Тот, кто смеётся над бездной

Сон пришёл не сразу. Сначала было только ощущение сырости, въевшейся под кожу, и тяжелый запах, от которого мутило так, будто его силой держали лицом слишком близко к чему-то обугленному и ещё тёплому. Потом пришёл холод. Не тот, от которого дрожат и кутаются плотнее, а вязкий, липкий, пробравшийся под одежду и осевший где-то в костях. Он чувствовал его так ясно, что в первый миг даже не понял, спит ли вообще. Под ногами чавкала земля. Или не земля — грязь, размешанная с водой, золой и чем-то ещё, о чём лучше было не думать. Руки тоже были мокрыми. Пальцы скользили, ладони липли друг к другу, и ему не нужно было подносить их к глазам, чтобы понять, что это кровь. Чужая, своя — какая разница. Здесь всё уже смешалось. Он стоял посреди леса, если это ещё можно было назвать лесом. В темноте угадывались стволы деревьев, разорванные техникой, изломанные ветки, воронки в земле и чёрные следы огня. Где-то капала вода. Где-то трещало что-то догорающее. Всё вокруг выглядело так, будто бой закончился совсем недавно, но сам он почему-то знал: опоздал. Самое важное уже случилось, и теперь оставалось только смотреть. Впереди на коленях стоял человек. Он видел его спину, напряжённые плечи, сбившееся дыхание и руку, прижатую к боку. Чуть левее, у поваленного дерева, лежал ещё один. Неподвижно. Слишком спокойно для живого. Лица расплывались, не удерживались в памяти, как вода между пальцами. Он знал этих людей. Знал хорошо. Знал настолько, что при виде их у него внутри поднималось что-то тяжёлое, старое, давно прижившееся, как плохо сросшийся перелом. Но ни одно имя не всплывало. Сон не давал такой милости. Он оставлял только главное — понимание, что это свои. Кто-то что-то сказал. Голос донёсся издалека, с хрипом, с остатками злости или боли, и он почти ухватил смысл, но слова развалились, не дожив до конца фразы. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, и тут тот, кто стоял на коленях, начал заваливаться набок. Он успел подхватить его, прежде чем тело ударилось о землю. Тот был тяжёлым. Не потому, что сам по себе много весил, а потому что из человека вдруг ушло всё, что держало его вертикально, и в руках осталось что-то бесконечно неподвижное, тёплое и уже чужое. Он сжал плечо крепче, как будто это ещё могло что-то изменить, и только тогда увидел кровь, пропитавшую ткань почти насквозь. Ранение было слишком серьёзным. Это понимание пришло сразу, без попытки спорить с очевидным. Поздно. Всё уже поздно. Он хотел что-то сказать, но горло свело так, что не вышло ни звука. Тот, кого он держал, на короткое мгновение повернул голову в его сторону. Лицо опять расплылось, не давая зацепиться ни за черты, ни за взгляд. Осталось только ощущение — знакомое до боли, человеческое, настоящее. И от этого становилось только хуже. Потом вес в его руках изменился. Это была совсем крошечная перемена, почти незаметная, но он почувствовал её сразу. Так бывает, когда держишь что-то живое, а через секунду понимаешь, что живого там больше нет. Он не отпустил. Так и стоял, опустившись в грязь на одно колено, с чужой кровью на руках и телом, которое ещё хранило остатки тепла, хотя уже не принадлежало самому себе. В ушах шумело. Мир вокруг не исчез, не потускнел, не рассыпался, он оставался таким же реальным, и именно это было хуже всего. Если бы всё вокруг стало сном, кошмаром, бредом, это можно было бы пережить. Но лес оставался лесом, кровь — кровью, а тишина после боя не нуждалась ни в каких подтверждениях. Шёпот появился позже. Сначала один голос, где-то за спиной. Потом второй. Потом ещё. Они не звучали громко. Наоборот, говорили негромко, почти ровно, как люди, которые обсуждают уже решённое. — Он вернулся один. — Остальные остались там. — Удобно. — Всегда кто-то выживает. Он не оборачивался. Не потому что не хотел, а потому что уже знал: никого там не увидит. Сон не показывал лиц. Только голоса и то, что они оставляли после себя. — Почему ты? — Почему дышишь ты? — Твоя жизнь стоит меньше, чем их. — Ты просто остался. Последняя фраза зацепилась особенно сильно. Не из-за слов. Из-за того, что в ней не было даже злости. Только равнодушная констатация, от которой становилось мерзко, как от чужой правоты. Он стиснул зубы и попытался встать, но ноги не слушались как следует. Тело знало усталость до последней жилы. Плечи ныли, пальцы сводило, и всё это было до странности знакомо, будто он уже не раз проходил через подобное и давно перестал считать, сколько в нём осталось сил. Шёпот не смолкал. — Ты должен был остаться там. — Ты не тот, кого следовало спасать. — Тебя выбрали не потому, что ты важен. — Просто так вышло. Он хотел возразить. Хотел сказать, что это не так, что у любой миссии есть обстоятельства, что люди погибают не по справедливости, а потому что на войне не бывает честного распределения боли. Он хотел сказать хоть что-нибудь, но внутри уже поднималось другое чувство — тяжёлое, вязкое, давно прижившееся. Оно не спорило с голосами. Оно соглашалось. В этом и был настоящий ужас. Не в крови. Не в мёртвом теле на руках. Не в лесу, искорёженном боем. А в том, что какая-то часть его уже давно жила с этой мыслью и не видела в ней ничего нового. Воздуха стало не хватать. Он пытался вдохнуть глубже, но лёгкие работали упрямо и неглубоко, как после слишком долгого бега. Шёпот подходил всё ближе, хотя шагов он не слышал. Голоса уже не окружали его — они сидели где-то внутри, под рёбрами, в висках, в горле. — Ты просто инструмент. — Ты остался, потому что так удобнее. — Твоя жизнь ничего не весит сама по себе. Он зажмурился, будто это могло помочь, но темнота за веками стала только плотнее. В ней тоже были голоса, и кровь на руках никуда не делась. Когда чья-то ладонь легла ему на плечо, он дёрнулся так, словно его вытащили из глубокой воды. Ладонь на плече была тёплой и вполне реальной. Сон рассыпался не сразу. Он ещё держался за края сознания запахом гари, сыростью и липким ощущением крови на руках, но уже отступал, уступая место другому — прохладному воздуху, земле под боком, тяжести собственного тела и чужому присутствию рядом. Он открыл глаза в тот самый момент, когда рука снова чуть сдвинулась, будто человек, который его разбудил, хотел убедиться, что он действительно проснулся. Дальше всё произошло так быстро, что мысль за движением не поспела. Он рванулся в сторону, одновременно разворачиваясь на земле и вытаскивая кунай из-под плаща. Лезвие пошло вверх короткой, выверенной дугой, нацеленной туда, где секунду назад было чужое горло. Атака не дошла. Его запястье перехватили на середине замаха — спокойно, точно, без суеты, с той уверенностью, которая появляется только у человека, заранее знающего, чем всё закончится. — Тише, — сказал знакомый голос. — Ты же не собираешься всерьёз меня убить? Хватка была крепкой, но лишнего давления в ней не чувствовалось. Просто железный контроль, не оставляющий пространства для ошибок. Он моргнул, пытаясь окончательно вынырнуть из сна, и лес постепенно сложился в понятную картину. Ночь ещё не ушла, но уже посветлела по краям, где сквозь кроны проступало бледное небо. Костёр рядом давно прогорел и оставил после себя серую золу с редкими красными точками в глубине. Воздух был холодный, чистый, с примесью сырой земли и листвы. Никакой гари. Никакой крови. Только дрожь в мышцах и тяжёлое, неприятное ощущение, что часть кошмара так и осталась внутри. Перед ним на корточках сидел мужчина в форме шиноби Конохи. Серебристые волосы, маска, ленивый вид открытого глаза и рука в перчатке с металлической пластиной на тыльной стороне. Настолько узнаваемый образ, что сознание сначала отказалось его принимать. — Тебе приснилось что-то неприятное, — продолжил он тем же ровным тоном, отпуская его запястье. — Я решил тебя разбудить. Судя по реакции, зря не решил этого раньше. Он убрал руку, как будто нападение с кунаем было не поводом для беспокойства, а очередной мелочью из набора неудобств, сопровождающих любую миссию. Потом сел чуть удобнее, коротко потянулся и перевёл взгляд куда-то в сторону, туда, где за деревьями темнел лес. — Если ты больше не собираешься спать, тогда спать лягу я, — сказал он. — Скоро рассвет. Хочется закончить с этими нукенинами до того, как я окончательно разочаруюсь в жизни и полевой кухне. Сказал — и действительно отвернулся. Не полностью, не беспечно, но вполне достаточно, чтобы эта деталь зацепила сильнее всего остального. Он смотрел, как тот устраивается у ствола дерева, подсовывает под голову свёрнутый плащ и закрывает глаз с таким видом, будто всё вокруг более или менее под контролем. Мысль пришла сама и прозвучала у него в голове настолько ясно, что он даже не сразу сообразил, насколько она уместна. На его месте он бы не стал поворачиваться спиной к человеку, который секунду назад пытался полоснуть его кунаем по шее. И почти сразу следом пришла вторая мысль. На его месте? Он застыл. Что вообще происходит? Взгляд скользнул по лесной стоянке, по сумке с припасами, по развешанному на ветке жилету, по собственным рукам. Кунай всё ещё был у него в ладони, и держал он его так уверенно, так правильно, как не держал ничего в прошлой жизни — ни нож, ни отвёртку, ни кухонный половник. Пальцы нашли нужный баланс сами, без поиска, без неловкости, без попытки сообразить, как это вообще делается. Комната. У него должна была быть комната. Ноутбук на столе. Дождь за окном. Кружка кофе, которую он так и не допил. Реклама. Игра. Редактор персонажа. Серебристые волосы. Маска. Лёгкая, почти ленивaя манера говорить. Какаши Хатаке. Мысль встала на место так плотно, что от неё сразу сделалось не по себе. Не в том громком, истеричном смысле, когда хочется вскочить и начать орать, а в другом — холодном и трезвом. Он видел Какаши. Не косплеера, не картинку, не сонный бред после ночи за компьютером. Настоящего, живого Какаши, который только что без труда остановил его руку и теперь решил немного поспать прямо рядом с человеком, поведение которого нормальным назвать не получалось. Он медленно опустил взгляд на себя. Тёмная одежда, защитный жилет, подсумки, следы грязи на ткани, чужая — нет, уже не чужая — тяжесть натренированного тела. Всё сидело правильно. Нигде не жало, не тянуло, не ощущалось костюмом. Даже усталость была не абстрактной, а знакомой, рабочей, как у человека, который много часов двигался по лесу, следил, ждал, выслеживал и дрался, если пришлось. Он сжал пальцы сильнее. Металл у рукояти куная врезался в кожу. Это не было похоже на сон. Не было похоже и на игру. Перед глазами вспыхнуло мягкое белое свечение. Не ослепляющее, не резкое, а аккуратное, почти вежливое, как если бы реальность просто раздвинули в сторону и вставили поверх неё ещё один слой. Слова появились прямо в воздухе. Системное уведомление Добро пожаловать, Акира-сан, в начало вашей истории. Белое свечение не лезло в глаза и не спорило с лесом за внимание. Оно просто висело перед ним тонким слоем, как чужая, но уже оформленная часть мира, которая и не думала притворяться галлюцинацией. В этом не было ни дешёвого блеска, ни чрезмерной вычурности, ни той показной “магии”, которую любят игры, когда очень хотят произвести впечатление. От этого делалось только хуже. Если бы перед ним плясали кричащие значки, если бы всё это выглядело нелепо и ярко, он бы ещё мог держаться за мысль, что ударился головой, переутомился, сорвался на каком-нибудь особенно неудачном нерве. Но свет был спокойным. Слишком уместным. Так выглядит не ошибка, а вещь, которая с самого начала знала, где должна появиться. Он несколько секунд смотрел на строки, потом перевёл взгляд на Какаши. Тот лежал у дерева тихо и расслабленно, как человек, для которого сырая земля, ночь в лесу и прерванный сон давно вошли в список мелких бытовых неудобств. Открытый глаз был закрыт, дыхание — ровным. Если он и замечал, что рядом с ним у напарника происходит нечто, выходящее за рамки обычного кошмара, виду не подавал. Макс снова посмотрел на светящиеся слова. — Очень смешно, — подумал он с тем раздражением, которое ещё удавалось держать в руках. — А теперь можно объяснить, что именно у вас считается началом истории и почему я здесь? Ответ пришёл сразу, без паузы, и в этой готовности было что-то почти обидное. — Можно, — сказал спокойный голос. Он не звучал металлически, не бил по ушам сухой правильностью и не пытался подражать человеческой теплоте. В нём было что-то другое: ясность, с которой говорят вещи, не нуждающиеся в доказательствах. — Вы находитесь внутри подтверждённой сборки. Имя носителя — Акира Сэна. Ваше сознание встроено в его личность достаточно глубоко, чтобы вы уже перестали быть простым наблюдателем и ещё не успели стать цельным продолжением. Макс невольно сжал кунай крепче, потом заставил себя ослабить пальцы. Металл, конечно, не собирался возвращать его обратно — ни в комнату, ни к ноутбуку, ни к кружке с остывшим кофе, которую он даже не успел убрать от клавиатуры. — Подтверждённой сборки, — повторил он про себя. — Прекрасно. Просто замечательно. Свет оставался прежним. Спокойным. Терпеливым. — Внешность, биографию, внутреннюю конструкцию и ключевые модификаторы выбрали вы сами, — продолжил голос. — Согласие было получено. История запущена. Это прозвучало не как спор и не как оправдание. Скорее как запись в архиве, которую никто не собирается пересматривать только потому, что одному из участников стало неудобно от её содержания. Именно это и злило сильнее всего. — То есть вы хотите сказать, что я сам всё это с собой сделал? — Да. Одно короткое слово прозвучало так спокойно, что у него на секунду пропало желание спорить. Хотелось выругаться, рассмеяться от нелепости происходящего или, по крайней мере, почувствовать что-то простое и яркое, что можно было бы назвать нормальной реакцией. Но вместо этого он сидел на сырой земле посреди леса, рядом со спящим Какаши Хатаке, и слушал подтверждение того, что собственными руками собрал себе новую жизнь, а потом без лишних раздумий нажал кнопку согласия. Голос заговорил снова, уже с той тихой иронией, которую нельзя было назвать насмешкой, но и принять за нейтральность не получалось. — Люди охотно создают сложных героев. Потеря, вина, надлом, тяжёлый характер и хороший эмоциональный отклик почти всегда кажутся им удачной сборкой. Переживать это изнутри им нравится заметно меньше. Макс раздражённо поднял голову. — Вы издеваетесь? — Нет. Я наблюдаю. При всей абсурдности происходящего это звучало удивительно честно. Он опустил взгляд на собственную ладонь. Кожа на пальцах, суставы, сухожилия, красноватый след от рукояти куная — всё это уже не воспринималось просто чужим. Но и своим в привычном смысле не было. Скорее как хорошо настроенный инструмент, который вдруг оказался у него в руках и сразу начал работать так, будто был там всегда. Макс медленно провёл большим пальцем по ребру ладони, собирая мысли. — Ладно. Тогда следующий вопрос. Почему я не в панике? Свет чуть дрогнул, как если бы сама формулировка показалась говорившему вполне предсказуемой. — Потому что я ненадолго приглушила то, что принадлежит Акире, — ответил голос. — Без этого вы не смогли бы слушать. Вы бы тонули в нём. Он перечитал эту мысль в голове медленнее. — То есть тот сон… — Был не сном в полном смысле, а фрагментом памяти носителя. Вы получили только часть доступного материала. Макс поднял голову и посмотрел в темноту между деревьями. Лес жил своей обычной жизнью: листья шевелились от ветра, где-то в стороне треснула ветка, в воздухе держалась ночная сырость. Всё вокруг было до обидного обыкновенным, и именно поэтому смысл её слов ложился на него так тяжело. — А остальное? — Остальное придёт позже. Сразу вы этого не выдержите. Теперь голос звучал уже без иронии. Не мягче, не теплее, просто прямее. — Ваше текущее спокойствие не следует принимать за личное достижение. Это временная отсрочка. Как только я закончу объяснять необходимое, к вам вернётся то, что составляет внутренний фон Акиры: утрата, настороженность, вина, следы старого напряжения, привычка держать себя в узде и всё прочее, с чем он жил до вашего появления. Макс скривил рот. — Вы удивительно умеете утешать. — Это не моя задача. На этот раз ему всё-таки захотелось усмехнуться. Не от веселья, а потому что ответ был настолько прямым, что обижаться на него уже не получалось. Он снова оглянулся на Какаши. Тот всё ещё не двигался. Только теперь Макс отметил деталь, которая раньше утонула в общей неразберихе: правая рука лежала так, чтобы в случае чего не тянуться далеко; само место у дерева было выбрано слишком удобно, чтобы считать это случайной ленью. Если Какаши и спал, то спал так, как умеют только шиноби, привыкшие не расставаться с настороженностью даже во сне. Макс снова посмотрел на свет. — Хорошо. Тогда хотя бы к полезному. Где именно я и что происходит сейчас? На этот раз голос ответил сразу и без обходных кругов: — Страна Огня. Лесной сектор к юго-востоку от главного тракта. Ваш напарник — Хатаке Какаши. Текущая задача — выслеживание и устранение двух нукенинов, занесённых в Книгу Бинго. Если они уйдут дальше по выбранному маршруту, след станет значительно хуже. И да, прежде чем вы спросите: никакого “прикрытия” не требуется. Для этого мира вы и есть Акира Сэна. Это прозвучало почти заботливо в своей предусмотрительности, и именно поэтому так раздражало. — То есть я не занял чьё-то случайное тело. — Нет. Вернее будет сказать, что вы стали продолжением подтверждённой личности внутри уже запущенной истории. — Какая прелесть. — На текущем этапе этого объяснения достаточно. Макс машинально потёр переносицу двумя пальцами и замер на полужесте. Движение вышло слишком знакомым. Не его знакомым. Он раньше так не делал. Это тело — или человек, которому оно принадлежало до него, — делало. Голос между тем продолжал, не торопясь и не позволяя ему уйти в сторону: — Ваш стартовый потенциал истории остаётся высоким. Текущая сюжетная ценность — нулевая. Пассивное существование не даст вам закрепиться. Свет чуть изменился, и слова стали короче, жёстче: — К финалу основной линии в вас должен появиться вес. Не зрелищность. Не случайная удача. Вес. Если его не будет, мир перестанет удерживать вас. Макс молча перечитал это в голове. — А что у вас считается “основной линией”? — Вы узнаете, когда подойдёте к ней ближе. Людям редко полезно видеть всю карту в самом начале. Они начинают прятаться от собственной истории ещё до того, как она успевает начаться. Он на секунду прикрыл глаза. Не чтобы успокоиться — это всё равно пока было не совсем его заслугой, — а чтобы не смотреть на светящиеся строки хотя бы несколько ударов сердца. — Хорошо. Последний вопрос. Что мне сейчас делать? Ответ пришёл без колебаний. — Для начала — дожить до утра. После этого — не раствориться в чужом сюжете. Не пытаться прожить эту жизнь фоном. Вашей сборки достаточно, чтобы стать заметным. Недостаточно, чтобы позволить себе бездействие. Эта мысль попала точно. Наверное, потому, что именно этого он и боялся. В мире, где существует Какаши Хатаке, где у каждого второго есть своя больная, сильная, заранее известная история, очень легко было выбрать простую роль: смотреть со стороны, выживать, не лезть лишний раз, скользить между канонными событиями, стараясь не попасть под раздачу. И быть после этого стёртым. Голос, как если бы почувствовал, что эта мысль дошла, стал тише: — Я закончила. Сейчас к вам вернётся то, что я держала на расстоянии. Не благодарите. Ниже, прямо на белом свету, вспыхнули три цифры. Три. Макс выпрямился. — Подождите. Две. — Нет, вот это уже очень плохо звучит. Одна. Свечение исчезло. Лес остался тем же. Зола у костра, сырой холод, бледнеющее небо между ветвями, спокойный силуэт Какаши у дерева — ничего вокруг не переменилось. Перемена случилась внутри. Сначала пришла усталость. Не сегодняшняя, не от этой ночи, а старая, давно осевшая в мышцах и в голове. За ней потянулась настороженность, въевшаяся в тело так глубоко, что покой сам по себе воспринимался как подозрительная роскошь. Потом вернулась вина из кошмара, уже не размытым пятном, а чем-то более плотным и близким, и вместе с ней пошло всё остальное: тяжесть потери, злость, которую давно приучили не выпускать наружу, недоверие, ставшее привычкой, и знание о том, что некоторых людей не спасают не потому, что нельзя, а потому что кто-то принял другое решение. Он втянул воздух глубже и опёрся ладонью о землю, чтобы удержать себя на месте. Это было чужое. Это было его. Обе мысли стояли рядом, и ни одна не помогала. На короткий миг его накрыло ощущение, что сейчас всё внутреннее просто рассыплется от давления — память, тело, лес, Какаши в двух шагах, новая жизнь, от которой уже не получится отмахнуться как от дурного сна. И именно в этот момент сработало нечто более старое и прочное, чем шок. Не мысль. Не решение. Привычка. Лицо само собрало нужное выражение. Голос выровнялся ещё до того, как он успел понять, что собирается говорить. Весь этот внутренний разнобой никуда не делся, просто ушёл глубже, на то место, где Акира, видимо, держал всё, что мешало жить и работать. Он несколько секунд смотрел в сторону Какаши, потом услышал собственный голос — ровный, лёгкий, с едва заметной насмешкой, которая в такой момент звучала даже не как бравада, а как старая форма выживания. — Спи спокойно, семпай. Я подежурю. Какаши не шевельнулся. Только через пару ударов сердца, не открывая глаз, произнёс: — Ты сегодня говоришь чуть иначе. После этого он замолчал, не продолжая и не давя дальше, оставив эту фразу лежать между ними такой же спокойной, как всё в нём самом. Макс сидел неподвижно, чувствуя, как под кожей пульсирует чужая — уже не совсем чужая — жизнь, и впервые с полной ясностью понимал, что всё началось гораздо хуже, чем он ожидал.