Категорический Императив Абсурда

      Тишина, последовавшая за её смехом, была гробовой и длилась ровно столько, сколько требовалось свету, отражённому от фосфоресцирующих жил, чтобы дрогнуть. В этом промежутке между вызовом и ответом я успел понять две вещи с кристальной, обескураживающей ясностью.       Первое: наше «укрытие» — жалкая груда обломков, за которой мы замерли с Жанной, — было не более чем психологическим барьером. Плацебо от страха. Если один из этих титанов чихнёт в нашу сторону, от нас останется влажное, философски окрашенное пятно на стене. Мы были мухами, прилипшими к стеклу аквариума, в котором собирались сцепиться два левиафана.       Второе: Миккири была первым уровнем. Абсолютный нуль в иерархии этого мира, если верить его жестокой, цифровой логике. И она смотрела на ходячее бедствие сотого уровня, как на развлечение.       Дракон ответил действием. Его тело, казавшееся неповоротливым, сжалось и выпрямилось с такой скоростью, что воздух схлопнулся со звуком рвущейся парусины. Каменный хвост, массивный, как колоннада, метнулся вперёд, неся в себе кинетическую энергию небольшого оползня. Он накрыл алую фигурку, стерев её с поля зрения в облаке взметнувшейся каменной крошки и пыли. Удар отозвался в груди глухим гулом, будто по земле ударил гигантский молот.       — Контакт, — тихо констатировала Жанна рядом. Её голос был лишён дрожи, лишь лёгкое напряжение в нижней челюсти выдавало колоссальную нагрузку на её сенсоры, пытающиеся отследить неподдающееся трекингу.       Я не успел даже мысленно оформить некролог для нашего алого кошмара, как из клуба пыли вырвался луч. Нет, не луч — трещина. Алый, идеально прямой разрез, рассекавший каменную пыль пополам. За ним последовала она.       Миккири вышла из облака невредимой. Нет, не так. Она явилась из него. Её походка была неторопливой, почти прогулочной. Коса, которую она тащила за собой, оставляла на полу борозду, будто плуг на вспаханном поле. Она даже не смотрела на дракона. Она смотрела на лезвие своей косы, будто проверяя его остроту после удара о гранитную гору.       Дракон, казалось, на миг застыл в недоумении. Его обсидиановые глаза сузились. Затем он атаковал снова. На этот раз — пастью. Голова на змеиной шее метнулась вперёд со скоростью, противоречащей её массе. Чудовищные челюсти, способные перемолоть бронированную повозку, сомкнулись на том месте, где только что стояла Миккири.       Она не стала уворачиваться.       Она подняла руку, упёрлась одним указательным пальцем в нижнюю челюсть несущейся на неё каменной пасти.       Раздался звук, от которого у меня заболели зубы. Не хруст, не скрежет — а низкочастотный, всепроникающий гул, как будто остановилось самое вращение планеты. Дракон замер. Вся его инерция, вся чудовищная сила упёрлась в этот один, тонкий, алый палец. Пыль с его чешуи осыпалась дождём. Мускулы на шее взбугрились, но пасть не сомкнулась. Она физически не могла этого сделать.       — Видишь? — прошептал я, не отрывая взгляда от этого абсурдного зрелища. — Вот она — «переменная ξ» в её чистом, незамутнённом виде. Сила, ломающая уравнения. Аномалия, вставшая поперёк причинности.       Жанна кивнула, её глаза бегали, считывая невероятные показатели.       — Силовое воздействие, эквивалентное… неподсчитаемо. Закон сохранения импульса нарушается на локальном уровне. Её аура… переписывает физические константы в непосредственной близости от её тела.       Миккири убрала палец, и в тот же миг, прежде чем дракон успел среагировать, её коса описала короткую, яростную дугу. Удар пришёлся в основание шеи, в то место, где гранитная чешуя образовывала естественный изгиб. Звук был иной — чистый, высокий, как удар хрустального колокола.       От дракона отлетел осколок — целый пласт камня размером с мою голову. Из трещины брызнула струя раскалённого, оранжевого света, похожего на магму. Дракон отшатнулся, впервые издав звук, отличный от ярости — короткий, шипящий визг боли. Его хвост снова взметнулся, на этот пытаясь достать до свода над ней, чтобы вызвать обвал. Высота пещеры была внушительной, но монстр буквально выстрелил кончиком хвоста к потолку.       Миккири даже не посмотрела на падающие глыбы. Она сделала шаг вперёд, в зону падения, и всё, что касалось её ауры, превращалось в песок, безвредно осыпавшийся ей на плечи. Она шла сквозь каменный дождь, как сквозь осеннюю морось, не обращая внимания. Её цель была теперь одна — шея дракона.       Она атаковала с мощью, превосходящей мощь горы. Каждый удар косы — это был точечный, сконцентрированный выброс силы, сравнимый с ударом кинетического боеприпаса. Трещины множились, осколки летели. Дракон бился, пытался придавить её лапой, ударить головой, обрушить на неё сталактиты с потолка своим рёвом. Всё было тщетно. Она парировала лапу тычком рукояти косы, отбрасывая её, как пёс отбрасывает надоевшую палку. От удара головой она просто отскакивала, используя импульс для нового, ещё более стремительного рывка. Это вовсе не походило на привычной мне бой. Это было методичное, неудержимое доминирование.       И тогда дракон, отчаявшись, нашёл способ. В момент, когда Миккири, совершив фантастический прыжок, вонзила косу глубоко в трещину на его боку, он не стал вырываться. Вместо этого он резко изогнулся, и с его спины, из тех самых сталактитообразных наростов, выстрелили острые, как копья, кристаллы чёрного обсидиана. Они неслись с такой скоростью, что оставляли за собой тёмные шлейфы разорванного воздуха.       Один пронзил её насквозь.       Я увидел, как острая чернота вышла из её спины, на миг окрасившись в алый, прежде чем кристалл, словно насытившись, продолжил полёт и вонзился в стену грота с глухим стуком. Миккири замерла, нанизанная на невидимую ось, её тело подалось вперёд. Коса выскользнула из её ослабевшей хватки, зазвенев о камень.       В моём горле что-то сжалось. Это был иррациональный, бессмысленный спазм чего-то вроде ужаса за нас, за то, что наша «привязь» порвалась.       Дракон издал победный, скрежещущий визг. Его пасть разинулась, чтобы нанести последний, сокрушительный удар по обездвиженной фигурке.       И тогда она повернула голову. Миккири сделала это медленно, с тем же выражением лёгкого раздражения, с каким смотрят на порванный шнурок. Она посмотрела на торчащий из её груди обсидиановый штырь, потом — на дракона, и взялась за кристалл обеими руками, чтобы сломать.       Мышцы на её алых предплечьях вздулись. Раздался звук — тяжкий, глухой треск, будто ломали позвонок самой Земли. Обсидиановое копьё, магически усиленное, твердейшее образование, — разломилось пополам. Она выдернула окровавленный обломок из своей груди и швырнула его в сторону, как сор. Рана — огромная, зияющая, через которую, казалось, должно было вывалиться всё нутро, — задымилась багровым, сгущённым светом. Плоть на глазах, на моих глазах, начала стягиваться, срастаться, запечатываться. Сначала образовалась плёнка, потом новая кожа, того же алого оттенка. Весь процесс занял три, от силы четыре секунды. На её шкурке не осталось даже шрама. Только влажный блеск.       Она наклонилась, подняла свою косу, и поправила захват. В её янтарных глазах, наконец, вспыхнуло что-то вроде уважительной ярости.       — Ну вот, — проговорила она хрипло, и её голос прокатился по гроту, заглушив даже тяжёлое дыхание дракона. — Теперь ты меня достал.       Что последовало дальше, уже не поддавалось трезвому описанию. Это был хаос, возведённый в абсолют. Миккири перестала просто атаковать. Она начала ломать. Она отрывала куски от его каменной плоти, не обращая внимания на ответные удары. Лапа, сдавившая её в каменный кулак? Она разорвала его изнутри, вырвавшись наружу с куском когтя. Хвост, ударивший её сбоку и отправивший в полёт к стене? Она оттолкнулась от стены с такой силой, что та затрещала, и вернулась, вонзив косу в основание этого самого хвоста, пытаясь отрубить его. Её ранили снова и снова. Обсидиановые шипы, сколы скал, сокрушительное давление — её тело было изрезано, пробито, разможжено. Но каждый раз оно срасталось, затягивалось, восстанавливалось с чудовищной, бесстыдной скоростью. Она была похожа на воду, которую пытались разрезать камнем. Это было бесполезно.       В один из моментов дракон, собрав последние силы, сумел схватить её всей пастью. Чудовищные челюсти сомкнулись. Раздался тот самый ужасающий хруст. И… выплюнули её. Он отшвырнул её, как собака швыряет надоевший, невкусный камень. Миккири кувыркнулась по полу, её тело было неестественно выгнуто, шея переломана, голова болталась под немыслимым углом.       Она встала! Просто взяла и встала. Одной рукой поправила голову на плечах с тем же выражением, с каким поправляют съехавший набок головной убор. Позвоночник щёлкнул, вставая на место. Она потянулась, и её кости затрещали, как сухие ветки в костре.       И в этот миг меня осенило. Осенило с такой силой, что я прислонился к холодному камню, чувствуя, как мир вокруг теряет твёрдые очертания.       Миккири имела всего первый уровень, но даже на нем её было практически невозможно убить.       Баронесса Бурь увидела это. Увидела этот феномен, это абсолютное, бессмертное насилие в облике алой мыши первого уровня, и она не стала убивать, не стала пытаться уничтожить то, что, возможно, и не уничтожаемо в принципе. Она нашла иной путь. Она нашла… проводника в виде меня, но не для того, чтобы её контролировать — это была детская и наивная фантазия, а для того, чтобы её… канализировать. Направить этот неудержимый поток в нужное, или, по крайней мере, не в её русло. Вести Миккири к великому Бардо — вовсе не прихоть. Это был акт высшего, циничного милосердия ко всему миру. Поручительством за этот акт стала моя ничтожная жизнь.       — Она бессмертна, — прошептал я, и мои губы были сухими. — Не в поэтическом, а в самом что ни на есть буквальном, грубом смысле. Её нельзя убить силой. Только… сдержать на время.       Жанна молчала. Её аналитический ум, должно быть, бился над теми же уравнениями, дающими абсурдный результат.       На арене тем временем наступил финал. Миккири, уставшая, кажется, от самой игры в «нанесение ран», решила закончить. Она ускользнула от очередного тщетного удара, оказалась на спине у дракона, возле основания черепа. Её коса, собравшая вокруг лезвия вихрь багрового света, описала полный круг, совершив чистый, как черта, проведённая по воде, разрез.       Голова Земляного Дракона, существа сотого уровня, ходячего бедствия, отделилась от тела. Она покатилась по полу грота с глухим, окончательным стуком, оставляя за собой дорожку из угасающего оранжевого света. Тело замерло, заколебалось и рухнуло, как падающая гора, подняв последнее, самое большое облако пыли.       Тишина вернулась. Гул каменного сердца мира прекратился. Было слышно только тяжёлое, довольное дыхание Миккири, стоявшей на груде поверженного титана.       Она обернулась к нашей груде камней. Её шкурка была покрыта пылью, золой и следами уже исчезнувших ран. В глазах горел знакомый, холодный огонь, но теперь он был притушен лёгкой усталостью — не физической, а той, что наступает после хорошей, сложной тренировки.       — Ну вот, — сказала она, спрыгивая вниз и подходя к нам. — С этим разобрались. Скучновато, в общем-то. Силы ему не занимать, но живучести не хватает. Впрочем, как и всем. — Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде вопроса. — Что, пылинка? Рот закрыть не можешь? Не видел, как кто-то голову дракону отрывает?       Я закрыл рот. Потом открыл его снова, чтобы сказать что-то язвительное, умное, циничное. Но из меня вышло только:       — Голова… у тебя. Она… на месте?       Она хмыкнула, дотронувшись до шеи.       — А, это. Это мелочь. Не в первый раз. — Она махнула рукой, будто отгоняя надоедливую муху. — Ладно, хватит валяться. Контракт выполнен. Идёмте получать наши гроши и этот… земельный надел в грибных садах. — Она сморщила нос. — Хотя сады эти тоже, наверное, скучные.       И она пошла прочь, к выходу из грота, оставляя за собой море разрушений и наше молчаливое, подавленное осознание.       Мы с Жанной медленно выбрались из-за камней. Я посмотрел на неё. В её глазах, теперь таких живых, я увидел отражение собственной мысли: мы путешествуем с явлением. С законом природы, обретшим волю, плоть и скуку. И наша задача — не защищать её, и даже не направлять в полной мере. Наша задача — просто… идти рядом. И стараться не быть раздавленными, когда эта сила решит пошевелиться.       — Эмпирический материал, — тихо произнёс я, подбирая отблеск какого-то кристалла с пола, — оказался несколько богаче, чем предполагалось.       Жанна кивнула.       — Гипотеза о неубиваемости требует пересмотра. Мы имеем дело не с высокими показателями регенерации. Мы имеем дело с… отменой самого понятия «смертельное ранение» для данного субъекта. — Она посмотрела на удаляющуюся алую спину. — Рене?       — Да?       — Нам потребуется гораздо более сложная модель.       Я горько, но с оттенком странного, нового уважения, фыркнул, наконец понимая, почему вся эта игра была затеяна. Не испытывать после увиденного уважение к той, кто увидел ураган в образе мыши и нашла самое гениальное и самое безумное решение — привязать к нему философа с печатью на груди, я банально не мог.       — Модель, коллега, — сказал я, вытирая пыль с лица, — нам потребуется смиренная, ибо мы стали свидетелями демонстрации. И единственный вывод из неё таков: есть вещи, которые просто… есть. И с ними надо жить. Или, в нашем случае, идти к Великому Бардо, попутно собирая грибы на своём наделе. Пойдём. Наш Алый Барон, кажется, проголодался после физкультуры.       И мы пошли за ней, в дрожащую от последних отголосков битвы тишину грота. Пыль все еще висела в воздухе, густая, как философская дымка после откровения, которое слишком велико, чтобы его вместить. Я шел, и каждый шаг отдавался в висках глухим, мерным стуком — эхом отголосков недавнего катаклизма и биением собственной, слишком хрупкой крови в сосудах.       Жанна шла рядом, ее молчание было красноречивее любых выводов ее процессора. Она переваривала увиденное, как переваривают яд — медленно, с болью, пытаясь синтезировать антитела нового понимания.       А впереди, посвистывая на какой-то бессмысленный, внутренний мотив, шагал наш личный апокалипсис. Алая спина, чуть запачканная пылью. Уши, подрагивающие от остаточного адреналина. Хвост, лениво покачивающийся в такт шагам. Вид был настолько… обыденным, настолько несоразмерным тому хаосу, что она только что оставила позади, что в горле подкатывала тошнота от когнитивного диссонанса.       Я помнил цифры. О, да. Я помнил их прекрасно. Тот день в гильдии холодный пот на спине клерка-дроу. Статистика Миккири де Сен-Жермен была панегириком абсурду, высеченный в коде системы.       Выносливость: 1134       Сила: 572       Тогда, в безопасности гильдейского зала, эти цифры казались чудовищными. Абстрактно чудовищными. Я, в своем ограниченном опыте, представлял себе, что сила в 100 единиц — это могучее существо, способное сокрушить стену. 500 — легенда, живущая в сказаниях. А 1134… Это было числом за гранью любого практического смысла. Я видел в них математическую гиперболу, поэтический образ непобедимости. Ошибка восприятия, свойственная всем, кто никогда не видел истинного масштаба.       Теперь, глядя на ее спину, я наконец понял.       Цифра «572» не означала «очень сильная». Она означала, что в момент удара ее косы о каменную шею дракона, в эпицентре соприкосновения, на площадь в квадратный сантиметр действовала сила, эквивалентная давлению в недрах планеты. Это был принцип, воплощенный в плоти — принцип непреложного воздействия, которому материя вынуждена подчиниться, треснуть, рассыпаться.       А «1134»… Это число уже не имело к «выносливости» никакого отношения. Ни один биологический, магический или божественный организм не мог обладать таким запасом жизненной силы. Это было отрицание самого понятия истощения. Это означало, что ее тело могло пережить расчленение, полное испарение тканей, аннигиляцию на атомном уровне — и восстановиться из принципа, из самой идеи себя, заложенной в эти цифры. Рана, затягивающаяся за секунды? Это было не исцеление. Это было игнорирование урона. Как пространство игнорирует пустоту.       И все это — на первом уровне.       Мой разум, воспитанный на логике и причинности, цеплялся за эту цифру, как утопающий за соломинку. Она находилась лишь в начале своего пути, при этом имея характеристики, превосходящие всё, что этот мир, судя по всему, вообще был способен измерить. Это был приговор всей системе.       Зефира Харлоу, Баронесса Бурь, говорила: «Она находится на уровне Баронов». Теперь я понимал. Это не было метафорой. Это была констатация жуткого факта. Её «уровень» был фикцией, случайным ярлыком, зацепившимся за сущность, для которой прогрессия, развитие, «прокачка» — были бессмысленными детскими играми. Зачем расти, когда ты уже есть? Когда твои базовые, «стартовые» характеристики являются пределом мечтаний для божеств? Её крест, её первый уровень — это было равнодушие. Вселенская скука, выраженная в цифровой форме.       И тут леденящая мысль, словно обсидиановый шип, пронзила сознание.       А что, если это равнодушие закончится?       Что, если эта спящая сверхновая, с ее 1134 единицами выносливости и 572 единицами силы, решит, наконец, обратить внимание на механику этого мира? Если она сочтет процесс «развития» хоть сколько-нибудь занимательной игрушкой? Что будет, когда к этим запредельным, но все же конечным числам, начнут прибавляться очки? Когда «572» превратится в «1000»? В «10000»?       Мир, этот хрупкий, кровавый театр с его драконами и героями, столкнется с чем-то, для чего у него нет не только меры, но и смысла. Со шкалой, где привычные деления — единицы, десятки, сотни — смешаются в пыль, а наверху будет одно-единственное число, устремленное в бесконечность, и под ним — надпись «Миккири де Сен-Жермен, уровень N».       «Веди её к Великому Бардо» — фраза звучала теперь как заклинание, как заговор, наложенный на демона. Это была смирительная рубашка. Баронесса Бурь, в своем безграничном цинизме и мудрости, нашла занятие этому созданию, задав направление, куда можно приложить эту не знающую устали ярость плоти и духа, и вложила мне в руку поводок — мое ничтожество, мою печать, мою жизнь — в слабой надежде, что апокалипсис в образе мыши хоть изредка будет оглядываться, чтобы убедиться, что ее философ еще не размазан по ландшафту.       Мы вышли из грота в узкий туннель. Свет фосфоресцирующих мхов казался тусклым, уставшим после яркости того побоища. Миккири обернулась, ее янтарные глаза блеснули в полумраке.       — Вы там как, философы? Не отстали? — в ее голосе не было заботы.       — Размышляем над природой насилия и арифметикой конца света, — ответил я, и мой голос прозвучал удивительно ровно. — Мне вот интересно, какова формула перевода цифр выносливости и силы в оторванные головы драконов?       Она на мгновение задумалась, будто впервые услышала эти числа.       — Хм. Не знаю. Я просто бью. А цифры… они сами появляются.       Она фыркнула и повернулась, продолжая путь.       — Пойдемте уже. Эти цифры вас не накормят.       Я посмотрел на Жанну. Она смотрела не на Миккири, а в пространство перед собой, и на ее лице застыло выражение глубочайшего, почти благоговейного ужаса перед открывшейся математической бездной. Ее разум, только что научившийся чувствовать, теперь столкнулся с кошмаром, который чувств не требовал — только холодного, безнадежного пересчета.       И мы пошли дальше, в сгущающиеся сумерки туннеля. Впереди — алая спина с циферблатом вместо сердца. Рядом — женщина, заново открывающая для себя страх. И сзади, на самом деле никому не нужный, — я, философ, окончательно осознавший свою роль. Я был счетчиком. Тем, кто должен вести хронику приближения бесконечности, аккуратно записывая в уме: «Сегодня, для развлечения, бесконечность оторвала голову геологии. Завтра, возможно, заскучает по астрономии». И надеяться, что Великое Бардо окажется достаточно великим, чтобы занять ее если не навсегда, то хотя бы до конца моих ничтожных, исчисляемых двузначными цифрами, дней.