Цветы для могилы Шедлетского

Икс сидел, вернее, полулежал на этом неприятном диване, который, казалось, впитал в себя всю тягость и уныние этой хижины. Не то чтобы он ожидал чего-то иного. Это же хижина убийц, в конце концов. Никаких тебе уютных пледов, ароматного чая, вкусной выпечки или душевных разговоров. Здесь даже воздух казался тяжелым, пропитанным запахом чего-то металлического, застоявшейся пыли и… чего-то еще, более тревожного, что было трудно определить, но что проникало в легкие и действовало на нервы. В отличие от хижины выживших, о которой он слышал лишь вскользь, и которая, по слухам, хоть как-то пыталась имитировать подобие нормальной жизни, эта была полной противоположностью. Ну хотя бы там была частичка нормального мира. А здесь не было никакой особой атмосферы – ни теплой, ни располагающей. Только холод, безразличие и этот постоянный, фоновый шум недовольства, исходящий, кажется, от каждого угла и каждого, кто здесь пребывал. Икс закрыл глаза, пытаясь отстраниться от мыслей, но они, как назойливые насекомые, тут же вернулись. Вся эта компания, собравшаяся здесь, была, пожалуй, самой неприятной частью его существования. Он знал, что даже тот красный ребёнок-демон – C00lkid – тоже был тем ещё психопатом, скрывающимся под маской невинности. Икс мог бы поверить в эту маску, если бы она была на настоящем ребёнке, но не на этом почти двухметровом «малыше», который, казалось, вырос больше него самого. В нём не было ничего детского, кроме, возможно, какого-то жуткого, искажённого взгляда на мир, который он пытался выдавать за простодушие. А улыбка Джона Доу. Господи, его постоянная, нечестивая, непроницаемая улыбка. Она не сходила с лица Джона ни на секунду. Раздражала всё сильнее и сильнее, и иногда Икс ловил себя на мысли, что готов взорваться от одного лишь вида этой ухмылки. Ему хотелось, очень хотелось размозжить чей-нибудь мозг. Желательно, Джона. Просто чтобы посмотреть, что будет с этой улыбкой, когда она будет испачкана чем-то более… естественным. Хотя, зная Доу, он, вероятно, и тогда будет улыбаться. От одной этой мысли по телу Икса пробегала холодная дрожь. Это не был страх, нет. Скорее, предвкушение и отвращение одновременно. И "он" , кажется, специально сделал таким Джона. Потом Ноли. О, Ноли. Этот человек общается только шутками и мемами. Только. Шутками. И отсылками. Икс чувствовал, как каждый раз, когда Ноли открывал рот, чтобы выдать очередную неуклюжую шутку или процитировать какую-то нелепую картинку из интернета, внутри него что-то сжималось до размеров атома. Неужели эти люди не умеют разговаривать нормально? Ну, хоть немного, без этой постоянной игры. Иногда Икс пытался. Один раз попытался задать Ноли вопрос по существу, что-то простое, вроде "где ты это взял?". И получил в ответ: "Это секрет, хи-хи, как кто украл белье у Балерины Капучины. Тунг Тунг Тунг Тунг Сахур или Тралалейло Тралала))". Икс тогда просто развернулся и ушёл, чувствуя, как его алые глаза буквально искрят от злости. У него складывалось впечатление, что Ноли не живёт, а постоянно играет какую-то роль, и это раздражало, потому что вокруг все и так фальшивы, а этот даже не пытается скрыть, что ему все это доставляет удовольствие. Его вообще всё здесь раздражало. Абсолютно всё. От скрипучих полов до вечного запаха сырости. От этих безмолвных, оценивающих взглядов, до попыток завязать бессмысленный разговор, которые всегда заканчивались одним и тем же – полным непониманием и желанием исчезнуть. Икс поправил свои белые волосы – они постоянно лезли в глаза, и это тоже было ужасно раздражающе – и приложил руку к алым глазам. Лучше не говорить о других обитателях. Их здесь было достаточно, и каждый по-своему уникален в своей способности доводить Икса до крайнего раздражения. У него складывалось ощущение, что они все здесь собраны не просто так, а специально, чтобы проверить его на прочность. Что-то вроде экстремального курса по управлению гневом, только с нулевой эффективностью и постоянным риском причинить вред кому-нибудь из «сокурсников». Меньше всего его раздражал Азур. Вот уж неожиданность. Да, и то иногда проскальзывали моменты, когда Азур своими странными, иногда философскими, а иногда совершенно приземлёнными рассуждениями тоже заставлял Икса нахмуриться. Но, по крайней мере, с ним можно было поговорить. По-настоящему. Без кривляний, без вечной улыбки, без шуток. Азур был странным, замкнутым, и даже немного пугающим в своей отстранённости, но в нём не было той удушающей фальши, которая пропитывала остальных. Он просто был. И это было почти… нормально. В этом сумбурном месте, это уже было достижением. Прошло ещё, наверное, десять минут. Или двадцать. Или час. Время в этой хижине текло как-то по-особенному, медленно, тяжело, и не имело никакого значения. Раздражение не утихало, а только нарастало, пульсируя где-то под кожей. Икс чувствовал, как его нервы натягиваются до предела, ещё чуть-чуть, и он просто разорвется. Ему нужно было выбраться. Куда угодно, лишь бы подальше от этих стен и этих… людей. Он скользнул взглядом по комнате, остановившись на приоткрытой двери, которая вела дальше, на улицу и, как он знал, в сад. Сад, которым занимался Азур. Раньше там было просто очень грязно и некрасиво. Куча мусора, растения выше человеческого роста, какие-то обломки, ржавый металл – типичный задний двор заброшенного строения. Он и сам не знал, почему Азур вдруг решил этим заняться. Возможно, это был его способ не сойти с ума, найти какую-то точку опоры в этом вечном беспорядке. Или просто потому, что ему захотелось. Так или иначе, но сейчас там, среди всего этого запустения, хотя бы росли цветы. И если повезёт, то даже ягоды. Это было единственное место в хижине, где Икс мог чувствовать себя более-менее спокойно. Парадокс. Убийца, который находит умиротворение в саду. Икс, наконец, поднялся с дивана. Вставать было неохота, тело будто приросло к продавленной подушке, но желание уйти от всепоглощающей тоски было сильнее. Он пересек гостиную, стараясь не смотреть ни на кого, кто мог там находиться (к счастью, комната была пуста, все разошлись по своим тёмным углам или, что ещё хуже, сейчас находились в раунде), и направился к двери. Шаги были мягкими, почти бесшумными, как всегда. Он не хотел привлекать внимание. Не сейчас. Сейчас ему нужно было что-то, что могло бы хоть на миг заглушить этот внутренний крик. Воздух за дверью был прохладнее, свежее, хоть и не идеально чистым. Запах сырости смешивался с ароматом земли и… цветов. Да, цветов. Икс прошёл по узкой тропинке, которую Азур аккуратно очистил от сорняков и камней. Его взгляд скользнул по аккуратным клумбам, где пестрели разноцветные бутоны. Он, конечно, скорее умрёт, чем скажет, что ему нравятся сорняки. Или, как их называл Азур, "милые растения". Но, по правде говоря, ему нравились эти цветы. Они были такими… уязвимыми. Хрупкими. Их красивые лепестки, разных форм и оттенков – от нежно-голубого до ярко-алого, от скромного белого до глубокого фиолетового – завораживали. Они казались такими неуместными здесь, среди этой разрухи и жестокости, но тем не менее, они росли. Тянулись к луне, цвели, несмотря ни на что. В их хрупкости была какая-то особая сила, которая привлекала Икса. Казалось, что именно из-за своей уязвимости их хочется всё больше и больше защищать. От всего. От пыли, от жестокости, от тех, кто мог бы их растоптать, не задумываясь. Эта мысль, что ему хочется что-то защищать, была странной, почти чуждой для него, но она была там, глубоко внутри, и сад каким-то образом её высвобождал. Икс уже сидел на скамейке. Она была грубо сколочена из каких-то старых досок, но Азур, как он рассказывал, где-то "нашёл" её, очистил и даже немного обработал, чтобы не было заноз. Сейчас она стояла в укромном уголке сада, под раскидистым деревом, и была идеальным местом для уединения. Икс провёл пальцами по шершавой древесине, размышляя, как же Азур умудряется находить такие вещи, которые, казалось, были безнадёжно утеряны. Его взгляд упал на небольшое деревце олеандра. Оно выглядело немного уставшим, но на его ветвях уже появились первые бутоны. Розовые, нежные, они обещали скорое цветение. Интересно, что оно смогло выжить среди всего этого хаоса. Азур как-то обмолвился, что олеандру нужен влажный и тёплый климат. Здесь же, за этой хижиной, климат был… ну, просто никаким. Перепады температур, сухой воздух, иногда даже заморозки. Как Азуру удалось вырастить его здесь? Икс сам не знал. Но он смотрел на него, на эти нежные бутоны, и чувствовал странное уважение. К дереву, которое так упорно цеплялось за жизнь, и к Азуру, который создал для него эти условия. Может быть, Азур просто знал что-то, чего не знали другие. Или ему просто было всё равно на правила, и он делал по-своему, а растения, видимо, это чувствовали. Икс вспомнил, как Азур иногда разговаривал с растениями, тихо, что-то шепча им. Тогда это казалось ему максимально странным, но сейчас… сейчас он понимал. Наверное, это был его способ найти связь с чем-то живым, что не будет кричать, смеяться или убивать. Сидя там, в относительной тишине, Икс чувствовал, как напряжение медленно отпускает. Не полностью, конечно. Вряд ли оно когда-нибудь отпустит его полностью. Но острые углы сглаживались, внутренний дискомфорт утихал. Ему нравилось это ощущение – чистого воздуха, запаха земли, лёгкого шелеста листьев. Оно было таким простым, таким понятным, и таким далёким от всего того безумия, которое происходило в четырёх стенах хижины. Он прикрыл глаза, позволяя ветру слегка трепать его белые волосы. Эта уязвимость цветов, их нежность, их стремление к жизни – всё это находило отклик в чём-то глубоко внутри Икса, о чём он сам не подозревал или, скорее, тщательно скрывал. Он был убийцей, машиной для уничтожения, и в его мире не должно было быть места для такой сентиментальности. Но вот он сидит, почти медитируя на олеандр, и чувствует себя… почти человеком. Почти. Время шло. Луна медленно клонилось к горизонту, начиная поглощать мир этого ада во кромешную тьму, к которой Икс привык, но теперь они не казались угрожающими, а скорее успокаивающими. Он знал, что скоро придётся вернуться. Вернуться в ту хижину, к тем людям или существам, если так можно их назвать, к тому вечному раздражению. Но пока что, здесь, в этом маленьком, хрупком оазисе, созданном чужими руками, он мог позволить себе немного выдохнуть. Немного побыть просто Иксом, а не машиной для убийств. И это было ценно. Может быть, даже слишком ценно, чтобы признавать вслух. И он бы действительно скорее умер, чем признался бы кому-нибудь, что ему нравятся цветы. Особенно олеандр. Особенно в саду, который создал Азур. Икс, на первый взгляд, совершенно не походил на типичного злодея. В его облике не было ничего угрожающего, никакой внешней атрибутики, кричащей об опасности. Но это было лишь внешнее впечатление, обманчивая оболочка. Он был порождением ненависти, живым воплощением отрицательных эмоций, и потому не мог идти против собственной природы, против того, кем был создан. Его существование было пронизано этой первобытной, всепоглощающей ненавистью, которая диктовала ему каждый шаг, каждое движение, каждую мысль. Это было не просто чувство, это была его суть, его основа. Возможно, где-то в глубине его сознания, в той части, что ещё могла существовать, теплилась тлеющая искра желания. Желания испытывать что-то иное. Радость. Удовлетворение. Эти слова казались ему чужими, непроизносимыми, как иностранные языки, которые он никогда не учил. Но он чувствовал их отсутствие. Чувствовал пустоту там, где, как он знал, должно было быть что-то светлое. И эта пустота причиняла ему боль. Физическую боль. Это было как будто кто-то пытается вскрыть его изнутри, вытащить наружу то, чего он не мог дать. Он схватился за живот, ощущая это колкое, разъедающее чувство, которое исходило из самой глубины его существа. Это было не просто неприятно, это было мучительно. Он нахмурился, пытаясь справиться с этим наплывом чуждых ощущений, которые терзали его. Пытаясь подавить их, загнать обратно, туда, откуда они пришли. Но они были слишком сильны. И тогда, в отчаянии, в попытке вернуть контроль над собой, его лицо исказилось. Исказилось в жуткой, выворачивающейся наизнанку улыбке. Улыбке, которая была скорее гримасой боли и отчаяния, чем проявлением веселья. Это была улыбка существа, которое не знает, как справиться со своими эмоциями, и поэтому извращает их до неузнаваемости. В этот момент, когда боль достигла своего пика, Икс принял решение. Резкое, окончательное. Если он, Икс, не мог чувствовать любовь, если он был обречён на вечное страдание, продиктованное ненавистью, то он обязательно вернёт себе то, что было у него отнято. Он вернёт себе Шедлетского. Того, кто его создал, кто дал ему жизнь, кто являлся его недостающей, потерянной частью. Икс чувствовал эту связь, эту незримую нить, что тянулась между ними. Она была слаба, почти оборвана, но она существовала. Он сделал резкое движение. Острый, холодный предмет в его руке полоснул по животу. Боль пронзила его, но на этот раз она была знакомой, понятной. Это была боль, которую он мог контролировать. Боль, которая была частью его самого. И снова он усмехнулся, усмешка теперь стала ещё более уродливой, подчёркивая его искажённое состояние. Он видел, как быстро заживает рана на его животе, как будто её и не было. Эта регенерация, эта невероятная способность к исцелению, была доказательством его связи с Шедлетским. Это было свидетельством того, что частицы его создателя всё ещё пребывают в нём, даруя ему эту силу. Это зрелище заставило его рассмеяться – смех был хриплым, надрывным, полным безумия и триумфа. Он знал, что у Шеда есть близкие люди. Люди, которые ему дороги. И Икс собирался использовать это. Он представил, как они увидят его, Икса, в таком состоянии – истощённого, мучающегося, с этой жуткой улыбкой на лице. Им придётся несладко. Увидеть любимого человека в таком виде, неспособного испытывать ничего, кроме боли и ненависти. Это было его оружие. Его способ заставить Шеда страдать, заставить его почувствовать ту же муку, которую испытывал сам Икс. Он не хотел просто убить его. Нет. Он хотел, чтобы Шедлетский разделил его участь. Он собирался поглотить Шедлетского. Полностью. Чтобы они стали единым целым. Чтобы душа Шеда была слита с его собственной, чтобы он ощущал ту же боль, ту же ненависть, то же отчаяние. Чтобы Шед мучился вместе с ним, разделяя всю эту боль, всю эту ненависть, что терзала Икса. Это было не просто желание мести, это было стремление к завершённости. К обретению той недостающей части, которая делала его неполноценным. Он хотел, чтобы Шед понял, что он создал. Понял, какую монструозную сущность он породил. Он посмотрел на олеандр, на его нежные бутоны. Символ предательства. Да, возможно. Но символы можно менять. Правила можно переписывать. То, что казалось незыблемым, могло быть разрушено и заменено. 1х1х1х1 решил, что он заменит пионы олеандром. Пионы, яркие, пышные, полные жизни. Они будут символом его нового пути. Пути, на котором он вернёт себе утраченное, на котором он станет единым целым со своим создателем, и заставит его разделить всю ту муку, что он сам испытывал. Пионы будут его знаменем. Они будут символизировать его возрождение, его новую сущность, рождённую из боли и ненависти, но стремящуюся к завершённости. 1х даже пошутил про себя, что он токсичный и ядовитый олеандр, который будет отравлять прекрасный желтый пион. Он встал со скамейки, чувствуя новую силу, новую решимость. В его глазах горел холодный огонь. Он знал, что путь будет долгим и трудным. Но он был готов. Он был готов сделать всё, что потребуется, чтобы достичь своей цели. Чтобы вернуть себе Шедлетского. Чтобы стать целым. Чтобы разделить эту вечную муку с тем, кто его создал. Возвращаясь в хижину, 1х4 чувствовал, как каждый шаг приближает его к цели. Он больше не был просто порождением ненависти. Он был существом, которое стремится к завершённости, даже если эта завершённость означает вечное страдание. И в этой новой цели, в этом новом значении, он находил странное, извращённое удовлетворение. Удовлетворение от того, что он больше не жертва, а активный участник своей собственной трагедии. И он готов был разделить эту трагедию со всеми. Особенно с тем, кто его создал. … Пока в хижине убийц 1х медленно погружался в свое безумие и строил планы по захвату своего создателя, в совершенно другом месте — если это вообще можно было назвать «местом» — царила иная атмосфера. Это было пространство, которое не подчинялось законам физики или логики. Здесь не было стен, потолка или пола в привычном понимании. Всё, что видел перед собой Теламон, — это бесконечные заросли черного скабиоза. Эти цветы были странными. Их лепестки, почти угольно-черные с легким фиолетовым отливом, казались сделанными из бархата. Они поглощали свет, которого здесь и так было немного, и создавали ощущение чего-то траурного, но в то же время спокойного. В отличие от сада Азура, где жизнь пробивалась сквозь грязь, здесь всё казалось застывшим в вечном моменте. Ни ветра, ни звуков, только бесконечное море темных бутонов, которые слегка колыхались, будто дышали в такт чьему-то невидимому сердцу. Теламон сидел прямо посреди этого поля. Он выглядел как темное пятно на фоне и без того мрачного пейзажа. Его фигура была неподвижной, как статуя. Он аккуратно приложил руку к губам, погруженный в свои мысли. Его пальцы слегка дрожали — не от страха, а от какого-то глубокого, внутреннего напряжения. Он знал, что происходит там, в реальном мире. Он чувствовал каждое колебание ненависти Икса, каждую вспышку его боли. И это знание давило на него сильнее, чем любая физическая ноша. Через какое-то время Теламон медленно потянулся к своему капюшону. Движение было тяжелым, неохотным. Когда ткань соскользнула назад, открылось его лицо. Если бы кто-то из хижины выживших увидел его сейчас, он бы застыл в шоке. Лицо Теламона было один в один как у Шедлетского. Те же черты, тот же разрез глаз, та же форма подбородка. Это сходство было почти пугающим, учитывая, насколько разными были их пути. Но в глазах Теламона не было той уверенности или энтузиазма, которые иногда проскальзывали у Шеда. Его взгляд был мягким, переполненным печалью и чем-то, что очень походило на отцовскую или братскую заботу. Он смотрел куда-то в пустоту, словно прорезая взглядом пространство и время, пытаясь дотянуться до Шедлетского. Ему было искренне жаль его. Он видел, как вокруг Шеда сжимается кольцо, как его собственное создание — 1х1х1х1 — превращается в нечто, что невозможно контролировать, нечто, что хуже , чем создание ненависти. Теламон хотел бы помочь. Он хотел бы просто выйти из этого цветочного плена, подойти к Шеду, положить руку ему на плечо и сказать, что всё можно исправить. Но он понимал, что это невозможно. Он был слишком далек. Между ними лежала пропасть, которую не перейти просто так. Он был лишь наблюдателем, запертым в этой красивой, но безжизненной клетке из черных цветов. "— Мне совсем не нравится, что будет идти дальше…" — тихо, почти шепотом произнес Теламон. Его собственный голос показался ему чужим в этой тишине. Он звучал так, будто он не говорил вслух уже несколько веков. В этих словах было столько тяжести, что, казалось, сами цветы вокруг него немного пригнулись к земле. Он видел варианты будущего, и ни один из них не сулил ничего хорошего. Он чувствовал, как Икс в своей хижине сейчас полосует себя, как он смеется, представляя мучения своего создателя. Эта связь «создатель-творение» была извращена до предела, и Теламон понимал, что это приведет к катастрофе. Он снова взял края своего капюшона и медленно натянул его обратно на голову. Лицо скрылось в тени, и Теламон снова превратился в загадочную, безликую фигуру. Так было проще. Скрывать свои чувства, скрывать свою связь с этим миром, скрывать ту боль, которую он испытывал, глядя на всё это со стороны. Быть «никем» в пространстве «нигде» — это был его выбор, или, может быть, его проклятие. "— И я уже никак не помогу Джону" — добавил он еще тише, и в его голосе проскользнула нотка настоящего отчаяния. Он опустил руки на колени и закрыл глаза под капюшоном. Вокруг него продолжали расти черные скабиозы. Говорят, что эти цветы означают «несчастную любовь» или «одиночество». Здесь, в этом пространстве, они означали всё сразу. Они были свидетелями его бессилия. Теламон представил себе Икса, сидящего на скамейке в саду Азура. Он видел, как тот смотрит на олеандр и мечтает заменить его пионами. Ирония ситуации не ускользнула от него. Икс думал, что пионы что-то изменят, что поглощение Шедлетского принесет ему покой или удовлетворение. Но Теламон знал правду: ненависть нельзя насытить. Если ты создан из нее, ты всегда будешь голоден. Даже если ты станешь единым целым со своим создателем, ты просто удвоишь свою боль, заставив страдать еще одного человека. Но Икс этого не понимал. Он был слишком молод в своем существовании, слишком ослеплен своей природой. А Шедлетский… Шед был слишком добр или слишком неосторожен. Он создал нечто, что не смог полюбить правильно, и теперь это «нечто» идет за ним, чтобы забрать его душу. Теламон сжал кулаки. Ему было больно от того, что он — по сути, отражение Шеда — вынужден просто сидеть здесь и смотреть, как всё рушится. В пространстве цветов ничего не менялось. Здесь не было ни дня, ни ночи. Но Теламон чувствовал, что время в реальном мире ускоряется. События закручиваются в тугую спираль, которая вот-вот лопнет. И когда это случится, осколки полетят во все стороны, задевая и выживших, и убийц, и тех, кто просто оказался рядом. "— Всё, что я могу — это лишь смотреть" — подумал он, и эта мысль была самой горькой из всех. Он сидел среди черных цветов, маленькая фигурка в огромном пустом мире, и ждал начала конца. Он знал, что скоро Икс сделает свой первый ход. Он знал, что Шедлетскому придется столкнуться с тем, что он сам породил. И он знал, что когда это случится, черных скабиоз в его мире станет еще больше. Потому что каждый раз, когда кто-то теряет надежду или совершает предательство, в этом пространстве расцветает новый черный бутон. Теламон вздохнул, и этот звук затерялся в бесконечных рядах лепестков. Он остался там, в своей тишине, скрытый под капюшоном, надеясь на чудо, в которое сам уже давно не верил. Его лицо, так похожее на лицо того, кто сейчас был в смертельной опасности, осталось скрыто тенью. Ему оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что хотя бы кто-то выйдет из этой битвы живым, хотя в глубине души он понимал — в этой игре проиграют все. Черные цветы вокруг него слегка качнулись, словно соглашаясь с его мыслями. В этом странном мире из цветов скабиоза время замерло, но в хижине убийц оно только начинало свой обратный отсчет. И Икс, со своей искаженной улыбкой и свежим шрамом на животе, уже был готов начать свою жатву. Олеандр скоро заменит пионы, но принесут ли они то счастье, о котором так грезил убийца? Теламон сомневался. Ведь цветы, посаженные в почву из ненависти, никогда не пахнут весной. Они пахнут только кровью и старыми обидами. И Теламон, прикрыв глаза под капюшоном, продолжал сидеть в центре своего черного океана, слушая, как где-то очень далеко разбивается на куски чья-то судьба.

***

О, как глупа и тяжела игра, Но эти двое свели меня с ума. Вчера казалось — уходить пора, Сегодня — в сердце замерла зима. И посмотри: он движется вперёд, Шаги его звучат, как тихий стон. Он к мести этой медленно идёт, И для него весь мир — как страшный сон. Его улыбка режет без ножа, А боль внутри — как острые шипы. И мечется, изранена, душа Среди пустой и злой людской толпы