И мне не жаль...

             «Чудовища существуют. Призраки       тоже.       Они живут внутри нас — и иногда       побеждают.»       — Стивен Кинг.       «Человек может пережить многое.        Но не место, в котором однажды       стал чудовищем.»                   Фестиваль расползался по Портленду кожной сыпью, липнущей к фасадам, фонарям и людям одинаково настойчиво; кабели, перетянутые между столбами, дрожали от басов, отдаваясь сухим звоном в эмали, влажные полотнища с рекламой сидра хлестали по воздуху, то расправляясь над улицей цветными внутренностями, то снова обвивая тросы тяжелыми мокрыми тряпками.       Вдоль тротуаров тянулись ларьки, напитавшиеся пережженным маслом, кукурузным сахаром и запахом картона, который морось превратила в серую бумажную кашу. Музыка лезла со всех сторон, сталкиваясь над толпой в густую звуковую жижу; под затылком ныло тупо и вязко — как зуб после дешевой анестезии, когда нерв ещё дергается, а десна онемела.       Мир все это время жил без тебя…       И продолжал жить.       Пикап подпрыгивал на выбоинах, дрожь через сиденье отдавалась прямо под ребра; нагретый пластик панели источал дешевый лимонный аромат, въевшийся в обшивку.       Дороти держала руль крепко, костяшки натянулись, под ногтями дергал зуд, расходящийся короткими уколами в запястья. Футболка прилипла к позвоночнику, между лопаток собиралась теплая влажность, раздражая спину. Волосы у висков напитались вечерней сыростью — жареным маслом, асфальтом, водой из коммунальных шлангов, которой залили улицы перед фестивалем, превращая пыль в серое месиво, хлюпающее под ногами прохожих.       Город готовился нажраться шумом до рвоты.       На центральной улице натягивали гирлянды; пацан в оранжевом жилете балансировал на стремянке, цепляясь подошвами за перекладины и цедил ругань сквозь зубы, удерживая тяжелую колонку, из которой хрипел Билли Айдол. Бас проникал в витрины, проходил сквозь стекло и оседал тупой вибрацией в голове; у Дороти каждый светофор отзывался дерганьем левого века, словно мышцу кто-то подцепил тонкой леской.       «I trusted a priest       I fell to his feet…»       Строчка прогремела между кирпичных фасадов, отражаясь от пожарных лестниц и мокрых труб водостоков.       Дороти проводила языком по внутренней стороне щеки, сильнее вдавливая эмаль в мягкую плоть; рот наполнился солоноватой сыростью, под языком заныло, дыхание стало рваным, цепляясь под грудиной, будто диафрагма, устав от однообразного ритма, сбоила с раздражающим скрипом, как старый дворник трет стекло.       Пикап качнуло на повороте; колеса разрезали лужу, грязная вода шлепнула на тротуар, окатив мужчину с бумажным стаканом кофе. Тот вскинул руку, расплескав жидкость по куртке, перекосил рот в ругательстве и уставился вслед машине, будто собирался метнуть стакан в заднее стекло. Но впереди тянулась цепочка красных огней, равнодушных и неподвижных; поток автомобилей полз через фестивальный квартал с обреченностью скотины, которую гонят в тесный загон.       Под грудиной колотило неровно — удар, провал, следующий удар; основание шеи тянуло тупой тяжестью, поворот головы отзывался неприятным жжением. Зеркало заднего вида снова притягивало взгляд; отблеск фар расковыривал внутри короткий спазм, сетчатка собирала знакомый образ — темные волосы, тонкая ухмылка, человек, способный разделать семью, вымыть плитку до скрипа, а потом сидеть на чужой кухне, есть хлопья прямо из коробки и стряхивать крошки с ленивым безразличием.       Малакай…       Имя сидело внутри заусенцем, глубоко под кожу — не киношной жутью, не подростковой страшилкой.       Человек.       С теплой кожей на ощупь, сбитым дыханием и привычкой стряхивать мусор с футболки ребром ладони. Тот самый, который сжимал подбородок Дороти своими пальцами, пачкая щеку густой липкостью после того, как спас ее от двух ублюдков у библиотеки. Запах крови с его рук тогда въелся под язык, теперь поднимался из желудка кислой волной, от которой немел кончик и ломался ритм глотания.       Мир все это время жил без тебя…       Библиотека показалась между деревьев кирпичным корпусом, просевшим в землю всей массой, словно фундамент тянуло вниз мокрой глиной; потемневшие окна удерживали вечер мутной болотной пленкой.       Девушка убрала ногу с педали, и пикап рвано качнулся на тормозе; ремень впился в ключицы, оставляя ткань вмятой на коже. Двигатель кашлянул остатком вибрации и замолчал, но тишина сюда так и не добралась.       Фестиваль ударял басами, между домами и деревьями, с пьяным эхом, тянущимся по улице полосой, от которой зудело под челюстью.        «I trusted the law       They didn't help me at all…       I wound up black, blue, screwed       In the back of his car…»       Дороти дернула ручку двери сильнее обычного и вывалилась наружу; подошва зацепилась за порог, тело качнулось вперед, поясницу прострелило коротким спазмом, отдаваясь в бедро судорогой. Со стороны соседней улицы тянуло сахарной ватой, горелыми сосисками.       Ключи дребезжали в пальцах. Старый замок сопротивлялся, разбухший после дождей. Девушка навалилась плечом на створку, ощущая, как под мышкой липнет ткань футболки.       — Давай… давай… — выдох вышел сиплым.        Не двери — себе.       Мир все это время жил без тебя…       Замок поддался с щелчком. Изнутри пахло застоем из лилий и дорогих духов, смешавшихся с пряностью недавнего праздника, настолько глубоко, что аромат въелся в стены. Кондиционер молчал, тёплый воздух метался под потолком вместе с бумажной трухой, щекотавшей ноздри.       Ди захлопнула дверь, провернула замок и осталась стоять, прижимаясь затылком к двери; по позвоночнику стекал пот, собираясь под поясом джинсов, колени дрожали вибрацией, злой и въедливой, засевшей в мышцах, где связки под челюстью тянулись от постоянного напряжения.       Потому что ужас хотя бы имеет очертания.       А это — нет.       Она рванула между стеллажами, не разбирая дороги; пол отзывался протяжным скрипом, расходящимся дряхлым эхом, а мигающие лампы резали архив длинными полосами полумрака, где книжные корешки теряли цвет, слипаясь в единую массу, напоминая гнилые зубы в старой пасти.       Здесь прошла половина ее жизни — каталоги, пыль, подростки, лепившие жвачку под столы и ковырявшие ножами фанеру. Дедушка — со своей манией правильного хранения бумаги, с вечным раздражением в связках и привычкой поправлять очки костяшкой указательного пальца — повторял:       «Влага убивает архив быстрее огня», — словно речь шла не о книгах.       И все это время под зданием лежало другое. Под ковролином и стеллажами. Под привычной жизнью, где она расставляла карточки, вытирала полки и спорила с посетителями из-за просроченных возвратов.       Мир все это время жил без тебя…       Ди влетела в архивный сектор, снеся локтем стопку газет; бумага упала шуршащим веером, цепляясь за обувь и ножки столов.       Девчонка рухнула на колени, выдергивая каталожные ящики с силой, что дерево билось сухим стуком.       «Спящие.»       «Портленд. Девяносто четвертый.»       «Паркеры.»       «Ковен Близнецов.»       «Сифон.»       Ничего.       Карточки мелькали сгустками фамилий, дат, ссылок. Дороти металась от шкафа к шкафу, срывая бирки, вытаскивая коробки, цепляясь бедром за углы столов, пока дыхание не начало драть горло наждачной полосой.       НИ ЧЕ ГО.       Дед не оставил бы это в открытом архиве. Слишком долго скрывал. Слишком тщательно закапывал.       Девушка навалилась ладонями на стол, сглатывая густую слюну; в висках билось, отдавая под затылок, лампы мигали в том же ритме. На пальцах ощущались старые вмятины на дереве — неровные линии, выцарапанная буква «B» тормозила ладонь шероховатым краем.       Ди потянула стол на себя. Ножки скользнули по полу с визгливым стоном, оставив полосы на ковролине, и снизу, удерживаемый пожелтевшей полосой скотча, обнаружился маленький ключ.       — Ты издеваешься, дед? — выдох вышел рваным; в конце сорвался смешок, больше похожий на кашель человека, просидевшего полночи в прокуренной кухне с открытой форточкой и холодным кофе.       Конечно же он не издевался. Артур превращал контроль в религию.       Ключ вошел в нижний ящик старого шкафа в дальнем углу архива; замок сопротивлялся дольше остальных, внутри что-то терлось и перескакивало с мерзким скрежетом, от которого зубы начинало тянуть ломотой — как после деревянной палочки от мороженого, случайно задетой зубами.       Щелчок.       Ди остановилась перед шкафом, ладонь на ручке; под ногтем большого пальца ныло от содранной кожи, дыхание дробилось короткими провалами.       «I don’t want to wake up alone       I need you to hear me now…»       Она потянула дверцу. Петли протянули длинный скрип.       Внутри стояли коробки. Десятки одинаковых архивных коробок, выставленных с педантичной точностью; даты, инициалы и короткие пометки темнели на крышках выцветшими чернилами. Почерк Артура смешивался с более старым, давним; нажим продавливал бумагу до вмятин, создавая ощущение, что буквы писались с упрямством тихой ненависти. Кто-то собирал это задолго до Артура — годами, может, поколениями.       «I don’t want to do it alone       I need you here with me now…»       Все увиденное на коллекцию явно не походило. Много структуры и порядка.       Хроника.       Дороти вытащила первую коробку на стол; руки налились тяжестью. Крышка зашелестела под ногтем, выпуская залежавшуюся пыль, которая полезла в нос горечью. Девушка коротко чихнула, зло вытерая ладонь о джинсы.       Фото сделанные с полароида. Газетные вырезки. Карты. Медицинские отчёты. Полицейские распечатки. Дневниковые страницы. Салфетки с торопливыми заметками. Схемы родословных. Имена. Стрелки. Даты. Могилы. Дома. Исписанные поля.       «Новый Орлеан».        «Первородные».       Старинная семейная фотография — четверо молодых мужчин и одна очень красивая девушка со светлыми длинными волосами. Их лица запечатлелись в неподвижности людей, которые слишком долго смотрели на смерть и больше не тратят силы на судорожное сглатывание. Под снимком тянулись стрелки, даты, пометки о гибридах; чернила местами расплылись, оставляя пятна, похожие на отпечатки ладоней.       Ди листала быстрее; пальцы начали гореть от бумаги.       «Линия двойников — Амара. Кэтрин Пирс. Елена Гилберт».       На вклеенных снимках, разделенных веками, повторялось одно лицо — темные волосы, одинаковый овал, одинаковая тень под глазами. От этого сходства под ложечкой тянуло, словно желудок стягивали мокрой бечевкой.       Амара — карандашный набросок, грубые линии, едва намеченный профиль.       Следом — Кэтрин. Пожелтевший снимок пах старой бумагой и высохшими цветами. Рот изгибался в тонкой хищной линии, открывая ровные зубы в знакомом жесте.       В таком же Кай склонялся над телами. В таком же отпускал шутки. В таком же смотрел на людей, которых собирался разломать изнутри.       Мир все это время жил без тебя…       Елена Гилберт замыкала ряд. Современное фото выглядело четким, живым среди папки мертвецов; зелень за ее спиной казалась теплой, летней, солнечный свет ложился мягкими бликами, однако проклятая геометрия лица повторялась снова — тот же овал, те же темные волосы и тот же взгляд… вечно скучающий, как океан…       Одно лицо.       Снова. И снова. И снова.       Бумага шуршала тонко, звук связывал страницы крепче любых скрепок. Строчки, написанные родным почерком деда, лезли одна на другую превращаясь в серую рябь.        Циклы перерождений. Перенос крови. Новые сосуды для старой магии.       Вампиры.       Оборотни.       Гибриды.       Охотники.       Ведьмы.       Странники.       Мир все это время жил без тебя…       Страницы раскрывали скрытый мир, существовавший параллельно жизни — прела целая вселенная, о которой никто не говорил вслух и, среди этой чужой информации взгляд наконец зацепился за знакомые слова:       «Семья Паркеров. Ковен Близнецов».       Пальцы дрогнули на краю обложки, по предплечьям протянулся холодок.       «I don’t want to wait for your love       I need you to save me now…»       Первый снимок — семейная съемка. Лето. Длинный стол во дворе. Бумажные тарелки. Женщина с натянутым ртом разливает лимонад. Она стоит полубоком, так, что на снимке хорошо заметен выдающийся живот, говорящий о беременности. Мужчина с улыбкой, больше напоминающей вежливую маску, удерживает щипцы для мяса, а дым от углей расползается сероватой мутью, пачкая лица разводами.       Вокруг них дети. Довольно много детей.       Темноволосый высокий подросток стоял чуть в стороне; рубашка перекошена, подбородок задран с тем вызывающим раздражением, которое бывает у человека, силой приведённого на семейный праздник, где все давно ненавидят друг друга, но продолжают улыбаться.       Это был он. Кай. Живой, обычный, ещё не вывернутый собственным голодом.       Под снимком:       «18 июля 1986.       Малакай Паркер. 14 лет.       Сифон.       Магическую силу не генерирует.       Поглощает чужую.»       Легкие коротко стянуло. Ди сглотнула с усилием.       «They got me and I’ll never give up       But I need you to save me now…»       Следующее фото было втиснуто под треснувший пластиковый уголок. На изображенни — Кай, но уже старше. Парень скалился, выбрасывая средний палец в объектив. Рядом — девушка, похожая на него до тошноты. Она не улыбалась. Возле виска проступала тонкая жила, а Кай навалился на нее всем телом, превращая близость в удушающий захват, от которого даже через снимок хотелось отодвинуться.       Чернила пузырились по глянцу:       «27 февраля 1994.       Малакай и Джозетт. 22 года.       Близнецы».       Дороти перевернула страницу, картон простонал с натугой.       Еще фото.       Светловолосые мальчик и девочка. Детские лица удерживали ту мягкую припухлость, которую взросление всегда сдирает первой. Праздничная одежда — выглаженная, чистая — резала глаз рядом с колючими еловыми ветками, ватным снегом, красно-зелеными гирляндами.       «Лукас и Оливия. 6 лет. Близнецы.       Рождество 1993».       Пять месяцев до бойни.       Комната вокруг Ди вдруг наливалась холодом; по рукам выступила испарина. Она провела пальцем по детским лицам. Дети смотрели мимо камеры. Мимо человека за объективом. Ключицы у обоих были напряжены, рты поджаты.       Мир все это время жил без тебя…       С каждой страницей пустота под грудиной разрасталась глубже, потому что рядом с семейными снимками лежали другие.       Те, что были сделаны после.       Полицейская съемка лестницы, отчет судмедэксперта.       Качество пленки девяностых превратило дом в декорацию чужого кошмара; зернистость делала тени густыми, скрывая углы в грязном месиве.       На перилах висело маленькое тело, брошенное через поручень, как мокрое пальто, забытое в прихожей. Голова запрокинута под невозможным углом; удерживали ее только туго натянутые жилы, превращенные вспышкой камеры в жгуты. Потемневшие разводы стекали по лаку перил, забиваясь в стыки дерева странного цвета пятнами.       Это кровь напитала ковровую дорожку, поэтому ворс почернел и разбух.       Пальцы мертвой детской руки тонули в этой жиже, и пленка сохранила каждую складку.       Внизу страницы, под фотографией, почерк Артура оставил пометку:       «Первый найденный».       Следующий снимок лег поверх предыдущего; отражения полицейских мигалок плавали красно-синими пятнами, а в углу кадра, возле бетонного края, крошившегося пылью, из воды выступало что-то бесформенное.       Тело ребенка в бассейне лежало лицом вниз, наполовину скрытое водой. Виднелась тонкая нога; кожа отливала синюшно-белым глянцем, напоминая рыбу, выброшенную на грязный берег.       «Джоуи Паркер».       Дороти прижала ладонь ко рту, в ушах оставался шум собственного дыхания. Страницы не заканчивались. Она понимала, что совсем не хочет знать, что скрывается дальше, но остановиться не могла.       Очередное фото.       Девочка.       Имя под ним Ди читать не стала. Смерть итак была видна отчётливо.       Тело ребенка было втиснуто между кроватью и стеной, словно сломанная кукла, запихнутая в угол торопливой рукой. Белая ночная рубашка пропиталась темным месивом и намертво прилипшую к животу. Камера выхватила длинный разрез через грудную клетку; края кожи завернулись внутрь, открывая сколы костей, утративших живую белизну. Руки распластались по сторонам, впиваясь в ворс ковра, а клочья застряли под ногтями.       Даже умирая, она цеплялась за этот мир.       На лице приросло выражение глубокого, почти вежливого недоумения; челка — такая же тяжелая, как у Джозетт — слиплась, закрывая один глаз, делая лицо подобием жуткой карнавальной маски.       «Well they feed upon the poor       My head is banging on the floor…»       Вместе с шелестом страниц, менялась сама фактура кошмара: зернистость девяностых уходила, уступая место четким, пугающе ярким снимкам, фиксировавшим то, чего человеческий глаз касаться не должен.       На первом кадре застыла бесконечная тишина Портленда. Тот же дом. Те же деревья, все тонуло в неподвижном закате — не теплом вечернем свете, а болезненном охряном свечении, выжигающем сетчатку мертвым блеском. Подпись, выведенная дерганым почерком, царапала строки:       «Тюремный мир 1994».       Следом — снимок предмета на грубой деревянной поверхности.       «Асцендент».       Массивный диск с вязью символов; в углублениях засохли пятна, словно кровь, края металла потускнели.       «Малакай Паркер освобожден».       Отдельно выписаны два имени:       «Деймон Сальваторе»       «Бонни Беннет»       Еще ниже — десятки заметок Артура — передвижения Кая после выхода из тюремного мира.       «Джошуа Паркер вновь приполз ко мне. Молил о помощи. Божился, что в последний раз. Я отказал… зря?»       Другую страницу, просто вклеели поверх официальных бланков, словно писали в лихорадке:       «Мистик Фоллс. Ритуал слияния с Лукасом Паркером.»       Дороти потерла лицо. Лукас Паркер — тот самый шестилетний ребенок с рождественского снимка — был уничтожен. Его душа была выпита до последней капли, превращена в топливо для брата.       Дед подробно описал отчет о биологической смерти:       «Остановка сердца. Полное выгорание магического ядра. Поглощение личности субъекта. Сознание Люка расслаивалось, привычки, воспоминания, детские реакции втянулись в пустоту Малакая, оставляя после себя оболочку с неподвижными глазами.»       Следующая строка врезала хлесткой пощечиной:       «Переход в статус еретика. Летальный исход при наличии крови вампира в организме».       Девушка заставила себя читать дальше. Текст описывал, как Кай перерезал себе горло, чтобы вернуться чем-то другим; сухость отчета передавала агонию ковена Близнецов. Когда умирает лидер — умирают все.       Еще фотография.       Кай сидел на капоте возле заправки; волосы падали на лоб влажными прядями, шея была сильной, а ухмылка — болезненной, словно он только что услышал чужой крик и сохранил его внутри ради развлечения.       «После трансформации уровень угрозы критический».       «Yes it’s over, yes it’s over       They’re lying…»       «Джозетт Лафлин, Аларик Зальцман».        Чернила расплывались черными мазками, будто бы на листы капало что-то теплое.       «Убийство Джозетт Лафлин. Свадьба.       Удар ножом нанесён со спины.»       Фаланга Ди скользила по описанию раны; холод оседал вдоль ключиц липким инеем. Та самая девушка с тяжелой челкой — его близнец, чье лицо на старом снимке было отпечатком его собственного, а теперь превратилось в перечень разорванных тканей и поврежденных органов.       Билет в один конец всегда стоит дороже.       Из недр макулатуры, пальцы девушки вытянули отчет с пометкой:       «Особо важно».       В тонкой, потрепанной папке с выцветшей надписью «Спящие» — лежала строка, от которой позвоночник стягивало мелкой судорогой.       «Спящие использовались как якоря при ранних попытках стабилизации карманных измерений Ковена Близнецов».       Ниже — подчеркнуто красным:       «Редкая совместимость с магией Беннет».       Очередная фотография. К ней приклеилась еще одна, но отвалилась от контакта с пальцами.       Темнокожая женщина чуть за сорок; ветер прижимал длинное пальто к ногам. Рядом с ней — высокий худой мужчина с прямой осанкой. Ди узнала деда сразу, хотя на снимке он был моложе лет на тридцать: щурился от солнца, придерживая стопку книг, и рядом с женщиной выглядел не коллегой, а человеком, пережившим что-то огромное вместе с ней, что проще похоронить внутри, чем обсуждать вслух.       Девушка горько поджала губы, повернув фото оборотом к себе.       «Шейла Беннет и Артур Прайс.       Кафедра антропологии и оккультных       исследований.       Уитмор. 1998 г.»       Дороти наклонилась, поднимая с пола упавшую карточку.       Совсем юная девочка с густыми кудрями держала мороженое в одной руке, другой неловко прижимала плюшевого медведя и сердито отворачивалась от камеры.       Подпись:       «А вот моя Бонни теперь не любит фотографироваться».       И короткая записка:       «Артур, если сила девочки проснется, помоги ей справиться с ней. Не прячься от трудностей — разрешай их. А если не сможешь, ты всегда знаешь, где меня найти. Мистик Фоллс. 2136.»       Мир все это время жил без тебя…       Очевидно, кем бы ни была эта Шейла Беннет, дед ее советами пренебрег.       Сейчас не осталось ничего.       Ни нормальной жизни.       Ни объяснений.       Ни человека, который смог бы спокойно рассказать ей, что происходит с ней самой. С её собственным телом.       Только город, о котором дед молчал годами.       Мистик Фоллс.       Дороти сгребла бумаги в рюкзак — фотографии, заметки, карты, адреса, вырезки; папки цеплялись углами, рассыпались, страницы падали на пол и липли к подошвам обуви краями.       «I don’t want to wait for your love       I need you to save me now…»       Ди выхватила телефон, и отражения фестивальных огней заплясали на темном стекле.        Несколько коротких, отточенных движений — экран ожил. Девушка поднесла аппарат к губам, словно доверяла ему сокровенную тайну, и выдохнула в микрофон:       — Мистик Фоллс. Проложи самый быстрый путь.       «Save me now…»       

***

      Музыка добиралась даже сюда.       Сквозь кварталы, сквозь линии электропередач, сквозь рваный шум фестивальных аттракционов, рев генераторов, питающих гирлянды.       «I once had a girl       I gave her my world…»       Кай стоял напротив дома, засунув руки в карманы куртки.       Не двигался, только рассматривал.       Особняк Паркеров медленно сгнивал много лет, оседая в землю собственной массой; крыша провалилась с одной стороны, обнажив черные стропила, похожие на сломанные ребра. Водостоки оторвались и болтались вдоль стен ржавыми кишками, стуча о кирпич при каждом порыве ветра. Окна на втором этаже затянуло мутной плесенью изнутри, а одно — то самое, возле комнаты Джозетт, — кто-то заколотил кривыми досками, поверх которых подростки оставили выцветшие надписи маркером.       Под крыльцом чернела вода. Дожди затопили подвал еще несколько лет назад; запах сырости и гнили расползался по участку мерзкой вонью дохлых крыс. Кусты возле дорожки разрослись густо, что ветви цеплялись за одежду.       «But she played around       Put me down…»       Кай медленно поднялся по ступеням. Доски под подошвами отзывались протяжным скрипом; дерево напиталось влагой и прогибалось мягко, неприятно, напоминая старую губку.       А вот перила сохранились.       «Still wanted the pearl       So I went to a priest…»       Он задержал на них ладонь намного дольше, чем хотел.       «Yes I fell to his feet       And he just raised me up       To cut me off at the knees…»       Дверь перекосило. Щеколду выломали давно; возле косяка темнел отпечаток тяжелого ботинка. Кто-то опять лазил внутрь.       Подростки.       Блогеры.       Внутри воздух сгустился от запаха плесени, мышиного помета, горелой проводки. Обои отслаивались длинными лентами; местами из стен выпирали почерневшие рейки. Луч света, пробивающийся сквозь разбитое окно, выхватывал из темноты мусор, пустые бутылки, остатки свечей, полицейскую ленту, прилипшую к полу возле лестницы.       «I don’t want to wake up alone       I need you to hear me now…»       Кай остановился посреди гостиной.       Дом помнил звуки, плач, хрип, топот босых ног по лестнице.       Крик Джоуи — тонкий, рвущий связки истеричным визгом после проигранной партии в Mario Kart.       «Еще раз, Кай!»       Он улыбнулся, проводя ладонью по стене, счищая влажную штукатурку.       — Ты тогда жульничал, мелкий засранец.       Слова утонули в темноте комнаты. Ответ — только музыка с улицы, приглушенная кирпичом и расстоянием.       «I don’t want to do it alone       I need you here with me now…»       Парень перешел в гостиную, переступая куски потолка и битое стекло. Носок ботинка задел детский кубик; пластик щелкнул.       Кровь на лестнице.       Веревка, натянутая через перила.       Мать, сорвавшая голос до сиплого скрежета.       Один из братьев болтался именно здесь — ступни касались ступеней носками, а шея выгнулась под неестественным углом.       Орала мать громко…       Он поднялся на второй этаж, ведя ладонью по перилам. Лак давно облез; под ним сохранились выбоины и старые следы ногтей.       Дом сопротивлялся забвению.       В коридоре ветер качал выцветшие занавески. Ткань терлась о стену мерным шорохом, напоминающим чужое дыхание. Кай толкнул дверь своей комнаты.       Матрас сгнил и провалился внутрь ржавого каркаса. Шкаф лежал на боку. На полу возле кровати до сих пор валялась старая приставка. Один угол корпуса раскололся. Кай опустился на корточки, поднял джойстик, повертел его между пальцами.       Джоуи плакал именно из-за него.       Маленький идиот.       Кнопка включения щелкнула в тишине бесполезно.       «I don’t want to wait for your love       I need you to save me now       They got me and I’ll never give up       But I need you to save me now…»       Раздражение стало напоминать зуд под гипсом, который невозможно почесать.       Дороти.       Нить между ними натягивалась сильнее.       Она рыла слишком глубоко.       Кай встал на ноги, сунув джойстик в карман куртки. Половицы гнулись под весом. Ветер принес с улицы запах карамели и дыма от фестивальных грилей.       Жизнь продолжалась.       Люди смеялись возле аттракционов, целовались под гирляндами, жрали сахар в цветной глазури, а в нескольких кварталах отсюда Дороти Прайс вскрывала могилу, которую Артур копал десятилетиями.       Кай тихо рассмеялся, прижимаясь затылком к косяку.       — Ну конечно ты полезла в архивы. Хорошая девочка. Травмированная, нервная и абсолютно неспособная сидеть спокойно. Просто мечта психотерапевта, — слова прозвучали бодро для человека, перебирающего собственные убийства, как семейные снимки.       Парень спустился вниз намного быстрее, чем изначально поднимался.       Она уезжала.       Отдалялась.       Переставала быть растерянной добычей.       Начинала искать ответы, а ответы меняют людей.       «Cause the priest and the law       Truth is pounding at the door       Yes it’s over, yes it’s over       They’re dying…»       Кай толкнул входную дверь плечом. В воздухе впервые за долгое время стояло тепло. Над фестивалем взорвался салют; зеленые и фиолетовые огни растеклись по облакам бензиновыми разводами.       «I don’t want to wait for your love       I need you to save me now       Save me now…»       Он поднял голову, слушая музыку несколько секунд, после чего улыбнулся — устало, с выражением человека, собирающегося сделать особенно плохую вещь.       Мир прекрасно жил без тебя... а теперь ты вернулся...