Искусство Тотальной Войны

      Просыпаться в своей постели — это было так неестественно.       Не то чтобы неприятно. Просто… после того ада, после падения в ту кишковатую бездну и ледяных тисков Молчуна, после портала и молчаливого пути по утренним улицам Гнезда — всё это казалось сном. Грязным, липким, неотпускающим сном.       Я открыл глаза и увидел знакомые балки потолка над «Кривым Клыком». В воздухе был запах старого дерева, воска и… спокойствия. Такого хрупкого, что его боялся потревожить даже вздох.       Рядом, положив голову мне на грудь, спала Сакура. Её серебристые волосы растрепались по подушке, одна рука лежала поверх моего живота, как будто даже во сне проверяя, цел ли я. Её лицо, обычно застывшее в маске сосредоточенности, сейчас было размягчено, почти беззащитно. На скуле алела затянувшаяся тонкой плёнкой царапина — шрам от вчерашнего… от позавчерашнего? Черта его знает. От того дня, которого не должно было быть.       Я лежал и смотрел в потолок, пытаясь втолковать своему телу, что можно расслабиться. Мускулы всё ещё были сведены в тугой, болезненный комок. Под ребрами, где щупальце сколопендры пыталось вырвать душу, ныло глухой, фоновой болью. Но хуже всего было внутри. Там бушевал тихий, настойчивый гул тревоги. Как зудящий звон в ушах после взрыва, который не стихает, а только нарастает в тишине.       Мы отбили атаку. Ну, технически, Лариэль её отбила. Одним взмахом своего сияющего копья. Она пришла и стёрла нашу проблему, как ластик — карандашный набросок.       И в этом была вся соль.       Город стоял. Костяные стены не рухнули. Но они были пусты. Не в буквальном смысле, конечно. На них ещё маячили силуэты дозорных. Но это была уже не защита. Это — декор. Каркас, из которого вырезали всё мясо и жилы.       Лоракса, наш самый крепкий щит, наш командир, который мог драконов с неба сшибать, лежит в лазарете. Без руки, без дракона, с подорванной волей к жизни — если та самая воля вообще уцелела после того, как она стала живым барьером между нами и концом. Её гвардия, элита, те самые восьмидесятые и девяностые уровни — уничтожены. Стерты в порошок где-то на западе, пока мы сражались на востоке. Уничтожены чисто, методично, без шума и пафоса. Как будто их и не было.       Эльтар… Чёрт его знает, что с Эльтаром. Жив ли он в той тёмной утробе, или его уже переварили, превратив в часть того кошмара. Ещё один Претендент сошёл с доски. Исчез. И вроде я должен радоваться, ведь погиб конкурент, однако даже намека на неё не было. Да, мы с ним почти не общались и не разговаривали, однако в той битве, находясь на грани жизни и смерти, мы оба почувствовали родственную душу. Всех Претендентов объединяет одна общая черта. Помимо того, что все мы до безумия сильны, у каждого есть внутренний стержень, который заставляет нас сражаться и подниматься после каждого падения.       И что же осталось после страшной битвы? Горстка выживших наёмников, потрёпанные городские стражники, несколько магов, которые до сих пор не могут оправиться от шока. И мы. Я, с моим Когтем и парой фокусов. Сакура, с её клинками и «Синим», который выжигает её изнутри. Клык, Нольди, Люся… Они — сердце этого места, но не его кулак.       И Лариэль. Игрок двухсотого с чем-то уровня, обладающий божественным оружием и невероятными способностями.       Я зажмурился. Да, на любого зверя есть управа. Я верил в это. Верил в алхимию, в подготовку, в грязный приём, в неожиданный удар в спину. Всё можно сломать, если найти слабое место и влепить туда всё, что есть.       Но как найти слабое место у стихии? У землетрясения? У прилива? У этой… Лариэль? Она даже не смотрела на нас, как на что-то живое. Мы были для неё частью ландшафта, который требовал зачистки. Как найти слабое место у безразличия? У силы, которая на три порядка выше твоей и которая, возможно, утром просто улетит, потому что здесь стало скучно?       И даже если она останется… она одна. Одна против того, что пришло. Против разума, который устроил эту двойную западню. Против тварей, которых может быть тысячи. Десятки тысяч. Против Молчуна, чьи алые глаза в темноте обещали наблюдать, как горит мой мир.       Она может выиграть битву, десять битв или даже сотню. Но войну? Войну, где враг не выходит на открытое поле, а точит изнутри, где он уже здесь, в городе, притворяясь своим? Где каждый новый день начинается с вопроса: «А какой отряд сегодня исчезнет без следа?»       Я чувствовал, как по спине пробегает холодок. Хвост, притихший за ночь, дрогнул и вытянулся в струнку, уткнувшись кончиком в простыню.       — «Опасность, ” — словно говорил он. — «Опасность везде. Она в стенах. В воздухе. В тишине.»       Рядом со мной Сакура вздохнула глубже и приоткрыла глаза. Её алый взгляд, мутный от сна, нашёл моё лицо. На секунду в нём мелькнуло то самое дикое облегчение, что было на поле, а затем налетела привычная сдержанность, как доспехи.       — Ты не спал, — констатировала она хрипловатым утренним голосом.       — Спал, — буркнул я. — Просто проснулся раньше. Отвык от… тишины.       Она приподнялась на локте, изучая меня. Её взгляд был как рентген — видел трещины на броне, напряжение в плечах, тень под глазами.       — Тишины нет, — тихо сказала она. — Она притворяется. Как и мы.       Она была права. Мы оба притворялись, что эта комната — крепость. Что эти стены защищают.       — Завтракать будем? — спросил я, меняя тему. Говорить о том, что на душе, было всё равно что ковырять открытую рану. Бесполезно и больно.       Она кивнула, откидывая одеяло. — Буду. Нужно посмотреть на своих. Убедиться, что всё…       Она не договорила. «Что всё на месте». Что Люся не испарилась за ночь. Что Клык не превратился в пыль. Что Нольди не утащили в щель в полу.       Мы оделись молча. Каждое движение давалось с усилием, будто на нас всё ещё давил тот липкий, сладковатый воздух подземелья. Я натянул починенную на скорую руку броню, почувствовав, как ткань под ней натирает свежие шрамы. Коготь, прислонённый к стене, смотрел на меня пустым оком на рукояти. Даже он казался потускневшим после встречи с той тьмой.       Спустившись в зал, мы застали картину почти что идиллическую. Утренний свет, пробивавшийся через высокие витражные окна, рисовал на полу пёстрые квадраты. За барной стойкой, мерно покачиваясь, Клык Степанович начищал бокалы. Его каменное лицо было воплощением невозмутимости. Казалось, даже если мир рухнет, он до последнего будет следить, чтобы на стекле не осталось разводов.       За одним из столов, свернувшись калачиком на стуле, дремала Нольди. Её уши вздрагивали при каждом скрипе половицы, но глаза были закрыты. А на кухне уже слышалось побрякивание посуды и негромкое, деловитое посвистывание — Люся начинала свою утреннюю магию с котлом и припасами.       Запах кофе, поджаренного хлеба и чего-то сладкого витал в воздухе. Настоящий. Земной. Такой чужеродный после запахов гари, крови и тления.       — А, живёхоньки, — басисто произнёс Клык, увидев нас. Его взгляд-шпендель скользнул по нам, задержался на царапине у Сакуры, на моём перевязанном боку. — Вид, конечно, потрёпанный, но самое главное, целые. Садитесь, сейчас Люся вас подкормит.       Мы сели за наш привычный, дальний стол. Сакура села спиной к стене, автоматически заняв позицию с максимальным обзором. Я последовал её примеру.       Нольди приоткрыла один зелёный и неспящий глаз.       — Пахнет страхом и горелым хитином, — буркнула она без всякого приветствия. — И ещё чем-то холодным, старым. Вы принесли это с собой.       — Утро доброе и тебе, солнышко, — огрызнулся я, но беззлобно. Она, как всегда, била в точку.       Люся вышла из кухни, неся поднос. На её лице была привычная, тёплая улыбка, но глаза, эти добрые материнские глаза, были настороженными. Она всё видела. Видела, как мы вошли вчера — седые от пепла, с пустыми взглядами. Видела, как мы молча поднялись наверх.       — Кушайте, родные, — мягко сказала она, расставляя перед нами тарелки с омлетом, ломтями хлеба и глиняные кружки с дымящимся бульоном. — Вы должны восстановить силы. Всё… всё теперь на вас.       Последняя фраза повисла в воздухе тяжёлым, несправедливым грузом. Она не говорила «спасибо» или «вы герои». Она сказала «на вас», как приговор.       Я взял ложку, чувствуя её невероятный вес. Еда пахла божественно, но во рту была ватой.       — Что по городу? — спросила Сакура, отламывая кусок хлеба. Её вопрос был тихим, но режущим.       Клык Степанович вздохнул, поставив бокал.       — Тише воды, ниже травы. Рынок не открылся. Кузни не работают. По улицам — патрули, но ходят они кучками, по пять-шесть человек, и глаза у них бегают. Будто призраков ищут. Говорят, магический барьер вокруг Гнезда… фонит. Будто его кто-то царапает изнутри.       — А та… светлая леди? — не удержался я.       — Жрица? — Клык хмыкнул. — В Башне Совета. Встречается со старейшинами. Говорят, лица у них, у старейшин, будто из мела вылеплены. А она… Говорят, улыбается. Тихо так. Как будто слушает скучный доклад.       Ледяная жаба шевельнулась у меня под сердцем. Она улыбалась. Пока город замер в предсмертной агонии, она улыбалась.       Нольди внезапно выпрямилась, уши настороженно торчком.       — Слишком тихо, — прошептала она. — Даже птицы на костяных шпилях не кричат. Они чувствуют. Чувствуют, что большая тень ещё здесь. Она не ушла с той ордой. Она притаилась и ждёт.       Мы доели молча. Каждый кусок вставал в горле комом. Эта трапеза, этот островок нормальности, казался самым страшным обманом. Как последний ужин перед казнью.       Когда Люся забрала пустые тарелки, а Клык снова погрузился в созерцание бокалов, я откинулся на спинку стула, встретившись взглядом с Сакурой.       В её алых глазах не было страха. Не было паники, как на поле. Там была та же холодная, вычислительная ярость, что и в конце, и решимость.       — Лариэль — молот, –тихо сказала она, будто читая мои мысли. — Она разобьёт всё, что высунется. Но молот бесполезен против плесени на стенах. Против яда в колодце. Против шёпота в ушах спящих.       — Нам нужен не молот, — хрипло закончил я. — Нам нужен… скальпель, или яд, или и то, и другое.       Она кивнула. Едва заметно.       — Лабораторию в старом руднике нам Лоракса обещала. Нужно потребовать её сегодня, пока у нас ещё есть статус «спасшихся», а не «следующих в очереди на исчезновение».       — А что будем искать? — спросил я, уже зная ответ.       — Слабость, — сказала Сакура, и в её голосе прозвучала сталь. — Их слабость. И нашей «божественной гостьи». Потому что если она решит, что Гнездо — безнадёжный случай, она просто уйдёт. Или начнёт зачистку с… нестандартных факторов.       Её взгляд говорил всё. Мы и были нестандартными факторами.       Я встал, чувствуя, как усталость и отчаяние кристаллизуются внутри во что-то острое и колкое. В знакомую, чёрную решимость. Мир горел? Отлично. Значит, пора перестать быть мышкой. Пора стать сапогом. Или, на худой конец, — гвоздём в этом сапоге.       — Пойдём, — сказал я. — Сначала в лазарет. Проведать Лораксу. Узнать, куда делась её совесть в сияющих латах. Потом — в Совет. Требовать свою берлогу. А там… — Я посмотрел на Коготь, прислонённый в углу. — Там будем варить ад в реторте. Раз уж нам его так настойчиво подносят.       Лазарет пах стерильной горечью трав и озоном магии — запахом дорогого, отчаянного исцеления. Воздух дрожал от приглушённых стонов и шёпота заклинаний. По коридорам двигались уставшие целители с пустыми глазами — глазами людей, которые уже видели слишком много, чтобы надеяться, но слишком привязаны к клятве, чтобы сдаться.       Нам повезло. Вернее, повезло имя «Лоракса». Дежурный паладин, лицо которого напоминало смятый пергамент, лишь кивнул, услышав, кого мы хотим видеть.       — Она в сознании. Силы… не вернулись. Говорите мало.       Её палата была полутемной, освещённой лишь магическим шаром мягкого голубого света у изголовья. Она лежала на койке, закутанная в простыни до подбородка. Левая сторона одеяла неестественно плоская, пустая там, где должно было быть плечо и рука. Лицо её было бледным, как восковая свеча, а под глазами залегли густые, чернильные тени. Но глаза… глаза были живыми. Усталыми, потухшими на дне, но живыми. В них всё ещё тлела та самая сталь, что заставила её шагнуть навстречу Рыцарю.       Увидев нас, она попыталась приподняться, слабая гримаса боли скривила её губы. Я сделал шаг вперёд.       — Лежите, ради всего святого. Выглядите так, будто вас через мясорубку пропустили и собрали обратно наспех.       Уголок её рта дрогнул в подобие улыбки.       — Почти… так и было, — её голос был хриплым шёпотом, будто ржавые петли. — Алхимик… Сакура. Рада вас видеть… целыми.       — Взаимно, — сказала Сакура, её голос был непривычно мягким. Она подошла к койке, оценивая ситуацию взглядом полевого медика. — Рука?       — Восстановлению не подлежит, — ответила Лоракса без колебаний. — Сукцинификаторы сказали, что проклятие Рыцаря выжгло саму концепцию конечности. Можно сделать протез… позже. Если будет «позже».       В её голосе не было жалости к себе. Был холодный отчёт о потерях.       — Скаймер? — спросил я, уже догадываясь о ответе.       Боль, настоящая, живая боль, мелькнула в её глазах.       — Жив. Но крыло переломано, сухожилия порваны. Он не взлетит еще долго. Если враг даст нам месяцы, то он сможет восстановиться.       Она откинула голову на подушку, глядя в потолок.       — Вы спасли людей, вернее, то, что осталось. Я слышала. Спасибо. Мой последний приказ… был исполнен.       — Мы просто бежали, — буркнул я, и в моих словах не было ложной скромности. — А вас вытащили уже после. Светлая леди… Лариэль. Она…       — Она сделала то, для чего пришла, — резко отрезала Лоракса. Её взгляд стал острым. — И теперь слушайте меня внимательно. Это не благодарность. Это… тактический брифинг от командира, который больше не может командовать.       Мы замерли. Даже воздух в палате, казалось, застыл.       — Враг просчитал нас. Разменял мой отряд на западном фронте на моё же присутствие на восточном. Он знал силу Гнезда до последнего солдата. И он знал, что вызовут Лариэль.       Она сделала паузу, собирая силы.       — Теперь его главная цель — она. Враг спокойно взять стены и город, если сломает последнюю надежду Конклава Света и откроет дорогу сюда силам, против которых у нас нет защиты.       — Но её уровень… — начал я.       — Не имеет значения! — её шёпот стал резким, хриплым. — Вы думаете, он, затеяв всё это, не приготовил козырь против двухсотого уровня? Он не дурак. Он фанатик. Он последователь… — она закашлялась, судорожно, и намокшая кровью тряпка у её лица стала краснее. Выкашляв, она продолжила, уже еле слышно: — …последователь самого Тёмного из тех, кого мы зовём Богами. Того, чьё имя даже здесь, в костях древнего зла, произносят шёпотом. Он не боится потерь. Он готов положить на алтарь всё, что у него есть, лишь бы добиться своего. Его план — не победить в битве. Его план — изменить правила мира. А Лариэль… она символ старых правил.       Она перевела на нас тяжёлый взгляд.       — Поэтому, когда начнётся следующий удар — а он скоро начнётся, — держитесь от неё подальше, на максимальном расстоянии, и не пытайтесь помочь, не пытайтесь воспользоваться суматохой, а просто бегите в другую сторону. Потому что то, что они припасли для неё… это будет жертвоприношение. И всё, что окажется рядом, станет частью жертвы.       Ледяная тишина воцарилась в палате. Слова Лораксы висели в воздухе. Последователь Тёмного Бога. Фанатик, играющий в свою игру на доске размером с мир.       — Кто он? — тихо спросила Сакура. — Есть имя? Внешность? Хоть что-то.       Лоракса медленно покачала головой.       — Тени. Намёки в докладах разведки Конклава. Они называют его «Скульптором Пустоты» или «Ткачом Бездны». Он не воин. Он… режиссёр. Он создаёт условия, а потом наблюдает, как его творения исполняют замысел. Рыцарь Последнего Вздоха, химера, орда — это были лишь… кисти в его руке. Тест. Проверка наших сил, и приманка для большей рыбы.       Мой хвост замер, оцепенев. Скульптор Пустоты? Это было имя, от которого стыла кровь. Оно идеально ложилось на того, кто говорил со мной в подземелье. На того, кто наблюдал.       — А Лариэль знает? — спросил я.       — Знает, — кивнула Лоракса. — И её это… забавляет. Она видит в нём интересный эксперимент. Высокомерная дура. Она не понимает, что он уже просчитал её высокомерие. Что её сила — часть его уравнения.       Она снова закрыла глаза, будто эта краткая речь вычерпала из неё последние силы.       — Лаборатория… в старом руднике ваша. Ключ… у старшего смотрителя архивов. Скажите, что от меня… Используйте её. Варите свой яд. Ищите слабость в самой ткани того, что он творит. В его магии. В его… последователях. Каждому фанатику нужны руки и ноги. Отрубите их — и голова станет уязвимее.       Мы постояли ещё мгновение в тишине, нарушаемой лишь её тяжёлым дыханием. Потом Сакура тихо кивнула.       — Выздоравливайте, командующий. Вы ещё нужны.       Лоракса не открыла глаз, лишь слабо махнула уцелевшей рукой — знак, что разговор окончен.       Мы вышли в коридор, и давящая тишина лазарета сменилась давящей тишиной наших мыслей. Воздух снаружи не принёс облегчения.       — «Скульптор Пустоты», — пробормотал я, обходя лужу застывшей на камнях странной жидкости. — Звучит как название плохого романа. Но… подходит.       — Он был там, — сказала Сакура без предисловий. Её алые глаза горели холодным огнём. — В подземелье. Тот, с алыми глазами. Это он.       Я кивнул. Сомнений не было. Тот, кто говорил о «красоте разрушения», о крушении мира. Ткач Бездны. Молчун. Всё сходилось.       — И теперь он приготовил ловушку для Лариэль, — продолжила она, и в её голосе зазвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение к чужой изощрённой жестокости. — Использует её силу и высокомерие против неё же. Лоракса права. Надо бежать.       Она остановилась, повернувшись ко мне.       — Мы должны быть готовы к моменту, когда его ловушка сработает. К моменту, когда два титана схлестнутся. Это будет наш шанс.       — Шанс на что? — хрипло спросил я. — Подобрать обломки?       — На то, чтобы ударить в спину «Скульптору», пока он сосредоточен на своей «скульптуре», — без тени сомнения ответила она. — Он будет уязвим. Должен быть. Или… найти то, что он прячет. Его истинную цель здесь, в Гнезде. Это не просто военная кампания. Лоракса сказала — он меняет правила. Значит, здесь есть какой-то ключ. Артефакт, место силы, или что-то иное.       Мы снова зашагали, но теперь к Архивам. К старшему смотрителю. К ключу от нашей берлоги.       В голове стучала мысль, отголосок той странной тоски по Эльтару. Всех Претендентов объединяет один стержень. Безумие, сила, воля. И «Скульптор», каким бы он ни был, тоже своего рода Претендент. Претендент на роль бога в новом мире.       И против него теперь была не просто армия. Была Лариэль с её безразличным молотом. И были мы — мышь с Когтем и вампирша с клинками, затаившиеся в тени, чтобы вцепиться в пятку гиганту.       Хвост у моей спины слегка подрагивал, выписывая в воздухе сложные, параноидальные узоры. Он чувствовал тень, нависшую над городом. Тень, которая готовилась поглотить даже свет.