Джон не Snow

Она не помнила, как доехала до дома. В памяти остались только обрывки: такси, мелькающие за окном огни, водитель, который что-то говорил, а она кивала, не слыша. Голова кружилась, в ушах шумело, а перед глазами всё плыло — приятно, мягко, как в детстве, когда кружишься на карусели и мир превращается в разноцветное пятно. Маргери умела напоить. — Ты слишком напряжена, — сказала она, когда они заказывали третью бутылку. — Расслабься. Забудь обо всём. Хотя бы на один вечер. Санса послушалась. И теперь расплачивалась за это. Такси остановилось у её дома. Она расплатилась, стараясь не уронить купюры, вылезла наружу и чуть не упала, зацепившись каблуком за бордюр. Пришлось ухватиться за дверцу машины, чтобы устоять. — Вам помочь, девушка? — спросил водитель, выглядывая из окна. — Нет-нет, — замахала она руками. — Всё хорошо. Я сама. Он с сомнением посмотрел на неё, но уехал. Санса осталась одна посреди ночного двора. Фонарь светил жёлтым, под ногами шелестела листва, где-то вдалеке лаяла собака. Она глубоко вздохнула, пытаясь собраться, и направилась к подъезду. Идти было сложно. Ноги заплетались, мир качался, и каждый шаг требовал невероятных усилий. Она то и дело хваталась за стены, за перила, за дверные ручки — лишь бы не упасть. В лифте прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза, пережидая, пока перестанет кружиться голова. На своём этаже она вышла, постояла немного, собираясь с духом. Потом достала ключи, долго пыталась попасть в замочную скважину, ругалась сквозь зубы, но наконец справилась. Дверь открылась бесшумно. --- В квартире было темно. Санса шагнула внутрь и замерла, прислушиваясь. Тишина. Только лёгкое гудение холодильника из кухни и редкие звуки с улицы за закрытым окном. Она выдохнула. Хорошо. Он спит. Не придётся ничего объяснять, не придётся краснеть за свой вид, за шатающуюся походку, за мутные глаза. Она осторожно, стараясь не шуметь, закрыла дверь. Скинула туфли — прямо у порога, даже не поставив ровно. Повесила сумку на крючок — промахнулась, сумка упала на пол, она наклонилась, едва не потеряв равновесие, подняла, повесила снова, на этот раз удачно. В прихожей горел только слабый свет от уличных фонарей, пробивающийся сквозь занавески в гостиной. Этого было достаточно, чтобы не натыкаться на мебель, но слишком мало, чтобы что-то разглядеть. Санса сделала шаг в сторону спальни. Потом остановилась. В вине было столько градусов, что к горлу вдруг подступила тошнота. Или это от духоты? Она расстегнула верхнюю пуговицу пальто, стянула его с плеч и бросила прямо на пол в прихожей. Стало легче, но ненамного. Платье вдруг показалось удушающим. Узкое, длинное, с молнией на спине — она ненавидела его последние два часа, но Маргери сказала, что оно идёт ей, а спорить с Маргери, когда та в ударе, было невозможно. Санса потянулась к молнии, но пальцы не слушались. Она ругнулась — тихо, но зло, — дёрнула сильнее, и молния наконец поддалась, проехав вниз с противным треском. Она даже не подозревала, что в гостиной, в кресле у окна, уже два часа сидит Джон. Он не спал. Он ждал. Ждал, когда она вернётся, потому что волновался. Потому что написал ей в десять, в одиннадцать, в полночь — и не получил ответа. Потому что в этом городе с одинокой пьяной девушкой могло случиться всё что угодно. Он услышал, как она возится с ключами. Услышал, как вошла. И замер, не в силах пошевелиться. Он должен был окликнуть её. Должен был встать, включить свет, спросить, всё ли в порядке. Но что-то его остановило. Может быть, то, как она двигалась. Медленно, неуверенно, но с какой-то странной грацией, которую алкоголь не убил, а только обнажил. Может быть, то, как она боролась с молнией, и в её голосе проскользнуло то самое раздражение, которое он так любил в ней. А потом она стянула платье и Джон перестал дышать. Санса стояла в прихожей, в полосе тусклого света из окна, и даже не подозревала, что за ней наблюдают. Она была в одном белье — тонком, кружевном, того самого нежно-голубого цвета, который так шёл к её волосам. Свет падал на её плечи, на изгиб спины, на длинные ноги, и она казалась ему сошедшей с какой-то старой картины — прекрасной, недосягаемой, невозможной. Джон смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Он пожирал её глазами — каждую линию, каждый изгиб, каждое движение. Как голодный зверь, который наконец увидел добычу. В его взгляде было всё: восхищение, желание, голод, от которого сводило челюсти. Руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. Дыхание перехватило, и ему пришлось напомнить себе, что нужно дышать — медленно, бесшумно, чтобы не выдать себя. Она не знала. Боже, она даже не подозревала. Санса тем временем распустила волосы, тряхнула головой, и они рассыпались по плечам рыжей волной. Она провела рукой по шее, откидывая назад тяжёлую массу, и на секунду закрыла глаза, будто наслаждаясь свободой. Джон сглотнул. Во рту пересохло. Она сделала шаг в сторону спальни, и он увидел её в профиль — тонкую талию, округлость бёдер, то, как кружево облегает грудь. Увидел и почувствовал, как внутри всё сжимается от этого зрелища. Он хотел её. Так, как не хотел никого в своей жизни. Не просто физически — хотя и физически тоже, до дрожи в руках, до боли где-то глубоко внутри. Он хотел её всю — такую, какая она есть. Пьяную, растрёпанную, беззащитную. Хотел подойти, обнять, прижать к себе и никогда не отпускать. Но он не мог. Потому что она не знала, что он здесь. Потому что если бы она узнала, что он сидит в темноте и смотрит на неё, она бы возненавидела его. И была бы права. Он заставил себя сидеть неподвижно. Заставил себя не дышать слишком громко. Заставил себя смотреть — потому что отвернуться было выше его сил. Санса покачнулась, сделала ещё шаг и вдруг остановилась. Джон замер. Неужели заметила? Но нет. Она просто стояла, глядя в пустоту, и улыбалась чему-то своему. Потом подобрала платье с пола, небрежно перекинула через стул и, слегка пошатываясь, ушла в спальню. Дверь закрылась и в гостиной снова стало тихо. Джон сидел в кресле, глядя в ту точку, где только что стояла она. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумела кровь. Руки дрожали — он сжал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь. Он закрыл глаза и откинул голову назад. — Твою ж мать, — прошептал он одними губами. Он провёл так несколько минут — сидел в темноте, пытаясь успокоиться, пытаясь не думать о том, что только что видел, пытаясь не встать и не пойти за ней. Потом встал. Подошёл к окну, упёрся руками в подоконник. Смотрел на ночной город, на огни, на пустую улицу внизу. Он не имел права. Ни на что не имел права. Но он хотел. Боже, как он хотел. --- Утром она проснулась с тяжёлой головой и смутными воспоминаниями. Сначала было просто больно — пульсирующая боль в висках, сухость во рту, ощущение, что по языку прошлись наждачной бумагой. Она застонала, перевернулась на спину и уставилась в потолок. Потом воспоминания начали возвращаться. Ресторан. Маргери. Вино, много вина. Разговоры. Потом такси. Потом дом. Потом... Она зажмурилась. Она помнила, как раздевалась в прихожей. Помнила, как бросила платье на стул. Кажется, она даже пела что-то себе под нос. — Господи, — прошептала она. — Надеюсь, он спал. Она прислушалась. В квартире было тихо. Она заставила себя подняться, накинула халат и вышла в коридор. В прихожей висела его куртка. Обувь стояла на месте. Он здесь. Санса сделала глубокий вдох и пошла на кухню. Джон сидел за столом с кружкой кофе. Увидев её, поднял глаза. Лицо было спокойным, как всегда. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе. Она села напротив. На столе стояла тарелка с тостами, масло, джем. Всё как обычно. — Кофе будешь? — спросил он. — Да. Он налил ей, поставил перед ней. Сел обратно. Санса взяла кружку, сделала глоток. Горячо, крепко. — Ты как? — спросил он. — Нормально. — Голова болит? — Немного. — Ешь тосты. Она откусила тост, прожевала. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то... другое? Или ей казалось? — Я вчера поздно пришла, — сказала она осторожно. — Надеюсь, не разбудила? — Не разбудила. — Ты спал? Пауза. Секундная, почти незаметная. — Спал, — сказал он. Она кивнула. Поверила. — Хорошо, — сказала она. — А то я боялась, что шумела. — Всё нормально. Он поднялся, убрал свою кружку в раковину. — Мне на работу, — сказал он. — Вечером буду. — Хорошо. Он остановился в дверях, обернулся. Посмотрел на неё долгим взглядом — таким, от которого по коже побежали мурашки. — Санса, — сказал он. — М? — Ничего. — Он покачал головой. — Просто... береги себя. И вышел. Санса осталась одна. Сидела за столом, смотрела на его пустую кружку и думала о том, что сегодня он был каким-то другим. Более внимательным. Более... тёплым? Или ей просто казалось с похмелья. Она допила кофе и пошла в душ. А Джон спускался в лифте и сжимал перила так, что костяшки побелели. Потому что стоило ему закрыть глаза — и он снова видел её. Стоящую в полумраке, в одном кружеве, с распущенными волосами. Он видел это всю ночь. И будет видеть теперь всегда.