И мне не жаль...

             «Любовь — вот бесконечная переменная нашего мира; ложь, ненависть и даже убийства вобрала она в себя, — она таит в себе противоположности, она прекрасная роза с ароматом крови.»       — Тони Кашнер.       Высокие своды библиотеки удерживали людской гомон с хладнокровием крематория, впитавшего гарь в кирпичную кладку: ничто не исчезает бесследно, меняется лишь облик. Голоса текли между стеллажами вязкой массой, цепляясь за воротники, пропитывая ткань одежды, проникая туда, где нервное напряжение начинает маскироваться под голод. Звон соприкасающихся бокалов рассыпался по залу стеклянной пылью; вкус звука напоминал аптечный мел и дешевые таблетки кальция — те самые, которыми взрослых утешают не меньше, чем детей, делая вид, будто порошок способен склеить внутренние трещины.       Свет люстр ложился сверху неровными пластами, оставляя на книгах желтоватый отсвет. Потертые переплеты поблескивали в полумраке, скрывая внутри чужие жизни, амбиции, поражения — все то, что пережило своих владельцев.       Самые тихие комнаты хранят самый грязный голод...       Бумажный запах капитулировал перед дорогим парфюмом и цветами. Лилии пропитали помещение приторной сладостью, напоминавшей сироп от кашля: вязкую гадость из детства, после которой язык покрывается пленкой, а заботу путают с обязанностью. В груди нарастало раздражающее давление — знакомое ощущение, возникающее рядом с работающим генератором, когда внутренний ритм поневоле начинает подстраиваться под чужую вибрацию.       Кай Паркер стоял у колонны, позволяя мрамору вытягивать остатки терпения сквозь ткань пиджака. Камень отвечал безразличием музейного экспоната — переживет гостей, официантов, организаторов вечера и даже воспоминания о них. В кармане медальон перекатывался под пальцами; каждая царапина цепляла кожу, удерживая от желания расколоть этот прием надвое.       Сила ворочалась внутри беспокойным роем. По венам проходили короткие импульсы, делая окружающее мучительно отчетливым: выступающие ключицы над вырезами платьев, тонкие сосуды под кожей, искусственную легкость смеха, осевшую на лицах гостей. У бара мужчина смеялся через усилие, расплескивая вино на манжеты. Неподалеку женщина касалась жемчужного ожерелья с настороженностью человека, проверяющего прочность поводка.       Седая голова Артура Прайса плыла среди собравшихся светлым пятном — неуместным, чужеродным. Вокруг него держались люди с безупречно отрепетированными интонациями, отполированными репликами и лицами, натянутыми до болезненного лоска. Кай провел пальцами по лацкану, убирая невидимую соринку, и жест вышел таким, будто ему подсунули чужую судьбу вместе с местом для подписи.       Самые тихие комнаты хранят самый грязный голод...       Он собирался раствориться в глубине зала, когда на верхней площадке лестницы вспыхнул цвет.       Изумрудный.       Оттенок прорезал пространство тонкой меткой — после нее все остальное утратило значение.       Дороти спускалась вниз, удерживая равновесие с подчеркнутой невозмутимостью. Шелк струился вдоль фигуры, повторяя каждую линию без права на ошибку. Рыжие локоны лежали на плече плотными кольцами; в их приглушенном блеске чудилась скрытая опасность, будто под стеклянным колпаком тлел забытый огонь.       На шее заметно пульсировала жилка.       Слишком близко.       Слишком беззащитно.       И магия внутри нее откликнулась прежде, чем разум успел уловить перемену.       Между лестницей и колонной будто натянулась струна. Пространство изменилось едва заметно — так меняется помещение перед вспышкой короткого замыкания. По телу Кая прошел знакомый зуд. Захотелось содрать с себя кожу, избавиться от ощущения чужой силы, ползущей по нервным окончаниям. Пустота внутри ответила мгновенно и жадно. Повреждение всегда стремится разрастись.       — Ну же, Ди... посмотри сюда, — пробормотал он, проводя большим пальцем по ребру медальона и ощущая, как шероховатый металл цепляется за кожу, оставляя после себя неприятное покалывание.       Край рта едва заметно изогнулся. Это выражение не имело ничего общего с улыбкой; скорее напоминало отметину, оставленную тупым лезвием.       Мысль текла вязко, скрывая зависимость за цинизмом. Подол платья едва колыхнулся против движения воздуха, выдавая внутренний разлад раньше, чем его можно было заметить глазами. Внутри девушки нечто билось о собственные границы — настойчиво, упрямо, без передышки.       Самые тихие комнаты хранят самый грязный голод...       Носок туфли зацепил край ступени. Неловкость выглядела удивительно человеческой. Дороти прижала ладонь к груди, пытаясь справиться с сердцем, внезапно сорвавшимся с привычного ритма. Сила поднималась из глубины медленным напором. Не вспышкой. Скорее потоком, который долго удерживали взаперти и наконец выпустили наружу.       Во рту Кая проступил привкус ржавчины. Изнутри поднялась сладковатая волна, граничащая с болью. Энергия потянулась навстречу ее зову с унизительной преданностью. Вдоль позвоночника растеклось тепло, заставляя мышцы напрягаться сильнее, чем хотелось признавать.       Самые тихие комнаты хранят самый грязный голод...       Дороти начала оборачиваться.       Свет люстр терялся в темноте ее глаз; сознание еще не успело оформить происходящее в ясную мысль, а внутреннее чутье настойчиво искало источник возмущения. В этой реакции не осталось ни притворства, ни расчета. Лишь честность, от которой Каю захотелось рассмеяться.       Он отступил глубже в нишу. Полумрак сомкнулся вокруг, стирая очертания фигуры; черный костюм растворился среди теней без остатка.       Ищи. Давай. Преврати этот безупречный вечер в неприятность для отличницы Прайс.       Контроль ощущался почти осязаемо. Не власть над людьми — она давно наскучила. Подлинное удовольствие скрывалось в другом: удерживать собственный голод на короткой цепи, пока тот рвется наружу, требуя свободы.       — Работает, — выдохнул Кай, проведя языком по пересохшему небу и ощущая, как хрип царапает горло, оставляя после себя болезненное тепло.       Затылок упирался в мрамор. Холод тянулся вдоль шеи ровной полосой, возвращая ясность надежнее любого виски. Мысль о том, что Ди сейчас выискивает его среди чужих лиц, цепляясь за силуэты и обманчивые тени, оседала внутри удовлетворением — глубоким, размеренным, опасно приятным.       Ищет.       Хотя его присутствие здесь — идея не лучше канистры бензина рядом с крематорием.       Тяга, протянувшаяся к темной нише, крепла с каждым вдохом. Не чувство — чистая биология. Так растение разворачивается к свету, проталкивая стебель сквозь сухую землю и тесные стенки горшка. Тело Дороти отвечало раньше, чем разум успевал придумать объяснение: мышцы под шелком напрягались, глаза темнели от расширившихся зрачков, а внутри открывалась дверь, которую сознание еще пыталось удержать закрытой.       Для Паркера в этом было нечто пугающе личное. Признание, вырванное из самой природы живого существа. Тем более грязное, что неподдельное.       У трибуны распорядитель вечера вытянулся в струнку с тем достоинством, которое обычно приобретают вместе с дорогими костюмами и многолетним ужасом ошибиться на публике. Серебряная ложечка трижды коснулась края бокала.       Звон прокатился под библиотечными сводами.       У Кая неприятно заныло в виске — звук напоминал ноготь, проведенный по старому экрану.       — Дамы и господа! — объявил распорядитель, расправляя плечи и прижимая ладонь к груди с такой торжественностью, будто вручал государственную награду самому себе. Акустика подхватила его голос и понесла над головами гостей. — Сегодня мы празднуем не просто юбилей. Мы чествуем преемственность поколений и силу знаний. Человека, чья мудрость и преданность родному городу помогли сохранить наследие предков. Позвольте представить основателя нашей библиотеки и почетного гражданина Портленда — мистера Артура Прайса!       Аплодисменты прокатились по залу волной запахов — шампанского, духов и разогретой человеческой кожи. Гости расступались неохотно, освобождая проход. Артур Прайс вышел вперед, опираясь на трость с рукоятью в форме вороньей головы. Наконечник размеренно постукивал по паркету, отсчитывая шаги с похоронной обстоятельностью.       Возраст истончил лицо, стянул кожу на скулах, обозначил каждую прожитую потерю, однако осанка оставалась безупречной. Старик держался с упрямством человека, давно переставшего договариваться со своим телом.       Из укрытия Кай различал едва заметную дрожь возле рта.       Легкое движение.       Почти незаметное.       Старик остановился перед микрофоном. Прикрыв веки, собрал силы в кулак. Когда глаза вновь открылись, они сразу нашли Дороти.       Между ними промелькнуло нечто болезненно понятное.       Даже не любовь.       Проверка.       Дышит ли.       Рядом ли.       Не подобралась ли беда ближе дозволенного.       — Друзья... — произнес Артур, сжимая набалдашник трости так, что побелели костяшки пальцев. Голос звучал сухо, без попыток понравиться. — Спасибо, что пришли. Книги — наши якоря. — Его глаза неспешно скользнули по залу. — Мы храним здесь память, чтобы не забывать: безопасность будущего зависит от того, насколько надежно ошибки прошлого укрыты знаниями и порядком. Пока в этих стенах горит свет, история остается под защитой.       Для гостей это была торжественная речь. Для Кая — признание сторожа, который услышал треск входной двери и понял: этой ночью замок не спасет дом.       Самые тихие комнаты хранят самый грязный голод...       Аплодисменты вернулись — вежливые, обязательные, лишенные настоящего чувства. Артур сошел с возвышения. Платок коснулся лба, собирая испарину, затем задержался у губ, будто старик скрывал кашель, слабость или мысль, которую нельзя выпускать наружу.       Во рту Паркера собралась слюна.       Слова, готовые сорваться, лежали на языке острыми осколками.       Он шагнул вперед, плавно перенося вес тела, но тут рукав потянули вниз.       Раздражение полоснуло по нервам, челюсти сжались.       Он повернул голову неспешно. Самые опасные люди редко выходят из себя сразу; куда чаще они копят давление, позволяя ему зреть в тишине.       Возле его колен стояло нелепое создание из тюля, блесток и сомнительных родительских решений.       Девочка лет четырех смотрела снизу вверх с убийственной серьезностью маленького ревизора. Светлые волосы выбились из-под съехавшего нимба; пушистый круг перекосился набок, превращая ее в ангела, пережившего крайне неудачный день. Одно крыло за спиной смялось, корзинка в руках была набита леденцами в прозрачной обертке.       — Ангелу сказали всех целовать на удачу, — сообщила она, придерживая съезжающий нимб и глядя на Кая с непреклонностью налогового инспектора. — Так что тебе тоже положено.       Нимб окончательно сполз на глаза.       У Паркера дрогнула бровь.       Он окинул ребенка коротким взглядом: крупные молочные зубы, сахарный блеск на губах, след пудры на щеке.       Психованность натолкнулась на нечто совершенно абсурдное и потеряло направление.       Почему у детей всегда липкие руки?       — Ага, — протянул он, оставаясь на месте и наблюдая, как она тянется выше, приподнимаясь на носки. Кончиками пальцев Кай постучал по собственному локтю, будто всерьез обдумывал предложение. — Брысь.       Парень потянул рукав, рассчитывая освободиться, однако маленькие пальцы сжались еще крепче — с непреклонностью репейника, намертво вцепившегося в одежду.       — Ангелу сказали всех целовать! — объявила девочка, для убедительности тряхнув корзинкой с леденцами и едва не потеряв перекошенный нимб.       Она качнулась вслед за его движением. Равновесие нарушилось; Каю пришлось невольно наклониться. Короткая, неловкая человеческая ошибка — из тех, которые взрослые годами учатся скрывать.       Этого хватило.       Лакированные туфельки приподнялись на носках, и липкие губы коснулись его щеки — быстро, по-деловому, без тени смущения, будто речь шла о формальности, обязательной к исполнению.       Ладонь Кая остановилась возле ее плеча. Где-то глубоко внутри мелькнуло странное ощущение.       Не магия.       И не раздражение.       Нечто до нелепого человеческое.       В ноздри ударил запах детского шампуня — яблоки, химические отдушки и тепло живого тела.       Уязвимость.       Та бессмысленная деталь, которую природа зачем-то вкладывает в каждого человека, а потом наблюдает, кто сумеет избавиться от нее первым.       — Все, — сообщила девочка с видом человека, успешно завершившего ответственную миссию, и выпустила его измятый рукав.       Ее улыбка не знала ни фальши, ни расчета. Корзинка качнулась в руке. Маленький ангел заковылял обратно к столикам, переваливаясь с ноги на ногу в своем нелепом костюме.       Надо же...       Кай выпрямился с подчеркнутой аккуратностью. Так человек поправляет одежду после внутреннего удара, пытаясь вернуть привычный порядок там, где его больше нет. В груди растянулась пустота — сухая и неподвижная. Ладонь задержалась возле лица.       Он коснулся щеки.       Кожа все еще помнила сахарный след.       Нелепо.       Унизительно.       Ощущение напоминало соринку, попавшую в сложный механизм. Оно ничего не ломало. Просто раздражало самим фактом существования.       Дыхание постепенно выровнялось. Вместе с воздухом легкие засоряли запахи пудры, старой бумаги и лилий, у которых по краям лепестков начиналось незаметное увядание. Кай двинулся вперед сквозь гостей. Между плечами, бокалами, обрывками разговоров.       Люди расступались почти бессознательно, улавливая в нем нечто чужое. Он шел спокойно, без спешки, и пространство само освобождало дорогу.       Все его внимание удерживал Артур Прайс.       Седая голова старика выделялась возле центральной витрины, где под стеклом покоилась старая карта Портленда. После речи дыхание Артура стало глубже и шумнее. В каждом вдохе слышалось усилие.       Кай мысленно отсчитал три удара сердца. На третьем оказался рядом.       Медальон покинул карман плавным движением — бережным, почти уважительным.       «Клик».       Металлический круг лег на стекло витрины. Следом скользнула цепочка; на звеньях темнели засохшие пятна крови. Уроборос — змей, пожирающий собственный хвост, — тускло сверкнул золотом поверх старой карты, где улицы Портленда расходились по бумаге тонкой сетью линий.       Самые тихие комнаты хранят самый грязный голод...       Лицо Артура изменилось мгновенно.       Краски ушли.       Пальцы с такой силой впились в рукоять трости, что древесина едва слышно скрипнула. Рука поднялась в запоздалой попытке вернуть контроль над ситуацией.       Кай перехватил запястье прежде, чем жест успел оформиться.       — Даже не думай устраивать представление, дедуля, — произнес он, наклоняясь ближе и удерживая руку старика без видимого усилия. Голос звучал мягко, почти дружелюбно, отчего становился еще неприятнее. — Сердце не выдержит. Судя по выражению лица, побрякушку ты узнал. Можешь успокоиться: я выжал из нее все, что было. Осталась разве что кровь идиота, решившего встать у меня на пути. Что бы эта штука ни умела — теперь она мертва.       — Ты коснулся ее... — слова выходили вместе с дыханием; старик с трудом удерживал голос под контролем. — Не просто оказался рядом... Ты вплелся в ее ауру своими грязными руками... Теперь они знают...       Свободная ладонь поднялась ко рту. Кожа вокруг губ побелела. Сердце явно работало на пределе.       Паркер слегка склонил голову. В светлых глазах мелькнул интерес, смешанный с удовлетворением.       — О, я не просто коснулся, — ответил он, проводя большим пальцем по собственному запястью, будто вспоминая ощущения. Интонация стала обманчиво мягкой. — Мы были намного ближе. И знаешь, что меня позабавило? Твоя святая внучка становится удивительно горячей, когда перестает убегать от собственной природы. — парень прижал ладонь к груди.Ткань пиджака смялась. — Стоит мне приблизиться, и ее магия сама ищет выход. Будто дверь давно не заперта и ждет, когда ее наконец откроют.       Артур согнулся. Плечи опустились. Из груди вырвался звук, в котором смешались кашель и подавленный стон. В выцветших глазах вспыхнул ужас. Не за себя, за нее. За то, что десятилетиями удавалось удерживать под контролем.       — Ты подставил под удар мою внучку, проклятая тварь! — выкрикнул он, подавшись вперед и вцепившись в рукав Кая свободной рукой; голос рвал связки, однако старик даже не замечал боли. — Уроборос не прощает пробуждения! Теперь они не остановятся, пока не уничтожат источник! Они знают, что она существует! Будут искать ее! И все из-за твоего проклятого голода!       Трость ударила в паркет. В старике не осталось ни почтенного гражданина, ни основателя библиотеки. Только дед, который понял, что опасность наконец добралась до его семьи.       На белках его глаз проступила красная сетка сосудов. Трость качнулась; рука напряглась, однако возраст выбрал именно этот момент, чтобы напомнить о себе.       — Я десятилетиями строил этот купол! — Артур говорил рывками, жадно хватая воздух. Пальцы судорожно сминали рукоять трости, будто дерево могло удержать его на плаву. — Стирал ее из памяти Ковенов. Прятал силу среди книг, под слоями пыли, слухов и чужих заблуждений, чтобы такие, как ты, никогда не нашли к ней дорогу. А потом появился ты... — он осекся. Смотрел на Кая не как на человека, как на бедствие. На то, что невозможно убедить остановиться. — И уничтожил все...       Паркер слушал внимательно.       Не слова.       Последствия.       Его внимание цеплялось за мелочи: подрагивающий угол рта, сероватую кожу под глазами, жилку у виска, работающую слишком быстро. Артур держался исключительно на характере. Тело давно требовало капитуляции.       — Вообще-то... — протянул Кай, распахнув глаза с почти издевательским удивлением. Он даже развел руками, изображая искреннее недоумение. — На твоем месте я бы сейчас упал мне в ноги от благодарности. Ты представляешь, каких усилий стоило не передать адрес вашего дома заинтересованным людям? Я спас твою драгоценную Ди. Опять. Так что, старикан, где мое спасибо?       Лицо Артура исказилось, будто он попробовал яд и узнал вкус.       — Благодарить тебя? — переспросил он, качнув головой. Голос треснул от напряжения. — Благодарить ублюдка за то, что он сберег свою кормашку? Ты никого не спасал. Просто охранял то, что хотел оставить себе. Ты принес смерть к моему порогу. И еще требуешь благодарности?       Смех Кая разнесся по библиотеке.       Живой.       Громкий.       Пугающе уместный.       Неподалеку женщина в жемчуге обернулась и машинально улыбнулась в ответ, не подозревая, что стала свидетелем разговора, от которого у нее бы пропал сон.       Паркер приблизился вплотную. Плечо коснулось плеча Артура. Чужое присутствие ощущалось навязчиво, почти оскорбительно.       — Кто они? — спросил он, понизив голос. — Кто решил, что Ди пора отправлять в могилу?       Артур повернул голову. В его глазах застыла жесткость старого обсидиана.       — Не твое дело. Исчезни из ее жизни. Другого предупреждения не будет.       Улыбка покинула лицо парня. Он глубже вдохнул. Пиджак натянулся на груди.       — И что ты собираешься делать, когда они все-таки придут? — теперь в голосе появился металл. — Серьезно? Ты настолько боишься меня рядом с ней, что готов оставить ее один на один с этой угрозой? Чем ты тогда отличаешься от моего урода отца?       — Один страж — не катастрофа, — отрезал Артур, опираясь на трость и выпрямляясь во весь рост. — Я скрывал Дороти десятилетиями и продолжу это делать. Они никогда ее не найдут, если рядом не будет тебя. — наконечник трости ткнулся в паркет. — Ты оставляешь след. Яркий. Заметный. ты, как зловещий огонек в ночи. Спящая — редкость. Ты — причина, по которой она проснулась.       На губах старика мелькнула усмешка. Усталость человека, прожившего слишком много, сделала ее почти печальной.       — Думаешь, ты особенный? — спросил он. — Способен допустить, что существуют вещи, о которых ты никогда не слышал? Настолько древние, что рядом с ними все твои амбиции выглядят детской истерикой?       Что-то неприятно шевельнулось внутри Кая.       Не страх, но его ближайший родственник.       Артур неожиданно пошел вперед , и Кай отступил. Всего на полшага.       Почти незаметно. Осознание пришло мгновенно. Оно разозлило сильнее любых слов.       Старик увидел это.       Разумеется, увидел.       — Ты напоминаешь ребенка, который нашел заряженный пистолет и решил, что стал богом, — произнес Артур. Теперь голос звучал ровно и твердо. — Уроборос, мальчик, — не источник силы. Это инструмент. Механизм. То, что существует вне человеческих желаний.       У Кая перехватило горло. Из груди вырвался сухой кашель.       Ответ был готов.       Острый.       Привычный.       Но он так и не сорвался с языка.       — Моя внучка жива потому, что я всегда понимал, о чем следует молчать, — продолжил Артур. — Ты хотел внимания? Поздравляю. Теперь ты его получил.       Он не произнес главного:       Тебя они теперь тоже заметили...       Но недосказанность все равно осталось между ними.       — Последний раз повторяю: исчезни из жизни Дороти. Ты пришел за силой, но всегда будешь уходить ни с чем. Она не должна знать о тебе. И уж тем более чувствовать к тебе хоть что-нибудь.       Артур неожиданно усмехнулся. На этот раз жестоко.       — Интересно... что ощутила твоя мать, когда поняла, кого родила? Существо, которое способно только брать. Без души. Без внутреннего света. Один голод.       Перед глазами Паркера вспыхнули лица.       Джозетт.       Люк.       Лив.       Мать.       Холодные глаза, пустое лицо, ни капли тепла.       — Никто не способен полюбить пустоту, — продолжал Артур, не отводя глаз. — Ее невозможно любить. Ее можно лишь заполнять чужими силами, чужими чувствами, чужими жизнями. Ты родился пустым. Таким и останешься. Ни одна магия, даде самая чистая, этого не исправит.        Кай вновь улыбнулся, но уоыька не дошла до глаз.       — Хочешь сказать, старик... меня вообще нет?       Артур смотрел на него долго. С усталостью человека, который наконец перестал надеяться.       — Я хочу сказать лишь одно: убирайся. От тебя остается одно горе.       Он развернулся и пошел прочь. Трость размеренно касалась паркета. Спина оставалась прямой.       Ни малейшего желания оглянуться. Это ранило сильнее любых оскорблений.       Кай смотрел вслед. Под скулами ходили желваки.       Если бы Артур сейчас обернулся, он увидел бы не злость.       Нечто хуже.       Окончательное решение, без права на пересмотр.       Грудь работала чаще. Пальцы сжались в кулак. Хотелось разбить витрину. Ударить по собственному отражению.       Уничтожить хоть что-нибудь.       — Что ж... — произнес Паркер, поднимая медальон со стекла и пряча его в карман резким движением. Цепочка скользнула между пальцами, оставляя после себя холодный след. — По-хорошему не получилось.       Никто никогда не сможет полюбить пустоту.       Фраза застряла в сознании, возвращалась снова.       И снова.       И снова.       С каждым повтором исчезало что-то привычное: насмешка, безразличие, способность отмахнуться.       Паркер смотрел вперед и почти ничего не видел.       Ни гостей, ни света люстр, ни отражений в стекле.       Шум отступил. Мир сузился до одной мысли. Обида перестала быть чувством. Она стала правилом: древним, непреложным. Тем, вокруг чего теперь будет строиться каждое следующее решение.       Кончики пальцев потеряли чувствительность. По рукам расходилось колючее онемение — неприятное, навязчивое. Поверх него поднималось одно-единственное требование.       Найти Дороти.       Прикоснуться.       Заглушить ее светом слова Артура, пока они не успели стать правдой. Пока они не превратились в окончательный приговор.       Желание росло быстро.       Запрет лишь придавал ему форму.       Чем ниже человек опускается, тем проще становятся его потребности.       Самые тихие комнаты хранят самый грязный голод...       Кай двинулся вперед размеренным шагом. Люди расступались раньше, чем успевали понять почему. Он проходил между гостями чужеродным пятном, нарушающим безупречную картину вечера.       Аномалия. Ошибка в тщательно выстроенном порядке.       Поиск шел не глазами — кожей. И он нашел.       У высокого окна стояла Дороти. Рядом с ней — Марк. Напряженный, неловкий, старательно подбирающий слова. Он говорил вполголоса и осторожно придерживал ее за локоть.       Жест оказался невыносимо обычным. Простым. Человеческим.       Внутри Кая все болезненно сжалось.       Три шага.       Размеренных.       Точных.       Ладонь опустилась Марку на плечо.       — Твое время закончилось, вельветовый, — произнес Кай, сдавливая мышцу чуть сильнее необходимого и наблюдая, как собеседник бледнеет. — Свали.       Историк растерянно моргнул.       — Мистер Паркер, послушайте... — он попытался освободиться, однако голос предательски дрогнул. — Что вы себе позволяете? Кто вас вообще сюда пустил? Охрана!       Пальцы Кая сместились.       Боль прошила плечо короткой вспышкой.       — Заткнись, придурок, — сказал он тихо, удерживая Марка на месте еще несколько секунд. — Исчезни нахер. Немедленно.       — Ты что творишь, Кай?! — Дороти схватила его за предплечье, пытаясь оттащить назад. В ее голосе звенели злость и растерянность. — Прекрати! Ты ведешь себя безумно!       От ее прикосновения все перевернулось.       Паркер выпустил Марка.       Тот пошатнулся, налетел бедром на столик и судорожно втянул воздух, но внимание Кая уже принадлежало Ди.       Целиком.       Длинные пальцы теппь, сомкнулись на ее запястье. Девушка попыталась вырваться — безрезультатно.       — Нам нужно поговорить. — голос звучал чужим, надтреснутым.       Парень потянул ее за собой, не спрашивая согласия и не оборачиваясь.       Самые тихие комнаты хранят самый грязный голод...       — Кай, отпусти меня! — она снова дернулась. — Ты делаешь мне больно!       Ответа не было.       Гости провожали их взглядами. Одни делали вид, что ничего не заметили, другие отворачивались. Старая светская привычка: не вмешиваться в чужие катастрофы.       Они углублялись между стеллажами. Праздничный шум оставался позади. Запах духов уступал место бумаге, пыли и старому клею.       Тогда Дороти поняла, куда именно он ее ведет.       Сектор С. Спецархив.       Полумрак встретил их неподвижностью.       Девчонка рванулась снова. На этот раз запястье выскользнуло.       — Ты окончательно сошел с ума?! — голос сорвался. — Кто дал тебе право обращаться со мной подобным образом? Тащить через весь зал? На празднике моего деда? — тонкие пальцы сжались в кулаки. — Сначала ведешь себя так, будто я для тебя что-то значу. Потом исчезаешь. Не звонишь. Не объясняешься. Оставляешь меня чувствовать себя полной дурой за то, что я вообще поверила той слезливой истории про аварию!       Спина коснулась каменной стены, холод пробрался вдоль позвоночника.       На скулах Паркера заходили желваки. Каждое слово левушки находило цель.       Без промаха.       — Так вот что тебя мучает... — произнес он, сокращая расстояние между ними. — Тот вечер? — ладони легли по обе стороны от ее головы, перекрывая путь. — И чего ты ожидала? — голос стал ниже. — Что я трахну тебя среди мертвых деревьев, пока твой дед спит, видя сны о твоей непорочности, а потом наступит красивая сказка?       — Не смей!       В глазах Дороти выступили слезы, но не от обиды. От того, насколько дешево он пытался ее оценить.       Ладонь девчонки взлетела вверх, но Кай перехватил ее на полпути. Кисть оказалась прижата к стене.       — Смотри на меня.        Ди отвернулась. Он заставил ее повернуть голову обратно.       Слишком грубо.       Слишком зло.       — Не зли меня. Плохо будет. Смотри. На. Меня.       Внутри разверзалась та самая пустота, о которой говорил Артур.       Без дна. Без границ. Без оправданий.       Паркер прикрыл глаза на короткий миг, словно еще мог остановиться.       Словно выбор все еще существовал.       Когда веки поднялись вновь, в его лице осталось нечто пугающе спокойное. Чужое.       Я... только... попробую...       Беспощадная, голодная воля еретика потянулась вперед.       Один раз...       Только один...       Гнев Дороти начал притупляться. Тревога рассеивалась. Мысли становились вязкими.       — Раздевайся.       Приказ прозвучал негромко, но лег на сознание тяжестью каменной плиты.       Девушка застыла. Взгляд потерял резкость. Пальцы медленно разжались, подчиняясь вампирскому внушению. Она закинула руки за голову, в поисках металлического замка молнии.       Платье опустилось к ее ногам изумрудной лужицей — ярким пятном среди архивного полумрака.       Какой же я все-таки подонок...       Дороти осталась стоять неподвижно.       Тонкая.       Почти нереальная в черном кружеве, повторяющем линии тела с пугающей точностью. Острые ключицы выделялись под светом лампы. Лишь дыхание нарушало неподвижность — неровное, частое; грудь поднималась чуть быстрее обычного. Каблуки глубже уходили в паркет, придавая фигуре странную хрупкость.       Паркер не мог отвести глаз. Внимание намертво зацепилось за пульс на ее шее. Несколько минут назад внутри бушевала ярость, теперь от нее осталась пустота.       Он смотрел на девушку и внезапно ощущал не желание обладать.       Страх. Грубый, почти животный.       Страх прикоснуться к чему-то, что не принадлежит ему по праву.       Самые тихие комнаты хранят самый грязный голод...       — Не смотри на меня так...       Голос парня сорвался, и просьбы в нем оказалось больше, чем приказа.       Это не настоящее...       Ладони поднялись к ее волосам. Рыжие пряди скользнули между пальцами, мягкие и тяжелые.       Я попробую только один раз...       — Ди... скажи мне... — давалось с трудом, будто внутри ломалось нечто важное. — Скажи, что хочешь меня.       — Кай... — ответ прозвучал сразу легко и послушно. — Я хочу тебя.       Там, где должно было быть сердце стянуло так, что стало трудно дышать. Парень притянул ее к себе, отчаянно пытаясь сделать ложь похожей на правду.       — Ты этого хотела?.. — дыхание путалось между словами. — Скажи... что тебе нужен только я...       — Только ты... шепот без сопротивления, без выбора, без нее самой.       А в груди Паркера вновь там, где должно было быть сердце, ударило сильнее.       Еще раз.       Еще.       — Скажи мне...       Указание рассыпалось не находя продолжения.       Он хотел услышать другое. Не эти слова. Не приказ, который эхом возвращался обратно.       Нечто настоящее.       Нечто свободное.       Любишь... Скажи, что любишь... Хоть что-нибудь во мне.       — Пожалуйста...       Взгляд девчонки оставался пустым и неподвижным. Она ждала следующего приказа.       Именно тогла все и рухнуло.       Все ложь.       Кай отшатнулся, будто обжегся. Кожа, еще секунду назад помнившая ее близость, внезапно стала чужой.       — Черт... — воздуха не хватало. — Нет. — парень покачал головой. — Нет. Не так!       Кулак врезался в стену. Хруст отозвался в тишине архива неожиданно громко.       По костяшкам потекла кровь. Темные капли одна за другой исчезали в ковре. Он даже не посмотрел на руку.       — Хватит. Одевайся. — пальцы сомкнулись на ее предплечье и тут же разжались. Прикосновение причиняло боль ему самому. — Забудь все, что здесь произошло. — парень сильно зажмурился на мгновение, собирая остатки самообладания. — Если кто-нибудь спросит, скажешь, что выгнала меня отсюда. Что устроила скандал. Что послала к черту... — кривая усмешка продержалась считаные секунды. — Потому что я... ублюдок... и мне не место здесь.       Тишина.       Один вдох.       Другой.       Затем шаг назад.       Еще один.       Тени поглотили его фигуру без остатка, конда Дороти моргнула.       Сознание возвращалось медленно, рывками, как после долгого сна.       Сектор С встретил ее запахом старой бумаги, приглушенным светом ламп и собственным сбившимся дыханием.       Платье сидело неровно.       Она машинально поправила ткань на плечах, разгладила складки, привела в порядок волосы.       Обычные действия. Спасительный ритуал.       Шаг к выходу.       Свет из коридора ударил по глазам.       Перед дверью Дороти остановилась. Обернулась.       Взгляд задержался на массивном столе, на старой карте, на переплетении улиц, над которыми они с Каем совсем недавно склонялись вместе, пытаясь разгадать чужую тайну.       В груди болезненно ворочалось чувство, которому девушка пока не могла подобрать название.       Будто исчезло нечто важное, и она поняла это слишком поздно.