Тот, кто смеётся над бездной

Мамору Шибата шёл по коридору башни Хокаге и чувствовал, как с каждым шагом пол под ногами становится чуть менее надёжным. Вызов застал его на тренировочном полигоне, где он гонял пару чунинов по базовой координации. Посыльный сказал «сейчас», и одного этого слова хватило, чтобы Мамору отпустил ребят, даже не дождавшись конца подхода. Хокаге редко просил кого-то «сейчас». Обычно он говорил «зайди», «когда сможешь», «после обеда». Это «сейчас» имело привкус чего-то серьезного он был в этом уверен. Он остановился перед дверью кабинета и поправил рукав. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда от формы требовалось быть безупречной. Сейчас рукав и так сидел нормально, но руки сделали это сами — так же, как сами находили рукоять куная в темноте. Мамору постучал. — Входи. Кабинет встретил его тяжёлым табачным духом и тем особенным утренним светом, который в башне Хокаге всегда ложился на бумаги так, будто пытался их прочитать раньше хозяина. Хирузен сидел за столом, и перед ним было слишком много папок для обычного разговора. Одна из них лежала раскрытой, и Мамору ещё от порога увидел знакомый номер на обложке соседней — старый, четырёхлетней давности, с тем самым штампом, который он узнал бы и вверх ногами. Дело его команды. Внутри что-то коротко сжалось и сразу отпустило. Он давно приучил себя к этому: заметить, принять, убрать. На лице ничего не изменилось. Мамору прошёл к столу и остановился, сложив руки за спиной. — Хокаге-сама. Вызывали. Хирузен кивнул на стул. Мамору сел. Движение вышло ровным, спина прямая, колени вместе — так садятся люди, которые заранее готовы к тому, что разговор будет тяжёлым, и предпочитают встречать его в собранной позе, а не расплываться по стулу. Хирузен несколько секунд смотрел на него молча. Трубка лежала рядом, но он к ней пока не притрагивался. Потом заговорил — ровно, без предисловий. — Мне нужно, чтобы ты вспомнил ту миссию. Четыре года назад. Лесной сектор к северо-востоку от границы Страны Огня. Стандартная С-ранга, зачистка банды. Расскажи мне всё. Мамору выдержал его взгляд. Несколько ударов сердца он молчал, и по его лицу было видно, как память послушно разворачивается, вытаскивая то, что лежало свёрнутым где-то глубоко, под слоями лет и привычного молчания. — Мы вышли на точку утром, — начал он, и голос у него оказался ровнее, чем он сам ожидал. — Разведка показала группу из шести-семи человек, лёгкое вооружение, стандартная банда. Я оценил угрозу как приемлемую для генинской команды под моим прикрытием. Двое учеников оставались на фланге, Акира шёл в арьергарде, чуть дальше основной группы. Он сделал короткую паузу. Пальцы на колене чуть сдвинулись. — Контакт произошёл раньше, чем мы планировали. И почти сразу стало ясно, что их больше, чем в сводке. Они ждали. Перекрыли оба отхода и ударили одновременно с трёх сторон. — Ты сказал, что они ждали, — перебил Хирузен. — Что именно тебе тогда показалось странным? Мамору задержался с ответом. Вопрос был точный, и он это почувствовал. — Координация. Бандиты так не работают. Там были люди, которые знали, что делают. Некоторые из них двигались как шиноби — может, бывшие, может, обученные кем-то. И ещё одна вещь. Он потёр большим пальцем костяшку указательного — машинально, будто пытался стереть старое ощущение. — Двое из них дрались иначе, чем остальные. Спокойнее. Они получали ранения и реагировали на них с задержкой. Один из моих генинов, Тоши, попал ему кунаем в бедро, глубоко, по артерии. Тот должен был рухнуть в течение минуты. Он продолжал драться ещё три. Я тогда списал это на наркотики или что-то подобное. Хирузен слушал, и по выражению его лица Мамору понимал, что старик слышит каждое слово дважды — один раз как рассказ, второй как подтверждение чему-то, что он уже знал. — Что случилось, когда стало понятно, что вы в ловушке? — спросил Хирузен. Мамору стиснул челюсть. Вот оно. Место, где история всегда сворачивала в ту сторону, куда он ходить не любил. — В зоне боя оказались гражданские. Группа детей, пятеро. Шли с каким-то паломничеством, их проводник погиб в первые секунды. Дети оказались между нами и противником. Он говорил размеренно, как будто читал старый отчёт вслух, и только плечи были слишком напряжены для человека, который просто вспоминает. — Я принял решение. Вывести гражданских в первую очередь. Мои генины должны были держать позицию и отойти по сигналу. Я забрал детей, потащил их к безопасной зоне. Получил сильное ранение по дороге — в бок, ниже рёбер. Когда вернулся… Пауза. Тяжёлая, рваная по краям. — Тоши лежал у дерева. Мёртвый. Аято я не нашёл. Это имя он произнёс чуть тише, и Хирузен это заметил. — Акира добежал позже. Он видел Тоши, видел меня на коленях и видел, что Аято нет. Мамору замолчал. В кабинете стало слышно, как за окном кто-то окликнул кого-то во дворе башни — коротко, буднично, как будто в мире ничего особенного не происходило. — Ты тогда написал в рапорте, что нападавшие принадлежали к неустановленной группе, — сказал Хирузен. — Да. Следственная группа работала три дня. Зацепок хватило на полстраницы. Тело Аято не нашли. Решили, что его добили и утащили, или что тело ушло в реку. Дело закрыли через месяц. Хирузен медленно подвинул к нему плоскую коробку, которая лежала справа от раскрытой папки. Рядом положил лист бумаги — свежий, из госпитальной подшивки. На нём был нарисован знак. Круг. Треугольник внутри. Чёткие, правильные линии. Потом открыл коробку. Внутри, в прозрачном пакете, лежал клочок ткани — почерневший, с растрёпанными нитками по краям. На уцелевшем углу различался рисунок: половина того же круга, часть того же треугольника. — Это из приложения к твоему делу, — сказал Хирузен. — Его нашли рядом с местом, где лежал Тоши. Тогда на это не обратили внимания. Мамору смотрел на ткань так, будто она прожигала стол. — А это, — Хирузен коснулся свежего листа, — срисовано с тела ребёнка, которого нашли несколько дней назад на подпольном складе. Ребёнка, которого использовали как расходный материал. Номер вместо имени. Ритуальная метка на теле. Мамору перевёл взгляд с одного знака на другой. Медленно. Тщательно. По его лицу прошло что-то, чему он сам, наверное, не смог бы дать название, — слишком много вещей одновременно, спрессованных до белого шума. — Культ Джашина, — произнёс Хирузен. Тишина в кабинете загустела. — Несколько дней назад Акира и Какаши Хатаке по моему приказу проверили северный склад у реки. Там обнаружились секции для содержания людей. Списки с номерами. Тело человека с ритуальной меткой на груди — тот же символ. И мальчик, живой, истощённый, с тем же знаком под лопаткой. Охранник, которого они взяли, раскусил ампулу с ядом, прежде чем его успели допросить. Хирузен дал этому осесть. — Стиль боя, который ты описал — сниженная реакция на боль, координация, фанатизм, — совпадает с тем, что мы наблюдаем сейчас. Полностью. Мамору сидел очень прямо. Пальцы обеих рук лежали на коленях, и костяшки побелели. — Вы хотите сказать, — голос у него был глухой, как из-под воды, — что тогда, в лесу, это были они. — Я хочу сказать, что есть основания полагать это. И если это так, то Аято Рейда не погиб в бою. Его забрали. Мамору не шевельнулся. Только в глазах у него что-то сломалось — тихо, внутри, как лопается натянутая верёвка. Четыре года он жил с мыслью, что мальчик мёртв. Что его утащили, добили, бросили где-то, где никогда не найдут. Это было страшно, но в этом страхе была хотя бы точка. Конец. Теперь точки не стало. Он сглотнул. Кадык дёрнулся. — Живым? — Мы этого не знаем, — ответил Хирузен. — Но культ похищает детей для ритуальных экспериментов. Большинство погибает. Те, кто выживает, становятся частью их структуры. Или остаются расходным материалом для других. Мамору закрыл глаза. Ненадолго. Когда открыл, в них уже не было того белого шума — осталась только тяжёлая, давящая ясность. — Какое задание? — спросил он. Хирузен взял трубку и покрутил её в пальцах. Этот жест Мамору видел десятки раз — старик так делал, когда формулировал что-то, к чему подходил издалека. — В Стране Волн сейчас работает команда Какаши. Миссия сопровождения, вышедшая далеко за изначальный ранг. Забуза Момочи с напарником. И — подтверждённое присутствие джашинистов. Какаши запросил подкрепление. У меня нет свободных групп подходящего уровня. Через два дня возвращается Анко Митараши с текущего задания. Я назначаю вас обоих ответственными за поддержку. Выдвигаетесь сразу после её прибытия. Мамору кивнул. Движение было коротким, деловым. Потом он замолчал, и в этом молчании Хирузен услышал то, что тот не мог выговорить с первого раза. — Говори, — сказал старик. Мамору посмотрел ему в глаза. — Вы уверены, что я — правильный выбор? Вопрос прозвучал ровно. Слишком ровно для того, сколько за ним стояло. — Акира в Стране Волн, — продолжил Мамору, и голос у него всё-таки чуть просел. — Он уже не ребёнок, это правда. Но я последний человек, которого он захочет увидеть рядом с собой на миссии. Для него я тот, кто выбрал чужих детей вместо своих учеников. Он помолчал. Потом заговорил снова, и теперь голос у него звучал глуше, будто слова приходилось вытаскивать из места, куда он обычно старался не лезть. — Несколько дней назад я встретил его на улице. Случайно. Он шёл с генинами Какаши, они направлялись в раменную. Я подошёл, поздоровался. Но меня окликнул кто-то из знакомых, я отвлёкся, попрощался и ушёл. Мамору сжал пальцы на колене. — А потом обернулся. Пауза. — Он стоял на коленях посреди улицы. Хватал ртом воздух так, будто его кто-то держал за горло. Рядом уже суетился генин — тот, светловолосый, пытался его удержать. Девчонка звала на помощь. Какаши стоял рядом и, кажется, пытался до него дотронуться, а Акира отшатнулся от его руки, как от раскалённого железа. Он замолчал. Потом добавил тише: — Я не стал возвращаться. Подумал, что сделаю только хуже. Но я видел его лицо, Хокаге-сама. Ему хватило одного моего появления, чтобы его накрыло вот так, на виду у всех. Он может сколько угодно говорить правильные слова и улыбаться, но внутри у него ничего не зажило. Мамору поднял взгляд. — Я не уверен, что смогу быть ему полезен. Если он до сих пор считает меня виноватым, моё присутствие только создаст напряжение там, где его и без того хватает. Хирузен положил трубку на стол. Звук получился сухой, короткий — дерево о дерево. — Ты сам-то считаешь себя виноватым? Мамору ответил после паузы, которая была красноречивее любого слова. — Каждый день. Хирузен смотрел на него так, как смотрят на людей, которых знают давно и чьи раны видели ещё свежими. — Тогда послушай внимательно. Когда это случилось, Акире было четырнадцать. Он пришёл к развороченному лесу и увидел мёртвого товарища и наставника, который выбрал спасение гражданских. Четырнадцатилетний ребёнок, потерявший всё, что у него оставалось. Конечно, он увидел в этом предательство. У него просто не было другого языка для того, что он чувствовал. Старик чуть подался вперёд. — Сейчас ему восемнадцать. Он сам уже принимал решения, после которых кто-то пострадал. Он знает, как выглядит мир, когда выбирать приходится между плохим и невозможным. Это не значит, что он тебя простил. Может, и нет. Но он способен понять больше, чем тогда. Хирузен откинулся обратно. — А если ты и правда считаешь, что четыре года назад недоглядел, что мог сделать больше, что вернулся слишком поздно — тем более пойдёшь. Потому что вина, которая гниёт внутри и ничего не делает, бесполезна. А вина, которая ведёт тебя обратно к тому, что ты должен исправить, — это уже кое-что другое. Мамору слушал, и лицо у него менялось медленно — как земля, которая оттаивает после долгой зимы. Ничего внешне драматичного. Просто складка у рта стала чуть мягче, и плечи на миллиметр опустились. — Ясно, — сказал он. Хирузен посмотрел на него ещё секунду, потом кивнул и перешёл к делу. — Теперь к деталям. Анко прибудет послезавтра к вечеру. Утром следующего дня выходите. Путь до Страны Волн — около трёх дней быстрым темпом. Какаши знает, что подкрепление в дороге, но точного состава ему пока не сообщали. Страна Волн. Территория небольшая, но обстановка там сейчас тяжёлая. Местный хозяин — некий Гато, теневой делец, который держит страну за горло. Есть основания полагать, что он связан с культом. Подробности расположения, маршруты и текущую обстановку Какаши передаст вам на месте — у него сейчас полная картина. Мамору кивнул. — Состав команды Какаши? — Он сам, токубецу-джонин Акира Сэна и три генина. Узумаки Наруто, Учиха Саске, Харуно Сакура. Какаши перенёс истощение чакры после шарингана, Акира ранен, один генин тоже. Они на ногах, но до полной боеспособности далеко. Мамору чуть сузил глаза. — Генины видели бой с культистами? — Да. И, судя по докладу, первое убийство тоже. Это повисло в воздухе тяжело. Мамору знал, что это значит. Знал по собственным ученикам, которые после первого раза ходили с пустыми глазами и вздрагивали от резких звуков по ночам. Знал, что некоторые после этого становились жёстче, некоторые — тише, а некоторые начинали улыбаться так, что лучше бы плакали. — Ваша задача — дойти, усилить команду и помочь Какаши разобраться с ситуацией на месте. Приоритеты: безопасность генинов, завершение миссии сопровождения, нейтрализация угрозы культа в рамках возможного. Если ситуация окажется серьёзнее, чем мы думаем, запросите дополнительное подкрепление через призывных. Хирузен собрал бумаги и закрыл папку с делом четырёхлетней давности. Потом задержал на ней ладонь — на долю секунды дольше, чем требовалось. — И ещё одно, Мамору. — Да? — Если в процессе всплывёт хоть что-нибудь, связанное с судьбой Аято Рейды, — любая зацепка, любой след, любой намёк — ты докладываешь мне лично. Мамору медленно кивнул. В этом кивке было что-то такое, от чего Хирузен понял: этот человек дойдёт. И если по дороге ему встретится хоть тень того, что случилось четыре года назад в лесу, он не отвернётся. — Разрешите идти? — спросил Мамору. — Иди. Отдохни сегодня. Завтра — подготовка. Послезавтра — выход. Мамору поднялся. Стул тихо скрипнул по полу. Он поклонился — коротко, по-военному — и пошёл к двери. На пороге остановился, но не обернулся. Постоял так секунду, будто хотел что-то сказать и передумал. Потом шагнул за порог, и дверь мягко закрылась за его спиной. Хирузен остался один. За окном Коноха шумела своим обычным утренним шумом. Где-то внизу засмеялся ребёнок. По лестнице кто-то быстро сбежал вниз, стуча подошвами о ступени. В коридоре зашуршали бумагой. Старик потянулся к трубке, набил её, зажёг и затянулся глубоко. Дым медленно поплыл к потолку. На столе, между свежими сводками и остывшим чаем, по-прежнему лежали две папки. Одна — новая, тонкая, из госпиталя. Вторая — старая, плотная, четырёхлетней давности, с номером миссии, который Мамору Шибата, вероятно, помнил наизусть. Хирузен посмотрел на них обе и медленно выпустил дым через нос. Старые долги возвращаются. Это он знал лучше, чем кто-либо в этой деревне. Они возвращаются тогда, когда кажется, что уже всё забыто и зарыто. Выползают из архивных коробок, из потемневших клочков ткани, из глаз людей, которые четыре года ходили с чужой смертью на плечах и не знали, что самое страшное — это не смерть, а то, что её, возможно, никогда не было.

***

Укрытие пахло плесенью, сырым камнем и старым деревом, которое давно перестало сохнуть. Заброшенный рыбацкий сарай на отшибе, в стороне от посёлка, там, где берег уходил в заросли осоки и мангровых корней. Крыша протекала в двух местах. Под ней было темно даже днём — свет проникал только через щели в досках и через единственное окно, заколоченное наполовину. В углу стоял мутный от конденсата котелок, рядом лежали свёрнутые бинты с бурыми пятнами и обрывок чистой ткани. Забуза полулежал на расстеленном плаще, опираясь спиной о балку. Правая рука покоилась на рукояти Кубикирибочо, лежавшего рядом, — привычка, от которой он, кажется, не избавлялся даже во сне. Бинты на груди были сменены недавно: Хаку перетянул их на рассвете, пока Забуза молча смотрел в потолок и ни разу не поморщился, хотя по тому, как ходили мышцы у него на шее, было ясно, что каждое касание отдавалось глубоко. Восстановление шло медленнее, чем оба рассчитывали. Сенбоны Хаку вывели Забузу из боя чисто, как и планировалось, но тело всё равно накопило слишком много — удары Какаши, собственная техника, которую пришлось держать дольше обычного, и та дрянная усталость, которая садится в кости после сражения с кем-то, кто по-настоящему опасен. Забуза этого вслух не признавал. Хаку и не ждал, что признает. Хаку присел на корточки у входа, отодвинув плечом потемневшую доску. Воздух снаружи был тяжёлый и влажный, с привкусом соли, тины и угольного дыма от далёких коптилен. Со стороны посёлка доносились обычные звуки — крики чаек, скрип настилов, где-то стучали молотком, — и на этом привычном фоне сегодняшняя тишина казалась особенно фальшивой. Он вернулся с крыш полчаса назад. Шёл через мангровые заросли по воде, чтобы не оставлять лишних следов на берегу, и до сих пор чувствовал, как влага хлюпает в подкладке сандалий. — Забуза-сама. Тот открыл глаза. Движение было резким, мгновенным — из полудрёмы в полную готовность за одно моргание. Взгляд нашёл Хаку сразу, оценил выражение лица и задержался на нём чуть дольше обычного. — Говори. Хаку сел ровнее, подтянув одно колено к груди. — Команда Какаши пострадала сильнее, чем мы предполагали. Какаши ещё слаб после шарингана, двигается осторожно, читает книгу, но по позе видно, что даже это даётся ему с усилием. Светловолосый джонин ранен серьёзно — плечо и бок, перевязан, ходит, но каждый шаг ему стоит усилий. Девчонка тоже перебинтована, левое плечо. Мальчишки на ногах, однако вымотаны до предела. Тот, тёмный, держится, но движения у него замедлились. Блондин шумит по-прежнему, но глаза у него другие. Забуза хмыкнул — короткий, хриплый звук, который мог означать что угодно. — Откуда раны? Мы их так не потрепали. — В том-то и дело, — сказал Хаку. — После того как мы ушли, на берегу произошло что-то ещё. Я видел следы потасовки за домом Тазуны — бурые пятна на половицах, которые отмывали, кучу использованных бинтов в ведре у крыльца. Забуза молчал, перекатывая эту информацию. Глаза у него сузились. — Сколько их было? — Не знаю точно. Судя по масштабу повреждений — трое, может четверо. И они мертвы, иначе Какаши сейчас вёл бы себя иначе. — То есть кто-то напал на них сразу после нашего боя, когда они уже были на пределе, и они всё равно справились. — Да. Забуза поднял руку с рукояти меча и потёр подбородок сквозь бинты. Жест получился медленный, тяжёлый — мышцы ещё плохо слушались. — Дальше. Хаку выдержал паузу, подбирая слова. То, что шло следом, было сложнее, и он хотел сказать это правильно. — Сегодня я провёл на крышах несколько часов. Наблюдал за посёлком. Люди Гато ходят по домам с самого утра. Трое, иногда четверо. Стучат в двери, задают вопросы, заглядывают во дворы. Охотники за долгами так себя не ведут. Они целенаправленно ищут дома, где есть дети. Забуза чуть повернул голову. — Дети? — Да. Женщины прячут их ещё до того, как наёмники подходят к калитке. Срывают детскую одежду с верёвок, загоняют малышей внутрь, запирают двери. Один ребёнок с дальнего края посёлка пропал ещё вчера вечером. Местные шепчутся, что его увели. Забуза ничего не сказал. Лицо у него оставалось неподвижным, но Хаку знал эту неподвижность — она наступала, когда Забуза-сама переваривал что-то, что ему категорически не нравилось, и ещё не решил, злиться или считать. Хаку продолжил: — Генины Какаши тоже это видели. Их отправили за травами в лавку, и они прошли мимо обхода. Блондин едва не бросился на наёмников прямо посреди улицы, тёмный его удержал. Они вернулись к дому Тазуны быстро и явно встревоженными. Забуза медленно выдохнул через нос. Звук получился тяжёлый, с присвистом — грудная клетка ещё побаливала. — Значит, наш дорогой работодатель параллельно с мостом ведёт ещё какие-то дела. — Похоже на то. — И Коноха уже в курсе. — Они начинают понимать. Пока, думаю, видят только то, что лежит на поверхности — Гато обирает страну и забирает людей. Но светловолосый джонин после берега ведёт себя так, будто знает больше, чем говорит вслух. Забуза помолчал. За стеной сарая что-то плеснуло — рыба или крыса, в этих местах было сложно отличить. Ветер протянул через щели полосу сырого воздуха, и тряпка у окна качнулась. Когда Забуза заговорил, голос у него был ниже, чем обычно. Медленнее. — Что именно Гато делает с детьми, мне плевать. Это его дрянь и его проблемы. Но если Коноха решит, что здесь происходит что-то сверх обычного бандитского свинства, они перестанут просто защищать старика и мост. Они начнут копать. А если начнут копать, рано или поздно упрутся и в нас, потому что мы на зарплате у того же человека. Хаку кивнул. Он ждал именно этого вывода. — Гато нас нанял убить мостостроителя, — продолжил Забуза. — Это контракт, за это заплачено, это я доведу до конца. Но всё, что он крутит за нашей спиной, — это уже его собственная грязь. И если из-за этой грязи нам придётся разбираться с Конохой не за одного старика, а за целую кучу чужого дерьма, контракт начинает стоить дешевле, чем нервы. Он замолчал и снова положил руку на рукоять меча. Пальцы легли привычно, обхватив шершавую обмотку, и Хаку заметил, как чуть расслабились плечи — будто этот жест сам по себе возвращал Забузе ощущение контроля. — Продолжай наблюдение, — сказал Забуза. — Следи за домом Тазуны. Следи за людьми Гато. Если заметишь, что Коноха начала двигаться к поместью, сообщи мне первому. — Понял. — И ещё, Хаку. — Да, Забуза-сама? Пауза вышла на удивление длинной. Забуза смотрел в стену напротив, туда, где между досками проступала тусклая полоска дневного света, и лицо у него было таким, которое Хаку видел редко — не злым, не расчётливым, а каким-то стёртым, будто с него на секунду сошла вся привычная жёсткость и осталась только усталость взрослого человека, который слишком давно живёт в мире, где дети исчезают и это никого особенно не удивляет. — Если увидишь, куда их уводят, запомни дорогу. Хаку посмотрел на него. Забуза-сама уже отвернулся и прикрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Приказ был отдан тем же ровным тоном, что и все остальные. Хаку мог бы и пропустить его мимо ушей как простую тактическую установку. Но он слышал, что стояло за этими словами. И знал, что Забуза знает, что он слышит. — Понял, Забуза-сама, — тихо сказал Хаку. Он поднялся, бесшумно шагнул к выходу и выскользнул наружу, туда, где пахло тиной, солью и угольным дымом. Небо над Страной Волн было серым и низким, и чайки орали над водой так, будто пытались перекричать что-то, чего люди внизу предпочитали не замечать. Хаку растворился между мангровых корней и пошёл к крышам.

***

Дверь за ним закрылась, и Акира сразу почувствовал, как влажный воздух Страны Волн лёг на плечи вместе с запахом гнилых свай, соли и дешёвого угля. После лекарственного тепла дома Тазуны улица казалась холоднее, чем была на самом деле. Бок тянуло. Плечо тоже давало о себе знать — тупо, ровно, как напоминание, которое тело поставило на повтор. Акира поправил жилет, спустился с крыльца и пошёл вдоль настила, уже переключаясь на тот внутренний режим, который включался сам, когда нужно было раствориться в месте и стать его частью. Посёлок по-прежнему жил, но жил так, будто кто-то приглушил громкость. Люди ходили по настилам с опущенными головами, говорили тише, чем утром, и слишком часто оглядывались через плечо. У одного из домов женщина стирала бельё в корыте и при этом ни разу не отвернулась от открытой двери, за которой угадывалось движение ребёнка. У другого на крыльце сидел старик с удочкой в руках, хотя до воды от его порога было шагов тридцать, а леска была смотана. Он просто сидел и смотрел на улицу с тем особенным выражением, которое бывает у людей, давно разучившихся верить, что кто-нибудь поможет, но ещё способных запомнить лицо того, кто пройдёт мимо. Акира шёл и собирал. Это было его — наблюдать, считывать, складывать. Здесь прошли трое наёмников, вот от этого перекрёстка повернули к верхнему ярусу. Вон там, у лавки с сушёной рыбой, стоял кто-то четвёртый, покурил и ушёл в сторону восточного берега. Дорожки, следы, маршруты — всё постепенно выстраивалось в направление. Логика обхода была простой: они двигались от окраин к центру, прочёсывая каждый ряд, и возвращались все в одну точку. К восточному склону, где за последними домами начинался подъём к поместью Гато. Он обогнул нижний ярус по узкой тропке, которую местные, судя по вытоптанной земле, использовали, чтобы не ходить по главной дороге. Здесь пахло коптильнями — тяжёлый, маслянистый дым висел между стенами, как занавеска. Доски под ногами были скользкие от рыбьего жира. Мимо прошмыгнула тощая кошка и сразу юркнула под настил. Поместье открылось за поворотом тропы, когда деревянные дома кончились и начался каменный склон, поросший жёсткой травой. Акира ушёл с тропы и забрался выше, на гребень, откуда просматривались ворота, двор и часть стены. Место выглядело так, как и должно было выглядеть логово человека, который держит целую страну за горло. Каменный забор в полтора человеческих роста, наверху — обломки стекла, вмурованные в раствор. За забором — двухэтажный дом с крытой галереей, пристройки, хозяйственный двор. Ворота из тяжёлого дерева, обитые железными полосами. У ворот — двое. На галерее второго этажа — ещё один, с арбалетом на перилах. Во дворе мелькнул четвёртый, прошёл вдоль стены и скрылся за углом. Акира считал. Двое у входа, один на галерее, патрульный во дворе. Где-то внутри наверняка ещё. Итого — минимум шесть-семь, если считать тех, кто сейчас по домам. Для обычного бандитского гнезда — прилично. Для поместья человека, который знает, что у него есть враги, — в самый раз. Он устроился между камнями, прижав плечо к шершавой поверхности, и ждал. Ветер с моря нёс запах водорослей и тёплый, кисловатый дух, который поднимался от помойных ям за забором. Чайки кружили выше по склону, иногда пикируя вниз и тут же с криком взмывая обратно. Минут через десять к воротам подъехала телега. Два наёмника вели её по тропе, третий шёл сзади. В телеге, на грязной мешковине, лежал человек. Мужчина, крупный, в простой крестьянской одежде. Руки связаны за спиной. Голова свесилась набок, глаза закрыты. Жив или нет — отсюда Акира разобрать не мог, но по тому, как небрежно с ним обращались, стаскивая с телеги и волоча по двору за ноги, становилось ясно, что для этих людей он был грузом, а не человеком. Его затащили в пристройку и закрыли дверь. Один из наёмников задержался у входа, достал из-за пояса что-то вроде тетради, чиркнул в ней и убрал обратно. Потом заговорил с охранником у ворот. До Акиры долетели обрывки — «…второго пока нет… говорят, баба спрятала… найдут…» — и остальное потонуло в ветре. Акира стиснул зубы. Мышцы в предплечьях напряглись, и он заставил себя расслабить руки, пальцы, лицо. Работа. Сейчас это работа. Смотри, запоминай, считай. Прошло ещё минут пятнадцать, и к воротам подошли двое, которых он ждал увидеть меньше всего и больше всего одновременно. Тёмные плащи с глубокими капюшонами. Тяжёлая ткань, которая даже на ветру почти не шевелилась. На груди у переднего, в прорези плаща, тускло блеснул амулет — и Акира уже знал, какая на нём форма. Круг. Треугольник внутри. Они подошли к воротам, и охранники расступились сразу, даже не спросив. Передний прошёл мимо наёмника так, будто того вообще там не стояло, а второй чуть задержался, повернув голову в сторону двора, — оценивающее, хозяйское движение, от которого у Акиры свело скулы. Так оглядывают место, где собираешься работать, а люди вокруг тебя — просто мебель. Их пропустили внутрь. Ворота закрылись. Акира лежал между камнями и дышал. Медленно. Глубоко. Рёбра при каждом вдохе отзывались ноющей болью, и он использовал её как якорь. Пока болит — значит, думаешь. Пока думаешь — значит, не делаешь глупостей. Джашинисты в поместье Гато. Входят как к себе домой. Охрана — на подхвате, наёмники — на побегушках. Мужчину привозят связанным и бросают в пристройку. Ребёнок, пропавший вчера, скорее всего, уже там. Может, и другие. Внутри всё поднималось вверх, горячее и злое, и давило в грудную клетку так, что хотелось сорваться по склону, перемахнуть забор и начать резать. Тело тоже хотело — мышцы собирались сами, чакра отзывалась готовностью, катана на поясе лежала так правильно, так удобно, будто ждала именно этого. Он знал, что мог бы. Прямо сейчас — шуншином до стены, через забор, два охранника на воротах ляжет за секунды, третий на галерее — ещё три, потом двор, потом пристройка… И потом он получит стрелу в спину от четвёртого, которого не заметил. Или напорется на что-нибудь внутри, чего ещё не видел. Или просто истечёт кровью от старых ран, потому что тело ещё не восстановилось, а рёбра напоминают об этом при каждом резком движении. И пока он будет лежать во дворе поместья, джашинисты заберут всех, кого успеют, и уйдут. А в посёлке останется команда без второго джонина, трое генинов и раненый Какаши. Акира прижал лоб к камню. Тот был холодный, шершавый, с привкусом соли на поверхности. Ты знаешь, что нельзя, сказал он себе. Ты знаешь, что за это заплатят все. Знаешь, и всё равно хочешь. Это был тот момент, когда Макс внутри него замолкал, а Акира брал управление. Та часть, которая прошла через разрушенный лес и мёртвых товарищей и научилась тому, чему не учат в академии: иногда самое трудное — это уйти. Он лежал ещё несколько минут, вжимаясь в землю и слушая. Из-за забора доносились глухие голоса. Дважды хлопнула дверь пристройки. Кто-то засмеялся — грубо, коротко. Потом стало тише. И в этой тишине он услышал обрывок разговора. Голоса шли со стороны галереи второго этажа, куда, видимо, поднялись джашинисты. Ветер подхватил слова и донёс их до гребня рваными кусками, но Акира уже был настроен — слух работал на пределе, чакра в ушах сгустилась тонким контуром, усиливая то, что без этого утонуло бы в шуме прибоя. — …ещё пять дней. — Голос ровный, сухой. Так говорят люди, для которых сроки — это расписание, а чужие жизни — строчки в нём. — Пока рано. Заберём, когда найдут остальных. Второй голос ответил короче, глуше — Акира разобрал только «…хватит четверых…» и «…после полнолуния…», а потом ветер унёс остаток. Пять дней. Он перевернул это в голове, прикрыв глаза. Пять дней — это срок. Конкретный. Значит, ритуал привязан к дате, к луне, к чему-то, что нельзя двигать по желанию. Пять дней — это время. Достаточно, чтобы подготовиться. Достаточно, чтобы дождаться подкрепления, если оно вообще придёт. Достаточно, чтобы перестать лежать на камнях и начать думать, как вытащить из этого поместья живых людей. Акира медленно отполз от гребня, спустился ниже по склону и пошёл обратно. Бок горел. Плечо стреляло при каждом шаге в сторону. Во рту стоял привкус камня и соли.

***

На пологом скате крыши, в сотне метров от того гребня, Хаку лежал так же неподвижно, как и полчаса назад. Он заметил светловолосого джонина, когда тот ещё только поднимался по склону. Узнал сразу — по манере двигаться, по тому, как тот инстинктивно выбирал путь, где тень ложилась гуще. Раненый, это видно, но умелый. Каждый шаг выверенный, ни одного лишнего звука. Хаку бы оценил это профессиональное уважение к тишине, если бы сам сейчас не работал. Он наблюдал, как джонин устраивается между камнями. Как замирает. Как считает охрану — Хаку видел это по движению глаз, по микроскопическим поворотам головы. Профессионал. Разведчик. Тот, кого отправляют смотреть, а потом слушают. Потом приехала телега, и Хаку увидел, как джонин сжал челюсти. Потом пришли двое в плащах, и Хаку увидел, как побелели костяшки его пальцев, вжавшихся в камень. Тот хотел спуститься. Хаку прочитал это в его теле — в том, как собрались плечи, как качнулся центр тяжести, как рука скользнула к поясу, туда, где висела катана. На секунду показалось, что сейчас всё начнётся прямо здесь, и Хаку уже готовился сместиться в сторону, потому что оказаться между раненым джонином и стеной поместья ему совершенно не хотелось. А потом джонин прижался лбом к камню и застыл. Хаку смотрел, как тот лежит. Как дышит — медленно, тяжело, будто пережидает что-то внутри, что сильнее его, и единственное, чем он может с этим справиться, — это время и холодный камень под головой. Потом шиноби поднялся и ушёл обратно к посёлку. Хаку проводил его взглядом до самого нижнего яруса и ещё какое-то время смотрел на пустой склон. Коноха знала. Их джонин видел тех двоих в плащах, видел связанного человека, видел, как охрана расступается, будто перед кем-то выше Гато. И судя по тому, как он лежал потом — прижавшись лбом к камню, скрипя зубами, — он понял что-то такое, от чего его едва не разорвало на месте. Любой толковый джонин умеет усиливать слух чакрой, и если тот разобрал хоть часть того, что обсуждали на галерее, ситуация для Забузы-самы меняется целиком.​​​​​​​​​​​​​​​​ Кто эти двое, Хаку пока сказать не мог. Они двигались как шиноби, но на наёмников Гато похожи не были — ни повадками, ни одеждой, ни тем, как к ним относилась охрана. Это была отдельная сила, и именно ей, судя по всему, Гато поставлял людей. Весь этот обход по домам, пропавший ребёнок, связанный мужчина в телеге — всё это шло к ним, а Гато просто выполнял свою часть сделки, условия которой Хаку не знал, но от которой ему уже становилось не по себе. Хаку бесшумно скользнул с крыши и пошёл к Забузе. Быстрее, чем шёл утром. Сделка с Гато была простой: деньги за мостостроителя. Но за этой простотой, как теперь выяснялось, стоял кто-то ещё — кто-то, с кем Гато вёл собственные дела и о чём Забузу-саму никто не удосужился предупредить. А когда заказчик втихаря водит за твоей спиной людей, от которых его же охрана шарахается, это перестаёт быть чужой проблемой. Забузе-саме это точно не понравится. Но знать он должен сейчас.

***

Акира вернулся, когда свет за окнами уже начал густеть, переходя из блёклого дневного в тот рыжеватый предвечерний, от которого стены дома Тазуны казались ещё старше, чем были. Дверь скользнула тихо. Он шагнул через порог и сразу почувствовал, как комната смотрит на него — вся разом, всеми лицами. Какаши первым поднял голову от книги. Одного взгляда ему хватило. Книга закрылась и легла на колено, и это само по себе было знаком, потому что Какаши расставался с чтением только тогда, когда происходящее вокруг требовало его целиком. Наруто сидел у стены, обхватив колени руками. После утренних новостей он так и не вернулся в своё обычное состояние — просто притих, и от этой непривычной тишины в комнате было почти неуютно. Саске занимал место у перегородки, спиной к стене, в той позе, которую последние дни выбирал всё чаще: так, чтобы видеть дверь и окно одновременно. Сакура сидела ближе к Цунами, перебирая бинты, и по тому, как замерли её пальцы на полосе ткани, было ясно, что она заметила лицо Акиры раньше остальных. Цунами стояла у очага, одной рукой придерживая Инари за плечо. Мальчишка что-то ковырял на столешнице, но тоже поднял глаза. Акира прислонился к косяку. Бок пульсировал тупой болью, плечо ныло, и усталость после вылазки навалилась разом, как только он оказался в тепле. Хотелось сесть, закрыть глаза и хотя бы десять минут побыть в месте, где от него ничего не требуется. Вместо этого он посмотрел на Какаши и сказал: — Я нашёл поместье Гато. Наруто вскинулся. — И что там? Акира перевёл на него взгляд, потом обратно на Какаши. Секунду он решал, стоит ли отвести старшего в сторону, говорить наедине, выстроить из этого привычную схему — джонины обсуждают, генины ждут. Потом посмотрел на Саске, который и так уже складывал из его молчания выводы, на Сакуру, побледневшую ещё до того, как он открыл рот, на Наруто, который после берега и улиц посёлка заслужил хотя бы правду. Они дети. Но они шиноби, которые три дня назад убили человека. Прятать от них реальность, чтобы потом она ударила их без подготовки, было бы хуже. — Говори здесь, — сказал Какаши, будто прочитал его мысли. — Они должны слышать. Акира кивнул и отлепился от косяка. Прошёл к столу, оперся ладонями о край и начал говорить — ровно, сухо, как на докладе у Хокаге. Так было проще. Так эмоции оставались за словами, а факты шли чисто. — Поместье стоит на восточном склоне, за посёлком. Каменный забор, ворота, минимум шесть-семь охранников снаружи. Сколько внутри — сказать точно не могу, но по размеру дома и пристроек там поместится ещё столько же. Пока я наблюдал, к воротам подъехала телега. Внутри был мужчина, связанный, без сознания. Его стащили и утащили в пристройку. Цунами прижала ладонь ко рту. Инари дёрнулся, но она сжала его плечо крепче. — Наёмники Гато, которые сегодня обходили дома, возвращаются туда же. Пропавший ребёнок, скорее всего, тоже уже внутри. Наруто медленно поднялся на ноги. Кулаки сжались так, что побелели запястья. — Они его… — Живой, — сказал Акира. — Пока живой. Скорее всего. Им нужны живые. Это «пока» повисло в воздухе тяжелее любого другого слова. — Есть ещё кое-что, — продолжил он. — Пока я был на позиции, к поместью подошли двое. Тёмные плащи, капюшоны. Амулеты с символом, который мы уже видели. Круг и треугольник. Какаши выпрямился. Глаз над маской сузился. — Джашинисты. — Да. Охрана пропустила их мгновенно. Они зашли так, будто это их дом, а Гато — обслуга. Те люди, которых мы встретили на берегу, — это была разведка или зачистка. А в поместье сидит кто-то повыше. И Гато для них — инструмент. Он поставляет людей, они забирают. Сакура медленно опустила руки с бинтами на колени. — Подождите. Те… те, кто напал на нас на берегу, и те, кто в поместье, — это одна группа? — Да, — ответил Акира. — Культ. Тот же символ, та же манера. И они здесь давно. Посёлок для них удобен — глушь, бедность, никто толком не ищет пропавших. Саске не шевельнулся, но его голос прозвучал жёстче, чем обычно: — Сколько их? — В поместье видел двоих. Сколько ещё — неизвестно. Но они действуют через Гато. Он добывает им людей, они делают что-то своё. Мужчина в телеге — один из тех, кого наёмники отловили. Наруто сделал шаг вперёд. Руки у него тряслись, и он явно этого не замечал. — Тогда чего мы сидим?! Надо идти туда и… — И что? — тихо спросил Акира. Наруто осёкся. Акира смотрел на него прямо, спокойно, с тем выражением, которое генины за эти дни научились отличать от его обычной маски. Когда Акира-сан говорил так — без усмешки, без лёгкости, — значит, дело было серьёзнее, чем хотелось думать. — Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал он. — Поверь, я там лежал на камнях и хотел того же самого. Сорваться, перемахнуть через забор и начать вытаскивать людей. Но семь охранников минимум, двое из культа, неизвестное количество внутри, мы все ранены, Какаши-семпай ещё не восстановился. Если я полез бы один, меня вынесли бы через пять минут, и в посёлке осталась бы команда без джонина. А если пойдём все — оставим Тазуну-сана и его семью без защиты. Наруто стиснул зубы. Глаза у него блестели, и это был тот злой, горящий блеск, от которого потом либо рождаются подвиги, либо получаются трупы. — Но ведь там ребёнок, — сказал он глухо. — Вы же сами говорите, что он там. — Да. Там. И я его оттуда достану. Это прозвучало тихо, но так, что Наруто поднял на него глаза. — Я слышал их разговор, — продолжил Акира. — Они сказали: «ещё пять дней». Им нужно найти остальных, прежде чем они заберут всех. У нас есть время. Хокаге уже выслал подкрепление, оно в пути. Если мы используем эти дни, чтобы подготовиться, у нас будет шанс вытащить людей и накрыть поместье так, чтобы никто оттуда не ушёл. Если рванём сейчас, вслепую и побитые, — потеряем всё. В комнате стало очень тихо. Слышно было, как за окном плещет вода о сваи, как потрескивает уголь в очаге и как тяжело дышит Наруто, пытаясь справиться с тем, что рвалось у него изнутри. Саске заговорил первым. — Пять дней — это привязка к чему-то? Акира посмотрел на него с мимолётным удивлением. Мальчишка думал, когда остальные ещё переваривали. — Скорее всего. Они упомянули полнолуние. Это может быть частью какого-то обряда. Саске кивнул. Коротко, сухо, как будто записал и убрал. Сакура подняла голову. Голос у неё дрожал, но она говорила: — Акира-сан, тот мужчина в телеге… это кто-то из посёлка? — Вероятно. Люди Гато утром ходили по домам, к вечеру уже везут кого-то связанным. Думаю, женщина, о которой вы слышали — та, чей сын пропал, — она ещё ищет, а ребёнок уже там. Сакура закрыла глаза и сжала бинт в кулаке. Цунами за её спиной обняла Инари обеими руками, прижав его к себе. Мальчишка не вырывался. — Какаши-сенсей, — вдруг сказал Инари. Голос у него был тонкий и хриплый, совсем детский. — Это правда? Гато ворует детей? Какаши посмотрел на него. Долго, тяжело, и в этом взгляде не было ничего от привычной лени. — Да, — сказал он. Инари опустил голову. Цунами прижала его крепче, и её лицо над макушкой сына застыло в том выражении, которое бывает у матерей, когда мир перестаёт быть местом, где можно спрятать ребёнка за дверью. Какаши перевёл взгляд на Акиру. — Расположение поместья, подходы, слабые точки — всё, что видел, перенеси на схему. Сегодня ночью разберём. Акира кивнул. — Маршруты охраны я запомнил, но это дневные. Ночные могут отличаться. Нужна ещё одна наблюдательная точка, ближе к западной стене. Оттуда видна пристройка, куда затащили мужчину. — Я схожу, — сказал Саске. Все повернулись к нему. Наруто — с ошарашенным лицом, Сакура — с испугом. Саске стоял так же, как стоял всё это время — у стены, руки в карманах. Но взгляд у него изменился. Там была та собранная, холодная определённость, которая появлялась у него перед боем. — Мне нужна практика наблюдения. Ночью движение меньше, меня не заметят. Я знаю, как это делается. — Нет, — сказал Какаши. — Какаши-сенсей… — Нет. Ты не пойдёшь к поместью один. И это не обсуждается. Саске стиснул зубы, но промолчал. По лицу было видно, что он запомнил этот момент и ещё к нему вернётся. — Ночной обход я проведу сам, — сказал Акира. — Когда буду в состоянии. Пока — работаем с тем, что есть. Какаши помолчал. Потом посмотрел на всех по очереди. На Наруто, который всё ещё стоял со сжатыми кулаками и лицом, на котором борьба между яростью и дисциплиной была видна так ясно, будто он кричал об этом вслух. На Саске, уже считавшего что-то внутри своей головы. На Сакуру, молча перевязывающую бинт на руке — она делала это без необходимости, просто чтобы руки были заняты. На Цунами с Инари, вжавшихся друг в друга у очага. — Значит, так, — сказал Какаши. — Слушайте все. Забуза всё ещё где-то рядом и придёт за Тазуной-саном снова. Культ ведёт свою игру через Гато. Подкрепление в пути, но до него — дни. Мы в этом одни. Он обвёл комнату взглядом. — Акира составит схему поместья. Я прикину варианты подхода, исходя из того, что у нас есть. Генины — отдыхать по расписанию и тренироваться по утрам. Никто из этого дома не выходит в одиночку. Никто не лезет к поместью без приказа. Ясно? — Ясно, — глухо сказал Наруто. Саске кивнул. Сакура — тоже. — Цунами-сан, — добавил Какаши уже мягче, повернувшись к ней. — Инари за порог не выпускайте. Вообще. Ни к соседям, ни к лавке, никуда. Она кивнула быстро, часто, и крепче сжала сына. Какаши откинулся к стене. Книга по-прежнему лежала на колене, но открывать её он явно не собирался. — На сегодня всё, — сказал он. — Ужин, перевязки, потом расходимся. Дежурим по двое. Первая смена — Акира и я. Вторая — Саске и Наруто. Сакура — отдыхает, потому что с одной рабочей рукой на посту толку мало. — Я могу дежурить! — немедленно вскинулась Сакура. — Ты будешь полезнее, если выспишься и завтра сможешь нормально работать. Сакура сжала губы, но кивнула. Наруто, ещё минуту назад готовый бежать штурмовать поместье голыми руками, вдруг сел обратно к стене и уставился в пол. Злость никуда не ушла — она просто осела внутри, перешла из голоса и кулаков куда-то глубже. Саске покосился на него, но ничего не сказал. Цунами тихо поднялась и пошла на кухню. Через минуту оттуда послышалось знакомое звяканье котелка и плеск воды. Жизнь продолжалась — в том единственном виде, который сейчас был возможен. Акира сел у стены рядом с Какаши. Плечо горело. Бок ныл. Во рту до сих пор держался привкус соли и камня с того склона. Какаши молчал рядом, и это молчание было тяжелее обычного. — Пять дней, — наконец сказал он негромко, так, чтобы слышал только Акира. — Пять дней, — подтвердил тот. — Подкрепление может прийти за четыре, если повезёт. — А если не повезёт? Какаши прикрыл глаз. — Тогда будем работать с тем, что есть. Акира помолчал. Потом усмехнулся — тихо, криво, одним углом рта. — Знаете, семпай, в такие моменты ваш оптимизм меня почти вдохновляет. — Я стараюсь. Акира закрыл глаза и откинул голову к стене. Дыхание выровнялось, лицо приняло привычное спокойное выражение, но пальцы на колене всё ещё были сжаты так, что ногти впивались в ткань штанов. Какаши оторвал взгляд от страницы и посмотрел на него. Долго, внимательно — так, как не смотрел при генинах. — Тяжело было? — спросил он негромко. Акира не открыл глаз. Несколько секунд молчал, и по тому, как ходили желваки у него на скулах, Какаши видел, что привычная лёгкость сейчас стоит ему дороже обычного. — Я лежал на этих камнях, — сказал Акира сквозь зубы, — и считал охранников, как положено. Смотрел, как они волокут связанного мужика по двору за ноги. Слушал, как эти твари спокойно обсуждают сроки, будто планируют доставку рыбы. И единственное, чего мне хотелось, семпай, — это спуститься туда и вырезать каждого из них. По очереди. Медленно. Он сглотнул и открыл глаза. Голубые, яркие, с тем жёстким блеском, который Какаши видел у него впервые. — Если с теми людьми что-нибудь случится, пока мы тут сидим и ждём, я найду этих ублюдков сам. И клянусь, разговаривать я с ними не буду. Какаши молчал. Он смотрел на парня рядом с собой и думал о том, что в документах Акира Сэна значился как токубецу-джонин — равный по рангу, уступающий в опыте, но вполне состоявшийся шиноби, которому можно доверить спину в бою. И это было правдой. Акира дрался как взрослый, думал как взрослый, решения принимал как взрослый. Там, на склоне, он сделал то, что сделал бы на его месте опытный оперативник: оценил, просчитал, подавил порыв и вернулся с информацией вместо красивого трупа. Но ему было восемнадцать. И злость, которая сейчас выжигала его изнутри, была злостью человека, который ещё верит, что можно спасти всех. Который ещё горит от несправедливости так, будто столкнулся с ней впервые, хотя давно уже знает, как она выглядит. Какаши помнил это чувство. Помнил, как оно жжёт, и помнил, когда оно перестало жечь у него самого. И не был уверен, что второе ощущение лучше. Этот парень, привыкший прятать всё за усмешкой и лёгкостью, только что показал ему настоящее — горячее, злое, живое чувство. И в глазах Какаши это стоило больше, чем любой чисто выполненный приказ. — Ты всё сделал правильно, Акира, — сказал он. — Я серьёзно. Пауза. — Горжусь тобой. Акира повернул к нему голову. На секунду лицо у него стало странным — застигнутым, открытым, будто слова попали туда, куда он не ожидал пропустить. Потом привычная защита вернулась, и уголок рта дёрнулся в знакомой кривой усмешке. — Вы сейчас звучите как старик, семпай. — Я и есть старик. — Не прибедняйтесь. Вам ещё рано на покой. Какаши лениво прикрыл глаз. — Я передумаю, если ты скажешь ещё хоть одно тёплое слово. Акира тихо фыркнул и снова откинул голову к стене. Но плечи у него чуть расслабились, и пальцы на колене наконец разжались. — Признаю, — сказал он уже тише. — Тронут. Какаши вернулся к книге. Страницу он так и не перевернул. За окном вечернее небо Страны Волн наливалось густым серым цветом, и со стороны моря тянуло сыростью и холодом. Где-то вдалеке, за настилами и крышами, на восточном склоне стояло поместье, в пристройке которого за закрытой дверью лежал связанный человек и, может быть, ребёнок, которого мать до сих пор ищет по посёлку, заглядывая в каждый двор. Пять дней. Теперь эти слова стучали у Акиры в висках с размеренностью пульса. Они оба знали, что этой ночью никто из них не уснёт.