Категорический Императив Абсурда

      Туннель, ведущий прочь от Утариса, не был ни гостеприимным, ни многообещающим. Он был просто продолжением каменных чрев, которыми, казалось, был изрыт весь этот проклятый мир. Но после стерильного, давящего порядка крепости-тюрьмы даже эта сырая, пахнущая плесенью и озоном темнота ощущалась как глоток свободы. Правда, свободы, за которой по пятам следовали два призрака: один — безмолвный и аналитичный, другой — алый и вечно жаждущий.       Мы шли уже несколько часов, если здесь вообще были часы. Мерой времени служила лишь нарастающая усталость в ногах и тихое гудение в ушах — эхо багровых рун, вероятно, или просто звон от перенапряжения нервов. Валгор остался у ворот, его фигура в проёме была похожа на стелу, воздвигнутую на границе двух миров: мира, который он охранял, и мира, в который он нас выпустил, с облегчением и леденящим ужасом.       Думаю, не стоит объяснять, почему я покинул Утарис? Ситуация с Миккири все еще находилась в подвешенном состоянии. Пусть она и решила последовать за мной, но её характер не подразумевал того, что она будет слушаться меня. В общем и целом, оставаться в городе было слишком опасно для здоровья всех обитателей. К тому же, мне нужно поднять не так много уровней, чтобы продолжить свое движение вперед.       Мы двигались молча. [Тихая Убийца] сканировала пространство впереди с маниакальной тщательностью, её тело было идеальной машиной, оправляющейся от системного сбоя под названием «Миккири». Сама же Миккири шагала чуть позади меня, её коса, перекинутая через плечо, будто шипела, прорезая воздух. Я чувствовал её взгляд — не враждебный, но и не дружелюбный. Это был оценивающий взгляд, как у кошки, решившей на время отложить игру с полуживой мышью, чтобы посмотреть, куда та поползёт.       Именно в этой гнетущей тишине, под аккомпанемент наших шагов, я наконец позволил себе обратиться внутрь. К тому, что ждало с момента, когда тяжёлые ворота Утариса захлопнулись. К награде.       Система, этот безличный секретарь мироздания, не стала устраивать фанфары. Просто в углу сознания, где обычно висели полупрозрачные предупреждения о низком заряде маны или критическом состоянии здоровья, всплыло неприметное, но настойчивое уведомление.       [ОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ КВЕСТ: «Призрак в Гавани» — ЗАВЕРШЁН]       Я мысленно коснулся его, и холодные синие строки развернулись перед внутренним взором.       [Цель: достигнуть города Утарис, отыскать и обеспечить вступление в группу сущности «Одинокий Вихрь». Выполнено.       Статус сущности: временно прикомандирована. Номинальная ответственность возложена. Примечание системы: Класс угрозы пересмотрен с «Апокалиптического» на «Управляемый (условно)». Рекомендуется постоянный мониторинг. (Спасибо, что просветили. Как будто я планировал отпуск в Вегас с шаровой молнией).       Награда выдана: особенность «Окрыляющий» (Легендарный ранг).]       Легендарный. Слово, от которого в иных обстоятельствах должно было бы захватывать дух. Здесь же оно вызывало лишь тяжёлую усмешку. Зефира не скупилась. Она платила той же монетой, что и управляла — монетой абсурдной, неподъёмной силы, которую нужно было ещё суметь удержать, не сломав себе шею.       Я вызвал описание награды.              [Особенность: «Окрыляющий»       Ранг: Легендарный.       Происхождение: Дар/Отметина Баронессы Бурь.       Описание: воплощает концепцию воли, превозмогающей границы. Наделяет носителя парой магических крыльев, сформированных из сгущённой тени и отражённого света — чёрных, как полночь в бездне, с лёгким маслянисто-синим отливом на кончиках перьев. Крылья являются прямым продолжением воли носителя и подчиняются мысленным командам.       Свойства:       Невесомость Пера: Крылья обладают магической субстанцией, делающей их фактически невесомыми для носителя. Физическая нагрузка сводится к управлению импульсами.       Индивидуальный Контроль: Каждым пером, каждым изгибом крыла можно управлять отдельно, обеспечивая невероятную манёвренность. Требуется концентрация и практика (примечание: базовое управление сравнимо с попыткой написать «Божественную комедию» одновременно на латыни и древнегреческом, держа перья в обеих руках и ногах).       Мощь Урагана: при полном, синхронном размахе крылья способны генерировать подъёмную силу, достаточную для вертикального взлёта и продолжительного полёта даже в условиях низкой магической плотности.       Тень и Отблеск: крылья не являются полностью материальными. Могут частично фаззироваться, проходя через препятствия, или уплотняться до состояния, способного парировать удары.       Предупреждение: Особенность интегрирована в душеносную матрицу носителя. Попытки удаления или подавления приведут к катастрофическому коллапсу как физической, так и астральной формы.]       Я перечитал описание ещё раз. «Концепция воли, превозмогающей границы» – этозвучало как эпиграф к трактату какого-нибудь допотопного архимага-романтика. На практике же означало, что мне вручили ключи от реактивного истребителя, не объяснив, где тут ручка высоты, а где — кнопка катапультирования, и посадили в кабину посреди урагана.       Туннель начал расширяться, переходя в обширную, неосвещённую пещеру. Воздух стал ещё холоднее, зато в нём появился новый оттенок — запах сырой земли, гниющих корней и далёкой, едва уловимой серы. Мы вышли на своеобразный перевал: слева — стена, уходящая вверх в непроглядную тьму, справа — обрыв, с которого доносился глухой, далёкий шум подземной реки или, что более вероятно, пищеварительных процессов мироздания. Посредине — небольшая каменная площадка, естественная смотровая точка в царстве слепоты.       – Остановимся здесь, – сказал я, и мой голос, сорвавшийся после долгого молчания, прозвучал неожиданно громко. – Нужна передышка и… калибровка инструментов.       [Тихая Убийца] тут же заняла позицию, контролирующую оба подхода. Миккири прислонилась к стене, положив косу рядом. Её янтарные глаза в полумраке светились, как у крупного кота.       – Какие ещё инструменты? – спросила она с плоским любопытством. – Ты и так весь обвешан железками, как рождественская ель у скупого рыцаря.       – Не железками, – поправил я, отходя на середину площадки. – Обязательствами. И иногда эти обязательства обретают весьма… наглядную форму.       Я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Нужно было не «призвать» крылья. Нужно было позволить им быть. Признать их частью себя. Это было похоже на попытку пошевелить новой, фантомной конечностью, о существовании которой тебе только что сообщили.       Сначала возникло ощущение тяжести между лопатками. Не физической, а потенциальной, как будто за спиной висел невидимый маятник судьбы. Потом — лёгкий зуд, сотнями иголок проходящий по коже и глубже, по самым границам ауры. Я сконцентрировался на этом чувстве, на этой новой, чужеродной, но уже неотъемлемой схеме тела.       И они развернулись.       Не было взрыва света или треска костей. Просто пространство за моей спиной искривилось, сгустилось, и из этой складки реальности выплеснулась тень. Две огромные, величественные дуги чёрного, отливающего синевой крыла. Перья были идеальны, каждое — словно выточенное из обсидиана и опала тёмным мастером. Они поглощали звук, из-за чего тишина вокруг стала ещё гуще. Я почувствовал их, как расширение своего сознания. Как будто у меня появилась пара новых рук, но рук, состоящих из тысячи нервных окончаний каждое.       Я открыл глаза и увидел свои новые конечности… нет, не увидел. Я узрел  их периферийным зрением, огромными, трепещущими тенями. Это было одновременно потрясающе и чудовищно неудобно.       – Вот чёрт, – выдохнул я со всей искренностью.       Попытка сделать шаг вперёд обернулась небольшим катаклизмом. Левое крыло, жившее своей жизнью, рефлекторно взметнулось вверх, чиркнув кончиками перьев по каменному потолку с сухим, скрежещущим звуком. Правое в это время попыталось прижаться к телу, но сделало это слишком резко, смахнув с каменного выступа кучу пыли и мелких камешков прямо на мою голову. Я замер, чувствуя себя не ангелом или демоном, сошедшим со страниц эпической поэмы, а птенцом, выпавшим из гнезда прямо в лужу.       Тишину нарушил сухой, беззвучный звук, который я никогда не слышал от [Тихой Убийцы]. Она… фыркнула. Это был короткий, механический выдох, но в нём безошибочно читался аналог человеческого смешка.       – Оптимизация контроля над новыми биомеханическими придатками близка к нулю, – констатировала она, но в её ровном голосе прозвучала едва уловимая нота. – Напоминает эксперимент по синхронизации моторных функций у новорождённого драконька после приёма сильного нейротоксина. Только менее координировано.       А сзади раздался другой звук. Тихий, хрипловатый, но совершенно однозначный. Миккири хихикнула.       – Смотри-ка, – просипела она, и в её голосе звенела плоская, бесхитростная издевка. – Пылинка обросла пухом. Только пух-то какой-то… ночной. Собираешься летать, как сова? Или как та летучая мышь, что запуталась в плаще?       Я медленно, с величайшей осторожностью, попытался сложить крылья. Это было похоже на попытку уложить спать двух гигантских, непослушных гепардов. Они двигались, но не синхронно, одно всегда опаздывало или уходило в сторону. В итоге я больше походил на извозчика, пытающегося одновременно запрячь в одну телегу двух норовистых лошадей, бьющих копытами в разные стороны.       – Нет, – сказал я, глядя куда-то в пространство между ними. – Я не собираюсь летать, как сова. Совы, по крайней мере, грациозны. Я, судя по всему, буду летать как… как неудавшийся литературный эксперимент на стыке готического романа и фарса. Как если бы Икар упал не в море, а прямо в мастерскую к Кафке, и тот, в приступе чёрного юмора, пришил ему новые крылья из траурного крепа и философских трактатов о тщете бытия.       Я сделал ещё одну попытку, сосредоточившись на одном-единственном пере. На самом краю правого крыла. Мысленно приказал ему дрогнуть.       И оно дрогнуло. Маленькое, почти невесомое движение. Затем я попробовал с группой перьев. Получилось хуже, они взъерошились, как шерсть на спине кошки. Но это был контроль. Микроскопический, смехотворный, но контроль.       – Видите, – произнёс я, больше для себя, продолжая эксперимент. – Весь секрет, вероятно, в том, чтобы не думать о крыльях как о целом. Это… оркестр. Тысяча музыкантов, и каждый должен играть свою ноту в унисон. Пока что у меня получается какофония, достойная подземного кабака в час, когда все уже слишком пьяны, чтобы слышать. Но теория звучит красиво.       – Теория, – отозвалась Миккири, с явным удовольствием наблюдая за моими мучениями, – это когда умные слова прикрывают тот факт, что ты не можешь сделать и шага, не хлопнув себя по лицу собственной новой шкурой.       – Не шкурой, – парировал я, наконец-то сумев более-менее аккуратно прижать крылья к спине. Они всё ещё топорщились, но уже не угрожали сбить меня с ног. – А символом. И, если верить дарящей, инструментом. Пока что инструмент напоминает трещотку Диониса в руках спящего монаха, но я работаю над этим.       Я несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь ощутить крылья как естественную часть себя. Это было невозможно. Они были как чужой язык, встроенный прямо в мозг: грамматика есть, словарный запас огромен, но говорить ты можешь только «мой тётя яблоко есть».       – Ладно, – сказал я, отпуская концентрацию. Крылья растворились в воздухе так же незаметно, как и появились, оставив лишь лёгкое ощущение прохлады между лопатками. – Представление окончено. Актер, пытающийся сыграть падшего херувима с хронической дисфункцией вестибулярного аппарата, покидает сцену. Довольны, дамы?       [Тихая Убийца] кивнула с деловой серьёзностью.       – Данные собраны. Коэффициент комического эффекта в данной ситуации оцениваю в 8.7 из 10. Для дальнейшей эффективности рекомендую выделить не менее двух часов в сутки на целенаправленные упражнения.       Миккири просто фыркнула ещё раз, но в её янтарных глазах, казалось, задержалась тень некоего подобия потехи. Не доброго, а того простого, жестокого веселья, которое возникает при виде того, как кто-то другой наступает в лужу. В её мире, состоявшем из крови и прямолинейной ярости, мои интеллектуальные мучения с пернатыми аппендиксами были диковинкой. Возможно, даже развлечением.       Я посмотрел в темноту, в ту сторону, откуда тянуло запахом серы и влажной земли. Туда, где начинался наш путь через данж к «Великому Бардо». У меня теперь был алый Вихрь с косой, тихая машина для убийства и… пара чёрных крыльев, с которыми я пока что не мог сделать ничего, кроме как с комическим треском падать с любой воображаемой высоты.       – “Концепция воли, превозмогающей границы”, – пронеслось у меня в голове. Зефира, должно быть, обладала извращённым чувством юмора. Она дала мне крылья именно тогда, когда я должен был вести через подземелье двух существ, для которых сам полёт был либо ненужной аналитической задачей, либо простым, физическим актом ярости.       Я стряхнул пыль с плаща, ощущая, как на месте крыльев осталось лишь лёгкое, настороженное эхо их присутствия, словно тень от невидимых стягов. Перед тем как двинуться дальше в зловонную темноту, меня осенила мысль – последняя попытка привнести хоть крупицу системности в наше шаткое предприятие.       – Кстати, прежде чем мы отправимся навстречу новым радостям подземного мира, – сказал я, поворачиваясь к Миккири. – У меня к тебе небольшая, но навязчивая просьба. Вспомни те странные знаки, цифры, что маячили у тебя перед глазами всё это время? Те, что ты принимала за дьявольские чары.       Она нахмурилась, её алые брови сошлись.       – Зачем вспоминать эту ересь? Это бесовские писания, не более.       – Потому что я, в отличие от тебя, вынужден жить с этой «ересью» на постоянной основе, – пояснил я, но, увидев напряжение в глазах собеседницы, поспешил продолжить. – Мне нужно понять масштаб твоей мощи, поэтому напиши 5 основных строчек.       Я наклонился, подобрал с пола острый осколок сланца и начертил на относительно ровном участке каменного пола пять слов, одно под другим:       Сила       Ловкость       Выносливость       Интеллект       Харизма       – Видишь эти понятия? – спросил я, указывая на список. – В те времена, когда ты их видела, они должны были сопровождаться цифрами. Смутными, навязчивыми, как призраки. Попробуй вспомнить, хотя бы приблизительно. Для каждой строчки должна быть одна цифра.       Миккири скривила губы, её хвост дёрнулся от раздражения.       – Ты хочешь, чтобы я выцарапала на камне всю ту чепуху, что мерещилась мне годами? Там одних этих «строчек» было больше, чем звёзд на небе в ясную ночь! И все они менялись, перетекали, как вода.       – Только эти пять, – настаивал я, сохраняя спокойный тон. – Остальное – не важно. Это… базовая канва. Физика твоего существования в терминах этой чумной системы.       Она закатила глаза с таким выражением, будто я попросил её прочесть вслух всю «Сумму теологии» Фомы Аквинского, стоя на одной ноге.       – Это глупо.       – Это необходимо, – парировал я. – Если я буду вести слепого титана, мне нужно хотя бы приблизительно представлять длину его шага, или силу его чихания, чтобы не оказаться размазанным по стене по неосторожности.       Она фыркнула, но, кажется, аргумент про «чихание» её слегка позабавил. С неохотой она взяла у меня из рук камень, присела на корточки и уставилась на мои надписи. На её лице было написано глубочайшее презрение к самому процессу.       – Эти знаки… они не хотели запоминаться. Как сон, который тает на рассвете.       – Попробуй, – мягко сказал я.       Она замерла, её янтарные глаза потеряли фокус, уставившись в пустоту над камнем. Казалось, она вглядывается вглубь себя, в тот самый хаос ощущений и безумия, где всё было перемолото в единый вихрь жажды. Потом, с резким, отрывистым движением, она ткнула острым краем сланца в пыль рядом со словом Сила и выцарапала цифру, от которой мне стало жутко. Нет, я, конечно, знал, что передо мной монстр, но это же явно ненормально для 1-го уровня!