Плач Агнца

— Ты о чём-то думала? — Спокойный голос парня вывел Ширай из воспоминаний, внезапно нахлынувших на неё. — Да. — Она утвердительно кивнула и почти сразу направилась к разбросанным вещам, пробормотав себе под нос: — Надо прибраться... Сугуру проследил за её движениями. Уже не в первый раз он ловил себя на мысли, что девушка ведёт себя странно — будто скованно. Он не мог объяснить, чем вызвано это чувство, как, впрочем, и не мог объяснить собственные мысли и эмоции, которые пробуждало её присутствие. — Амори, давай я сам. — Его рука легла ей на плечо — нежно, сквозь ткань передавая тепло. Брюнетка чуть вздрогнула, когда их взгляды встретились. Палач и его жертва. Можно ли было так их назвать? Будет ли Сугуру Гето в её жизни убийцей или спасителем? А если так: для Амори Ширай Сугуру Гето — убийца, а для человечества — герой. При виде него чувства закручивались в тугой узел, в голове тошнотворной каруселью вертелись мысли и догадки. Слишком много проблем свалилось на девушку. А ведь раньше самой большой проблемой в жизни был отец. — Спасибо, — сказала она, отведя взгляд. — Но не ты устроил этот бардак, а я. Проекция будущего? Ширай считала, что именно она во всём виновата, а значит, должна разгребать всё сама, без помощи. По её мнению, она не заслуживала её — ни сейчас, ни в будущем, ни даже до этого... — Амори. — Парень прикрыл глаза, разминая ноющую после миссии шею. Он понимал: сейчас она отталкивает его. Вот только непонятно — защищает себя или его от своей неконтролируемой силы? — Даже если ты это устроила, разгребать всё в одиночку не обязана. Пожалуйста, позволь помочь. Он улыбнулся — и эта улыбка тронула самую глубину сознания брюнетки, заставив сердце больно сжаться от тоски. Надо же, они тоже так всегда говорили. Слова людей, которые всегда были рядом и принимали её такой, какая она есть. Ширай кивнула, отойдя в сторону, пропуская Сугуру вперёд. Он молча принялся за работу, и на его лице по-прежнему красовалась улыбка — способная и успокоить, и заставить сердце биться в бешеном темпе. --- Как и обещал Масамичи, тренировки возобновились, и помимо силовых добавились занятия с оружием. Дни закрутились в невесёлую карусель. Ширай осваивала оружие ближнего боя, и лучше всего ей далось владение двумя двусторонними серпами. Довольно редкое оружие, да и в применении сложное. Многие шаманы использовали либо магию, либо старые добрые катаны, но серпы... в них было что-то дикое. И к всеобщему удивлению, именно ими Ширай овладела в совершенстве. — А я говорил, что она чокнутая. — Наблюдая со стороны, как Ширай в спарринге с Гето демонстрирует неплохое владение оружием, сказал Сатору. Стоявшая рядом Шоко не могла не отметить про себя, с какой невероятной скоростью девушка усвоила базу и с какой поразительной скоростью доводит её до совершенства. По крайней мере в ближнем бою она не уступала Гето, поэтому последние дня три их ставили в пару. Даже с учётом того, что девушка ещё ни разу не победила, это вызывало уважение. — Да она талант, вот ты и бесишься, — сказала Иэйри тоном, не терпящим возражений. Лицо Годжо, естественно, скривилось. — Сначала Сугуру, теперь ты... — пробормотал он, глядя, как Амори лихо раскручивает серпы — чистая показуха. — У этой малявки что, какое-то особое очарование? Годжо в отличие от товарищей своими одарёнными глазами видел суть. И видел опасность. Инцидент в спортзале он не забыл, и рядом с девчонкой всегда был начеку. — Не, если подумать, первым был учитель. — Эти двое наблюдали со стороны и довольствовались тем, что именно брюнета заставили мучить мелкую. Тренировка закончилась после того, как Ширай ловкой кошкой скользнула вниз, сделала подсечку, сбивая Гето не только с толку, но и с ног. Возвышаясь над парнем, девушка тяжело дышала, глядя сверху вниз — всем видом показывая, что этот раунд из множества других точно остался за ней. На лице парня появилась довольная улыбка, в которой читалась гордость за проделанную работу. — Амори победила. — Масамичи обозначил победителя и с нескрываемой гордостью подошёл ближе. Девушка протянула Гето руку, он с удовольствием принял её — так же, как до этого принимала помощь от него, когда на земле оказывалась она. Сугуру встал, отряхнулся. — Блестящая работа, Амори. — Он склонил голову набок и поднял в воздух сжатый кулак. Это стало маленькой традицией между ними: после каждого спарринга они соприкасались кулачками. Непонятно, в знак чего, но Амори это нравилось. — Спасибо. — Она привычно стукнула по кулаку парня своим — маленьким, но уже почти смертоносным. Большая ладонь учителя тяжёлым грузом легла на плечо Амори, заставив девушку по инерции наклониться. — Ты молодец. — В его стальном голосе прозвучали тёплые нотки, которые, казалось, уловила только она. В ответ она кивнула — с лёгкой радостью и усталостью на лице. — А теперь дуй на осмотр. — Он взглядом нашёл Шоко. — Всё, я пошла. — Иэйри затушила сигарету о каблук и направилась к ним, оставив Сатору в тени дерева. — Амори, ты умница. Хорошо постаралась. Грубая рука мужчины сменилась нежным прикосновением старшей, которая вновь видела в ней младшую, а не монстра. — Спасибо, я правда старалась... — Девушка проводила взглядом учителя — даже по походке было понятно: эта гора мускулов очень довольна результатом. Девушки отошли, и их дальнейшая беседа осталась тайной для оставшегося на поле Гето. Парень разминал тело, будто ничего и не было. — Балуешь или хватку потерял? — Ехидный голос друга, возникшего рядом, вырвал брюнета из раздумий. Гето вопросительно взглянул на белобрысого. — Будешь поддаваться — дельного из неё ничего не выйдет. — Взгляд Сатору скользнул в сторону уходящих девушек, крепко зацепившись за Амори, исчезнувшую за дверью. — Я не поддавался. — Спокойно ответил Гето, игнорируя явную грубость и неприязнь. — Амори берёт на износ — в этом она превосходит. И ведение боя стало намного грамотнее. Уже непросто распознать, куда целится и куда в конечном итоге ударит. — Сложив руки за головой, он прикрыл глаза, подставляя лицо слабым солнечным лучам. Сатору фыркнул. — Заканчивай это. — Ты о чём? — удивился брюнет. — О твоём представлении. — Напряжение между парнями внезапно стало острым, почти осязаемым. — На кой чёрт стараешься? Если в конечном итоге ты всё равно станешь её палачом? — Знаешь, Сатору... — Вечно спокойный голос Гето вдруг приобрёл иной, угрожающий оттенок. — Мне кажется, тебе нужно пересмотреть своё отношение к Ширай. — Ого, — усмехнулся тот, явно не ожидавший такого ответа от друга. — Значит, она теперь Ширай? — Скрестив руки на груди, он склонил голову, позволяя очкам съехать с носа, чтобы друг вдоволь налюбовался его смеющимся взглядом. — Не пойми неправильно, но она чуть больше, чем просто Ширай. — В отсутствие девушки Сатору не стеснялся с отвращением выплёвывать её имя, подчёркивая пренебрежение. — И в прошлый раз она это доказала. Лямка терпения Гето натягивалась всё сильнее. Казалось, резиновое терпение вот-вот лопнет, и он с радостью воткнёт друга в ближайшее дерево, если тот продолжит свой омерзительный монолог. — За прошлое цепляешься? — Глаза Сугуру угрожающе сощурились, будто пытаясь разглядеть в друге хоть каплю совести, эмпатии — хоть что-то, что могло бы сделать его человечнее. — Ага, — наотмашь ответил тот. — Прямо как ты за её юбку... Гето в один шаг оказался рядом с Сатору, стиснув в руке ворот его формы. Ткань под напряжёнными пальцами безжалостно затрещала, моля о пощаде. Слов между ними не было. Было напряжение, давящее на обоих. Острые невидимые клинки приставили к глоткам друг друга, но никто не осмеливался в ответственный момент надавить, чтобы добить. Оба выглядели спокойными, хотя внутри каждого бушевал свой шторм из эмоций и чувств. Два разных человека. Два сознания. Друзья, не способные понять мотивы друг друга. Гето хотел, чтобы Амори стала частью их класса, чтобы перестала чувствовать себя лишней и виноватой. Годжо просто хотел уберечь друга, потому что видел в девчонке потенциальную угрозу. --- Выйдя из медкабинета, девушки отправились обратно во двор, где проходила тренировка. Осень была непредсказуема: утром холодно, днём тепло, а ночью можно замёрзнуть насмерть. Благо, они понимали это и утеплялись на всякий случай. — Амори, — нарушила тишину коридора Иэйри. — Как у тебя получается всё? — Получается? — удивилась та. — По-моему, сегодняшний бой — обычная удача... Ширай с детства не любила признавать свои победы, обращая внимание на мелкие ошибки. Отец ненавидел её за это, братья и сёстры на её гениальном фоне меркли, как звёзды перед ярким солнцем, и всячески пытались потушить её свет. Каждый раз, когда она приносила домой плоды упорной работы, они критиковали её, убеждая, что она обычная, ничем не примечательная девочка. По их мнению, которое они с радостью озвучивали вслух, она была даже хуже: показушница, старающаяся обратить на себя всё внимание, которого не достойна. — Ну знаешь, — чуть нахмурившись, сказала Шоко. — Я за такой короткий срок смогла бы только устать. А ты проделала большую работу. Это достойно похвалы и восхищения. Амори на мгновение забыла, как дышать. Посмотрев на старшую, которая выглядела как всегда отрешённо, брюнетка своими чёрными глазами пыталась найти в её мимике и словах подвох. Так получилось, что в окружении потенциальных врагов, которыми были её родные, Ширай научилась читать эмоции не только по лицу, но и по движениям, интонации, даже по взгляду. Её ощущения были острее, чем у обычного человека, поэтому она могла спокойно понять, где человек напряжён, где солгал, а где и вовсе желает ей смерти. Правда, неуверенность в себе давала о себе знать. Каждый раз, когда эмоция была очевидна, она тут же сомневалась, даже если была на сто процентов права. Эта неуверенность сковывала и заставляла молчать, а порой — игнорировать и человека, и его чувства. Оттого многие делали вывод, что она просто бесчувственная, и даже порывались называть её безэмоциональной тварью. Но Ширай не реагировала. Им просто не понять: когда живёшь в подавляющей среде, со временем забываешь, каково это — снова чувствовать свободу, выражать эмоции без страха и сожалений, просто быть тем, кем являешься, а не тем, кем удобно воспользоваться. Они не знают, что на самом деле она чувствовала и понимала куда больше, чем могла показать. Ведь даже сейчас сомнение пожирало её изнутри, заставляя чувства скручиваться в неразберимый клубок. — Я всегда рада стараться... — сказала девушка, пытаясь изобразить улыбку. Когда они вышли во двор, никого не было — ни Гето, ни Годжо... — Ну и куда эти придурки делись? — недовольно оглядев территорию, спросила сама себя Шоко. — Что это? — Шатенка прислушалась: где-то недалеко приглушённо играла мелодия. Амори тоже насторожилась. — А, это мой телефон. — Девушка быстро подошла к своей сумке. Достав вибрирующее устройство, она взглянула на экран. — Юка... Надпись заставила Ширай замереть. Она несколько секунд молча смотрела на телефон, не в силах ни сбросить, ни ответить. Экран погас — села батарея. Амори облегчённо выдохнула и бросила телефон обратно в сумку. — Шоко, я пойду переоденусь. — Она подняла с земли свои серпы. — А? — Шатенка обернулась. — А, да, конечно. До встречи. — До встречи! — Девушка улыбнулась и направилась к общежитию. --- Годжо сидел на ступеньках перед техникумом, его голубые глаза смотрели прямо, без интереса. Вечерело, прохладный воздух всё чаще трепал белоснежные пряди, заставляя парня изредка вздрагивать. — Я знал, что ты здесь. — Тихий, но строгий голос учителя заставил его обернуться. По хмурому выражению лица было понятно: Масамичи не в настроении для нотаций. — Что, малявка вышла из-под контроля? — съязвил Годжо, снова уставившись в горизонт. Яга медленно спустился и сел на ступеньку ниже, проигнорировав грубость. — Я видел Сугуру, — начал он спокойно. — Он был напряжён. В последний раз я видел его таким после вашей драки в кабинете. — Перед глазами учителя возникла картина: он заходит, а эти двое катаются по полу, вцепившись друг в друга. Тогда они только познакомились. — Надо же, уже полгода прошло... — В голосе мужчины неожиданно прозвучало тепло. Эти двое с того дня натворили много ерунды, вспоминать смешно, хотя в те моменты Масамичи думал, что поубивает обоих. — Вы это к чему? — Сатору тоже вспомнил тот день, когда они с Сугуру, казалось, возненавидели друг друга навсегда. А через месяц, к удивлению всего техникума, стали не разлей вода. Такое вообще бывает? — К тому, что тебе не стоит делать такие выводы о Ширай. Это имя заставило парня передёрнуться. Опять она? Лицо Сатору исказила гримаса отвращения. — Хех, — попытался изобразить безразличие, но голос прозвучал сквозь зубы. — Делать мне больше нечего. Я не собираюсь быть нянькой для неё. — А я и не прошу. — Голос Яги вновь приобрёл металлические нотки, от которых пыл парня поутих. — Гето справится и без тебя. — Пф, — Сатору закатил глаза, очки съехали, открывая недовольный голубой взгляд. — Кто бы сомневался... Масамичи нахмурился. — Сатору. — Он сощурился, приструнивая взглядом. — Неправильно ты себя ведёшь... — Голос дрогнул, и Годжо действительно перестал изображать обиженного ребёнка. Никогда раньше он не слышал от учителя такой интонации, даже секундной слабости. — Если тебя это обрадует, скажу... Тело Амори не выдерживает силу Арахабаки. Если она продолжит её использовать, она умрёт. — Мужчина сделал паузу, напряжённую и мучительно долгую. Его лицо было сосредоточенным, будто он уже видел то, о чём говорил. Годжо скривился от сентиментальности. — Так в чём проблема? Пусть не использует... Он не договорил. Его пренебрежительный тон заставил Масамичи сказать то, что комом сидело в горле. — Даже если она не будет её использовать, девочке не жить. Человеческое тело не рассчитано на божественную силу. Неиспользование лишь отсрочит неизбежное, но до двадцати пяти она точно не дотянет. В воздухе повисла странная атмосфера — тяжёлая, липкая, непонятная. Парень застыл. В груди появился странный комок смешанных чувств. С одной стороны, ему было всё равно, с другой — он почти радовался. Но была и та часть, которая искренне жалела Амори: она же не выбирала такой судьбы. — И что же? — спросил он тише обычного. — Ничего, — сказал мужчина. — Она продолжит учиться, будет выполнять задания. — Но это же рискованно. — Сатору чуть нахмурился. Неужели ему есть дело до неё? — А кого это волнует? — Учитель поднялся на ноги. — Думаешь, верхушка волнуется за её судьбу? Или может, ты волнуешься? — Он медленно пошёл к воротам. Стиснув зубы в непонятной злобе, Годжо вскочил и крикнул вслед: — А у неё вы спрашивали?! Яга замер, сложив руки за спиной, и обернулся вполоборота. Лицо его было спокойным, хотя минуту назад выглядело мрачнее тучи. — Спрашивал. — Он внимательно вглядывался в лицо ученика. Озлобленный и взволнованный одновременно, Сатору спросил: — И? Ей тоже всё равно? — Да. Это слово пулей прошило парня, оставляя в груди невидимую дыру, пустоту. — Вы сейчас шутите? — А ведь в Сатору всё-таки есть человечность. Как бы он ни делал вид, что ему на всех наплевать, это было далеко не так. Масамичи всё больше поражался тому, как он умещал в себе две эти личности и как быстро переключался между ними. На этот раз Яга развернулся к нему полностью. Он был похож на каменную статую: спина прямая, лицо не выражает эмоций. — Знаешь, что она мне сказала? — Риторический вопрос, Сатору это понимал. — «Мне всё равно, если я умру. Но мне не всё равно на тех, чьи жизни я смогу спасти». Сатору несколько раз моргнул, не веря своим ушам. Перед глазами возник образ девушки, и вот он уже представляет, с каким лицом она говорит эти слова. Внешне хрупкая, как кукла, но стойкая, как оловянный солдатик. Наверное, за это мужество её стали уважать — и учитель, и ребята. Кажется, теперь и у Годжо появилось что-то похожее. Заметив его растерянность, Масамичи достал что-то из кармана. — Сатору. — Окликнув ученика, он бросил ему предмет. Годжо ловко поймал. Это была пластиковая карточка с фотографией Амори. — Передай Ширай студенческий. После чего вновь отвернулся и зашагал наверх, оставив парня наедине со студенческим. --- Лёжа на кровати, девушка смотрела в потолок. Рука не поднималась поставить телефон на зарядку. Она боялась, что когда тот снова включится, она опять увидит сотню пропущенных от сестры и тысячи сообщений. Они потеряли связь после того, как отец продал её техникуму. И с того дня Юка не теряет надежды связаться с младшей. Хотя непонятно, чего она хочет. Или Амори просто не хочет признаваться себе, что на этой земле остались те, кто всегда будет её искать. Глаза наполнились слезами. В тёмной комнате, уставившись в одну точку, она не хотела думать ни о чём. Ни о сестре, ни о тренировках, ни об Арахабаки. Печаль съедала изнутри, заставляя первую слезу скатиться по щеке. Какой смысл в переживаниях, если она всё равно умрёт? Прикрыв глаза, Амори поддалась воспоминаниям, оказавшись там, где было тепло и радостно. Где заботливые руки гладили по голове, обнимали, грели. Где кто-то звонил, звал в гости, просил остаться на ночь. Где кто-то искренне восхищался ей и был счастлив пойти с ней на прогулку или в кино. Ширай открыла глаза. Тьма не отступала, и девушка начала потихоньку свыкаться с тем, что от неё не сбежать. С того самого дня она стала спутником по жизни, заменив близких. Ширай чувствовала, как липкая субстанция проникает в лёгкие, заполняя её изнутри. --- Гроза за окном набирала силу, угрожающе стуча по стёклам крупными каплями. Прогремевший гром заглушил крик ужаса, доносившийся из дома семьи Амори. В полумраке комнаты, в самом тёмном углу за креслом, скрючившись от страха, сидела Ширай. Слёзы заливали лицо, крупными градинами стекая по щекам и смешиваясь с кровью. Руки мёртвой хваткой вцепились в тёмные локоны. — Прости... — Её голос дрожал, балансируя на грани истерики. — Я не хотела... Я... мне так жаль... В метре от неё лежало нечто, напоминающее силуэт человека, — окровавленное, изуродованное. Некая субстанция, больше похожая на пережёванную жвачку, прилипшую к ботинку. Когда-то это было её бабушкой... --- Годжо, лёжа в постели, крутил в руках студенческий, оставленный учителем. Он всматривался в лицо девушки на фотографии, вчитывался в имя и фамилию. Ночную тишину разбавляли шорох листвы и вой ветра за окном. Накрыв глаза ладонью, парень еле слышно вздохнул. В голове пронеслась фраза, сказанная учителем от лица Амори: «Мне всё равно, если я умру. Но мне не всё равно на тех, чьи жизни я смогу спасти». Слова гулким эхом отражались не только от сознания, но и от сердца. — Вот дура. — Парень повернулся на бок. Нахмурившись, он снова уставился на фото. — Строишь из себя... Бесишь. — Его взгляд зацепился за год рождения. — Дитё.