городов и не помнили, как сюда попали. Не помнили, что делали. Некоторые — не помнили, кто они. Но они чувствовали. Страх. Растерянность. Боль. Жизнь.