И мне не жаль...

             «Все, что мы видим или чем кажемся,       — лишь сон внутри сна.»       — Эдгар Аллан По.       «Между горем и пустотой я       выберу горе.»       — Уильям Фолкнер.       Огайо. Окраина Колумбуса.       12:15 АМ.       Потрескавшееся полотно шоссе US-30 рассекало плоские фермерские земли Огайо уродливой линией, будто кто-то однажды провел по телу равнины тупым лезвием и оставил все заживать само по себе.       Дорога по обе стороны уходила в плотную темноту, в которой не читалось ни направления, ни обещания выхода. Она не вела — она просто тянулась, удерживая движение как единственный способ не раствориться в неподвижности.       Все дороги ведут обратно…       Фары дряхлого пикапа вырезали узкий коридор перед капотом, грязь на стеклах дробила окружающее на размытые пятна. Реальность теряла устойчивость, подменяясь внутренними образами, возникающими без приглашения, будто сознание само дорисовывало то, чего не хватало.       По краям трассы были пустые поля, лишенные признаков жизни.       Ни света.       Ни шороха.       Ни случайного движения, которое могло бы подтвердить существование чего-то живого рядом. Даже самые заброшенные фермы обычно оставляют следы — здесь не оставалось ничего.       Только иногда из темноты поднимались покосившиеся амбары. Их силуэты держались на грани распада, как конструкции, забывшие собственное назначение. Пустые проемы чернели внутри, и на краткий отрезок восприятия там возникало ощущение присутствия — неподвижного, внимательного.       Потом все исчезало за спиной…       Показалось…       До Вирджинии оставалось несколько миль.       Расстояние теряло географический смысл. Оно превращалось в растянутую во времени нагрузку, где каждый отрезок требовал отдельного усилия, а каждая минута вычерпывала остатки устойчивости.       Свобода принимала форму человека за рулем, который продолжает движение и убеждает себя, что вырвался.       Мотор пикапа плевался усталой настойчивостью. В нем жили следы множества чужих дорог и ремонтов потерявших счет времени.       Дороти крепче сжала руль, удерживая машину на линии трассы.       Небраска не отпускала. Сцена возвращалась снова и снова — не как воспоминание, а как навязанный повтор, в котором одно и то же лицо теряло прежнюю уверенность.       И впервые в этом образе появлялось не торжество, а сбой.       Не рассчитал. Не успел.       Ты всегда собираешь реальность под себя, выстраиваешь ее как продолжение собственной воли. Любая ошибка у тебя превращалается в новую версию контроля. Любое поражение — в объяснение, которое сохранит тебе центр. Ты именно так и существуешь… привыкший считать окружающих расходным шумом, чтобы допустить иной исход.       Психопаты редко принимают предел.       Еще реже признают его случайность.       На лице Дороти мелькнуло короткое, сухое напряжение, быстро сменившееся странной внутренней легкостью, в которой не было ни оправдания, ни разрешения на спокойствие.       Пусть выстраивает новые версии.       Пусть снова делает себя единственной точкой опоры — эта передышка принадлежала ей.       Недолгая.       До следующего момента, когда он снова догонит.       Все дороги ведут обратно…       Подсветка приборной панели изменилась первой.       Еле заметно.       Сознание, истощенное дорогой, попыталось списать это на усталость и движение.       Потом линии приборов начали терять четкость. Контуры распались, цифры утратили читаемость, превращаясь в разорванные фрагменты.       Дороти моргнула, возвращая стабильность восприятия.       Сбой повторился.       Жестче.       Навязчивее.       Индикация скорости и оборотов распалась на фрагменты, лишенные структуры. Цветовые линии приборов оставляли после себя следы перегретого света.       Передние фары еще освещали дорогу, но сама картина впереди приобрела странный оттенок, будто привычные границы пространства сместились.       По телу прошла короткая, резкая реакция, заставившая удерживать внимание за рулем сильнее, чем раньше.       Что-то меняло правила движения.       И это изменение не оставляло права на ошибку.       Даже двигатель изменился.       В нем проступали посторонние слои, словно внутрь механики проникли иные частоты, не принадлежащие ни дороге, ни машине.       Сначала Ди решила, что это последствия усталости, накладывающиеся на реальность, поэтому мозг дорисовывает лишнее.       Потом появилось другое…       Шепот…       Слабый, распадающийся на отдельные фрагменты, слишком близкий для того, чтобы считаться внешним.       Он возник рядом, без источника, и заставил тело на секунду сжаться в настороженном ожидании.       Следом пришли новые голоса.       Они не образовывали единой речи. Перекрывали друг друга, вступали в разногласие, заволакивая внутреннюю тишину кабины в ощущение чужого присутствия, которому не требовалось объяснений.       Все дороги ведут обратно…       Звуковые обрывки смысла не имели, но они постепенно вытесняои настоящее и заменяли его хаотичными интерпретациями.       Девушка не улавливала слов, но отчетливо ощущала их присутствие — как давление от чужого внимания.       Желание вернуть контроль привело к необдуманному действию.       Она резко повернула ручку магнитолы до предела.       Салон заполнился белым шумом.       Радиопомехи не приносили облегчения. Они лишь добавляли новый слой хаоса, в который сознание начало вплетать собственные догадки, изменяя случайные сигналы в иллюзию дыхания и фрагменты несказанных фраз.       И самое опасное заключалось не в том, что окружающее переставало подчиняться логике.       В том, что разум начинал сам заполнять пустоты.       Понимание этого еще оставалось доступным. Именно оно делало происходящее непереносимым.       Все дороги ведут обратно…       В какой-то момент граница между внешним и внутренним перестала удерживаться, как если бы кто-то вырвал опору, на которой держались все ощущения.       Соматика среагировала первой.       Спазм пролетел по телу, заставив мышцы собраться в единую точку напряжения.       Воздух перестал поступать так, как должен.       Не постепенно — сразу.       Нога среагировала сама, ударив по тормозу.       Пикап дернулся, ушел с полотна дороги на гравийную обочину, остановился, подняв облако сухой пыли. Скрежет тормозов разорвал равномерность движения и оставил после себя звенящую пустоту.       Дороти согнулась над рулем, удерживаясь в кабине только за счет напряжения корпуса.       Горло сдавливало, словно внутри образовался жесткий ограничитель, мешающий любому вдоху пройти дальше.       Следующая волна реакции прошла глубже, разрушая устойчивость тела.       Кашель сотрясал грудную клетку, оставляя после себя ощущение внутреннего распада без облегчения.       Любое движение отзывалось новым витком спазма, уходящим вверх по шее и возвращающимся обратно.       На ладони, прижатой к панели, остались темные капли.       Во рту появился привкус, знакомый и неприятно точный.       Свежесть ржавчины.       Окисленный след.       Кровь.       Различие между этими словами больше не имело значения в пределах угасающего восприятия.       Организм больше не стремился удерживать ее в живом состоянии. Он хотел избавиться от источника разрушения, как система, отсекающая поврежденный участок ради сохранения остального.       Правую руку свело.       Потом еще раз, с глубинным откликом мышечных волокон.        Сквозная судорога, перехватившаяся конечность, целиком зафиксировалась в неуправляемом положении.       Пальцы расходились по собственной траектории. Не подчинялись.       Тело стало ограничением.       Осознание происходящего не требовало эмоций. Достаточно было точного понимания: если процесс продолжится, управление исчезнет полностью.       До Мистик Фоллс оставались часы дороги. Вокруг лежала пустая равнина Огайо, лишенная свидетелей и случайных спасателей. Здесь отказ означал исчезновение без следа.       Паралич не остановится сам, продолжит продвигаться по телу, отрезая одну возможность за другой — пока не останется ничего, что можно использовать.       Новый спазм прижал лоб девчонки к изношенному ободу руля.       Мир мерк.       Не исчезал — отступал за пределы управления.       Веки опустились сами, на короткий срыв контроля.       Когда они поднялись снова, линия дороги за стеклом изменилась до неузнаваемости, словно кто-то подменил само направление движения.       Все дороги ведут обратно…       В этом заключалась ее ловушка.       Пустота не окружает. Она закрепляется.       Двигатель захлебнулся, оборвался, после чего пикап дернулся окончательно затихая, оставив инерцию, растворяющуюся в гравии.       Подсветка приборной панели погасла.       Салон провалился в отсутствие света.       Ди несколько секунд не понимала собственное положение относительно пространства.       Холод прошел по коже, во рту держался устойчивый металлический привкус, от которого невозможно было отвлечься.       Она заставила себя двигаться.       Рука нашла дверную ручку.       Сжала.       Сопротивление замка — как последняя инерция механизма, не желающего выпускать пассажира наружу. После нескольких попыток дверь поддалась.       Гравий принял вес тела. Девчонка еле удержалась в вертикали, навалившись на корпус пикапа, спасаясь от падения.       Со всех сторон лежала равнина — мертвая территория без ориентиров.       Девушка подошла к капоту, когда из темноты позади — со стороны перекрестка, в сотне метров — возникли шаги.       Одинаковые.       Не спешащие.       Две фигуры вышли из полумрака, постепенно обретая вид.       Мужчина и женщина.       Ди инстинктивно скользнула ладонью в карман куртки. Рука нащупала тяжелый металл револьвера.       Выхватила.       Вскинула.       Подняла оружие, целясь женщине четко в голову.       Позиция стала точкой остановки для обоих стражей.       Мужчина держал ритуальный клинок, свободно опущенный вдоль ноги.       Он не предпринимал поспешных действий, но вовсе не потому что не хотел…       Он просто понимал, что даже одна пуля против магиии способна изменить исход этой встречи.       — Ты пропустила свой поворот, Спящая, — произнесла женщина. Ладони были подняты открыто, в жесте, лишенном агрессии и слишком выверенном, чтобы считаться искренним. — Эта машина не довела бы тебя до Вирджинии. Сила, которую в тебе так опрометчиво пробудили, вышла из стабильности. Рядом нет никого, кто мог бы удержать процесс.       Дороти пока что молчала. Только смотрела на нее через мутную пелену усталости.       Мужчина дернул плечом, не отводя взгляда от револьвера.       — Номер двигателя стерт. Машину искать будут, но не сразу. Забираем носитель и уходим. Не хочу стоять здесь до рассвета под прицелом нестабильной Спящей. И тем более ждать, пока появится этот еретик. Шевелись.       «ЕГО» имя не прозвучало напрямую, но присутствовало между строк.       Разделяло их...       Дороти вспомнила лицо Паркера.       ... его красивое лицо с острыми скулами и голубыми глазами...       Манеру переворачивать любую ситуацию в игру, где правила существовали ровно до момента, пока они ему не мешали.       Если эти люди действительно боялись его…       … то что именно она хотела победить?       — Сдохнешь первой, если он сделает еще шаг! — палец вдавил курок до половины, вынудив барабан револьвера провернуться. Девчонка подняла ствол выше, целясь женщине в покрытую капюшоном голову. — Говори ты, сука! Чего вы хотите?       Женщина-страж удержала напарника легким движением пальцев, ее глаза сузились, фиксируя каждое мигание девушки.       — Цикл нельзя сломать. Нельзя обмануть. Он возвращается к исходной точке, пока носитель не исчезает. Сколько бы ты ни уходила, маршрут замыкается на тебе. — пауза. — Когда сила стабилизируется, тело не выдерживает. Без внешнего канала она уничтожит носителя.       Ди видела, как внимание мужчины-стража смещается на нее.       — Спящая должна быть устранена до финальной фазы распада, — продолжила женщина. — Мы не действуем из ненависти. Это завершение системы. Тебя встроили в этот конец.       Шаг назад.       Гравий хрустнул под подошвой.       — Почему ваш больной цикл должен решать мою судьбу? Какое отношение к этому имеет Кай? — имя вырвалось с надрывом. — Отвечай мне! Сейчас же! Или я разнесу тебе голову!       — Сифон — не случайный попутчик, — полуулыбка тронула губы, — Он — искаженная часть той же структуры. Он забирает, не понимая, что сам встроен в процесс. — она смотрела на девчонку не моргая. — Вы связаны глубже, чем он способен осознать. И именно поэтому ты уязвима сейчас.       Дороти сжала рукоять сильнее.       — К чему ты ведешь?       — К тому, что из всех сифонов в мире, тебя нашел самый нарциссичный, самый импульсивный, инфантильный и эгоцентричный. Он не остановится ни ради тебя, ни ради себя. И это не ошибка. Это часть конструкции.       Все дороги ведут обратно...       Женщина-страж подняла руку, раскрывая ладонь полностью — демонстративно, без признаков подготовки к атаке.       — Я прощаю тебя за Небраску, Спящая, — голос почти учебный, будто речь шла о заранее выученном протоколе. — За то, что ты на полной скорости вдавила насмерть нашего брата в асфальт. За то, что покалечила меня. Обид нет. Есть только назначение, и ты обязана пройти его вместе с нами. Отступление исключено. Возврата тоже нет. Твой дед Артур мертв. — она сузила глаза. — И ты знаешь, чья рука это сделала. Тот самый эгоистичный сифон.       Напоминание об этом стало невыносимым.       Горло разрывал гиганский тугой ком, из глаз брызнули горькие слезы бессилия.       Ди сорвалась, но удержалась на остатках контроля.       — Я знаю, что он сделал! Знаю! И никогда ему этого не прощу… никогда! Но и с вами тоже никуда не пойду! — она вытерла щеку тыльной стороной ладони, размазывая следы влаги. — Никто больше не будет мной управлять. Слышите? Никто!       Женщина уловила этот момент слабости.       Эмоционального срвыва…       Сделала один скользящий шаг вперед.       — Ты одна, Спящая, — очень лаского, почти заботливо. — Никому нет дела до тебя так, как тебе хочется верить.       Дороти стиснула зубы.       — Закрой рот.       Еще один шаг.       — А сифон… — женщина остановилась, оценивая реакцию. — Он использует тебя. Чем дальше идет пробуждение, тем меньше у тебя шансов удержать процесс. Без него ты труп, с ним — ресурс. Источник силы, который он использует, пока это приносит удовольствие.       Она снова шагнула.       Ди отступила на такое же расстояние, автоматически, не разрывая прицел.       Рука, удерживающая оружие, потеряла чувствительность, и вторая ладонь подхватила ее под локоть, фиксируя положение.       Женщина-страж не унималась.       — Пойдем с нами. Прими роль, которая уже закреплена. Когда ядро раскроется полностью, тело перестанет выдерживать нагрузку. Это не обсуждается.       Мужчина-страж изменил стойку.       Клинок поднялся.       Он смотрел не на Дороти — на линию дороги за ее спиной.       Ожидание.       Сжатое, напряженное.       Он боялся не ее...       Он боялся появления Паркера...       И этот страх толкал его вперед сильнее любых приказов.       Краем затуманенного, мокрого от слез глаза, Дороти уловила это смертоносное движение.       Времени на вопросы больше не оставалось…       Разговора больше нет…       Есть выбор.       — Нет!       Палец девушки рванул спусковой крючок.       Грохот выстрела полуоглушил, дульная вспышка на секунду ослепила саму Ди.       Мужчина отшатнулся, сбившись с траектории. Свистящая пуля ушла в пустоту полей Огайо.       Осечка.       Смазанный фокус.       Чертов промах.       С искаженных в злости губ женщины‐стража, слетело некое подобие утробного рычания. Не речь, а реакция на нарушение сценария.       Все дороги ведут обратно...       Дороти поняла: между ними осталась только дистанция, удерживающая исход.       — Sanguis stringere, spiritus claudere, caro deficere…       Заклинание прошило девчонку сквозь подкожные ткани.       Боль оказалась не обычной.       Система отказала сразу в нескольких уровнях.       Это было ощущение, что невидимая сила проникла в нее и принялась ломать самые базовые механизмы существования.       Стенки желудка ковульсивно стянулись, выдавливая наружу сквозь сомкнутые зубы густую, кислую, горькую слизь, смешанную с багровыми сгустками. Из ноздрей толстыми ручьями заструилась теплая кровь, пачкая верхнюю губу и стекая в рот, который больше не мог издать нормального крика.       Тело трансформировалось в бьющийся в конвульсиях мешок, выплевывающий свои биологические жидкости на грязный гравий.       Дороти опустилась на колени, упираясь в гравий, пока черепная коробка отзывалась давлением, выталкивая глазные яблоки из орбит, словно сам объем головы стал теснее, чем должен был быть.       Где-то глубоко поднялось сопротивление.       Девушка понятия не имела, какими законами управляется эта магия, не знала правил, границ или цены, которую придется заплатить позже, но сейчас в ней осталось одно простое желание — не дать им победить.       Она вытолкнула свою ментальную ненависть, накопившуюся боль, отчаяние, через каждую судорожно сомкнутую клетку тела.       И это сработало.       С кочиков пальцев сошел толчок чистой магии, ломая путы чужого заклинания.       Воздушная волна откатила женщину-стража назад, вмяв ее спиной в капот пикапа.       Ди сама не поняла, что сделала.       Все плыло.       Размышления рассыпались, однако девушка сообразила, что получила несколько секунд.       Когда женщина-страж поднялась на ноги, первое, с чем встретился ее взгляд, было дуло револьвера Артура Прайса.       Дороти стояла совсем близко, целясь ей точно между глаз.       С такого расстояния промаха не существовало.       Щелчок.       Пусто…       Барабан провернулся.       Снова щелчок.       Этого просто не может быть!       Патроны закончились…       И вот тогда настоящий страх добрался до самого центра ее сердца.       Все дороги ведут обратно...       — Нам жаль, Спящая, — женщина отступила от капота, выдыхая. — Мы правда хотели иначе. Планировали, перед ритуалом объяснить происхождение. Открыть смысл, великие тайны твоей крови и объяснить, какой важный, священный долг ты отдаешь этому миру своей смертью. Но ты выбрала сопротивление. Сама…       Трасса…       Поля…       Несколько миль до спасения…       Даже мысль о том, появится ли снова Паркер, исчезла — вытесненная тем, что происходило здесь и сейчас.       Женщина сместилась в сторону, уводя внимания на себя, вынудив девушку следить за ней, пока мужчина-страж, ухитрился сделать скользящий выпад сбоку.       Время закончилось.       Вспышка матовой стали прорезала темноту быстрее, чем Ди успела дернуть головой назад.       Лезвие клинка вошло в податливую живую плоть, наискось распоров горло ниже челюсти.       Из разорванной артерии, фонтаном забилась темно-красная струя, за секунды заливая воротник куртки, пачкая подбородок и ладони.       Девчонка хотела закричать, но вместо звука вышло хлюпающее клокотание. Кислород с противным шипящим свистом всасывался напрямую через открытую рваную рану на шее, смешиваясь с пузырящейся алой пеной, вообще не доходя до легких.       Гортань забило соленой жижей. Она лезла через рот и нос при каждой попытке сделать вдох. Организм выдал спазм, когда мозг зафиксировал фатальную нехватку воздуха. В ней поднимался ужас существа, которое понимает происходящее, но больше не способно остановить процесс.       Пожалуй, когда осознаешь неизбежность смерти, самой мучительной пыткой становится то, что ты все еще остаешься здесь, запертым в настоящем моменте: ты до последнего вздоха продолжаешь все осознавать, чувствовать и понимать…       Дороти еще была здесь…       Она все чувствовала…       Она все понимала…       Жить оставалось от силы три-четыре минуты.       Может быть…       Может быть меньше…       Все дороги ведут обратно...       В слепой агонии Ди развернулась и помчалась прочь с гравийной обочины хайвея, в чернильную темноту лесополосы.       Деревья сомкнулись за спиной, создавая разорванную стену из ветвей. Колючие ветки хлестали по лицу, сдирали лоскуты кожи на щеках, но воспаленные рецепторы больше не воспринимали мелкие повреждения, заглушенные тотальным пожаром в области шеи.       Под ногами проламывлся сухой валежник, почва уходила из-под ног, любой шаг требовал усилия, которого не осталось.       Лес становился набором с тенями.       Правая рука, зажимающая горло, скользила по горячей, непрерывной утечке. Жидкость толчками просачивалась сквозь сжатые пальцы, капая на жухлую траву.       От критической потери крови, мышцы слабели. Плечи и предплечья стали неподъемными.       Слух заполнился ритмом мерного шума крови в ушах.       Бам.       Бам.       Бам.       Содрогание откликалось бульканьем в порванной трахее. Ноги больше не ощущались, но она пыталась идти.       Еще пыталась…       Потом движение оборвалось.       Споткнувшись о корень, скрытый под мхом, Дороти потеряла равновесие.       Падение было коротким.       Лицо встретилось с землей.       Девчонка перевернулась на бок.       Рука, державшаяся за шею, бессильно соскользнула вниз, пока из горла вытекала последняя, уже не пульсирующая струйка.       Кисть распласталась на земле.       Глаза остались открыты.       Зрачки неподвижно зафиксировали темное небо сквозь ветви деревьев.       Все дороги ведут обратно...       Человек, из которого уходило тепло, остался лежать в темной полосе леса, где равнина и тишина не делали различий между присутствием и исчезновением.

***

      Промозглая темнота леса Огайо не отвечала ни единым откликом, когда тяжелый ботинок Кая Паркера утонул в сыром мху, разбивая тонкую пленку застоявшейся воды.       Он остановился.       Ладонь вышла из кармана куртки, и маска привычного издевательского равнодушия слетела с него мгновенно — не постепенно, не слоями, а одним внутренним разрывом. Под ней осталась голая реакция.       Злость.       Кай осознал редкую вещь: существовали состояния, способные выбить из него привычную скуку.       Это было одно из них.       Девчонка лежала на боку, будто ее бросили сюда без всякого значения, как ненужную вещь после окончания игры.       Льдистые глаза опустились, задерживаясь на каждой детали.       Расходящийся в стороны разрез обнажил кольца трахеи и разорванные обрывки сонной артерии, из которых слабыми толчками выходили последние сгустки крови.       Рана пузырилась, порванная кожа по краям посинела и подсохла. Вся куртка, грудь и ключицы пропитала пахнувшая железом масса.       Из приоткрытого рта, перепачканного носовым кровотечением, вывалился потемневший кончик языка.       Глаза открытые, но остекленевшие.       — Хренова дура… — выдохнул он с презрением, — Клиническая, тупая идиотка.       Колени врезали в грязь рядом с телом.       Длинные пальцы парня с силой ухватили ее за плечи, переворачивая лицом вверх как объект, который еще можно исправить.       Хрупкая шея Ди безвольно закинулась назад, отчего рана раскрылась шире, показывая внутренние слои ткани, обнажая глубокие мышечные волокна.       Неправильное ощущение кольнуло где-то там... в области сердца. Знакомое, но глубже привычного цинизма.       Страх…       Страх?       Настоящий… который не испытывал с самого детства…       Тот, который он не любил распознавать даже в теории...       Не успел?       Серьезно?       Неужели, черт возьми, опоздал?       Позволил какой-то древней группе фанатиков, какому-то хренову циклу забрать то, что было прямо перед ним?       — Эй, слышишь меня? — за равнодушием он прятал колотящую изнутри панику. — Давай, очнись. У нас куча дел.       Размышления ломали порядок. Расчеты исчезали. Логика, которой он обычно держался, стремительно ломалась.       Не из-за эмоций. Нет...       Из-за отсутствия результата...       Если девка сейчас сдохнет, вместе с ней исчезнет и то, что он уже считал своим ресурсом.       Его доступ.       Его возможность.       Его преимущество.       Выстраданая игрушка...       Это превращалось в неприемлемую потерю.       Нет.       Не после всего...       Не сейчас...       Туго соображая, Паркер зубами рванул собственную кожу на запястье, выпуская наружу вампирскую кровь.       Парень подтянул Дороти за челюсть, раскрыл пальцами ее липкий от пены рот, впечатывая кровоточащую руку в обмякшие, синеющие губы.       — Пей, сука, ну же, глотай эту дрянь! — цедил он сквозь зубы, вливая жидкость в неподвижную гортань. — Ты не сдохнешь! Я тебе не разрешал! Слышишь меня?! Глотай!       Кровь еретика затекала в горло Ди, с шипением выплескиваясь обратно через края глубокого пореза.       Кай всматривался в мертвенно-бледное лицо девушки с напряжением, которого сам от себя не ожидал.       Сработает или нет?       Успел ли он протолкнуть жизнь в остывающий сосуд за мгновение до того, как сознание окончательно пересекло черту?       Но ничего не происходило…       Разорванные края кожи на горле Ди не выказывали ни малейших признаков сверхъестественной регенерации.       Кровь Паркера размазывалась по ее подбородку, но магия вампирского исцеления словно буксовала, сталкиваясь с пережигающей саму себя колдовской структурой спящей.       Он отпустил на секунду.       Сердце девчонки молчало.       Грудь не поднималась.       Редкие багровые дорожки впитывались в мох, унося последние крохи тепла в землю Огайо.       Кай порывисто наклонился, прижимаясь ухом к ее испачканной в крови груди.       Даже затаил дыхание.       Абсолютная тишина и ни единого намека на чудо…       Парень резко замер.       Он никогда никому не давал своей крови…       Пробился ли этот вампирский допинг?       ... или…       … или ты навсегда завершишь свой древний цикл… прямо у меня на руках… я хотел взять только... твою силу... а ты…       … забрала все, оставив сифона наедине с его личным, бесполезным бешенством.       Где-то в этой неподвижности Кай допустил мысль: если это конец, то он наступил не по его правилам.