Глава 16
21 апреля 2026 г., 19:00
Возвращение в Стигий после Раздавленных Гор было похоже на втягивание в лёгкие дыма после того, как тебя почти раздавили скальным прессом. Это была другая форма удушья — более цивилизованная, сладковато-гнилостная. Город встретил нас всё тем же вечным, поддельным сумраком, криками аукционистов, запахом жареных грибов и пота. Но теперь этот хаос казался почти уютным. Здесь были стены, которые не стремились тебя погрести, и твари, чьи намерения, пусть и скверные, укладывались в простую арифметику жадности или голода. После диалога с геологией, закончившегося отрубанием головы, даже самые гнусные подонки Умбриаля выглядели образцами душевного здоровья.
Мы шли через толпу, и толпа расступалась. Уже не только из-за Миккири — её алый силуэт давно стал в этих стенах знаком, равноценным предупреждающему знаку «Опасно, обвал». Теперь в этом молчаливом расхождении читалось нечто новое. Уважение, замешанное на страхе. Слухи в подземельях разносятся быстрее, чем споры плесени. Весть о том, что троица сумасшедших не просто прошла Бездонный Колодец, но и вернулась из Раздавленных Гор — целой и, по видимости, невредимой — уже облетела город. На нас смотрели, как на явление. Как на очередной непредсказуемый фактор в и без того хрупком уравнении выживания.
Гильдия приняла нас с тем же ледяным, вымученным профессионализмом. Клерк-дроу с лицом, высеченным из обсидиановой плиты, на этот раз даже не попытался скрыть нервный тик под глазом. Он молча взял наши доказательства: запечатанные магией флаконы с пеплом теневых нетопырей и — это заставило его бровь дрогнуть — массивный, потускневший обсидиановый коготь, отколотый от лапы Земляного Дракона. Коготь был размером с его предплечье.
Процедура верификации заняла время. Вызывались оценщики, которые шептались за закрытыми дверями. Мы ждали, стоя у стойки в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь поскрипыванием Миккири, которая, облокотившись на прилавок, с явной скукой разглядывала свои когти. Жанна, в свойственной ей новой манере, изучала архитектурные особенности зала, как будто вычисляя коэффициент прочности несущих балок и вероятность их внезапного обрушения. Я же просто стоял, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет единым, монотонным хором усталости. Я ощущал усталость метафизическую. Усталость от постоянного пребывания на краю, где реальность истончается, как пергамент, и готов порваться, обнажив то ли безумие, то ли пустоту.
Наконец, дверь открылась. Вышел сам глава гильдии в Стигии — сухопарый, как высушенный корень, дроу в изысканных, но лишённых вычурности одеждах. Его глаза, цвета старого серебра, обвели нас, задерживаясь на секунду дольше на Миккири. В них отчетливо промелькнула искра страха.
— Контракты исполнены, — произнёс он, и его голос звучал как скрип пергамента. — И исполнены… с превышением ожиданий. Уничтожение матриархов каменных червей признано санитарной акцией высшего разряда. Зачистка Бездонного Колодца… — он сделал микроскопическую паузу, — ликвидировала угрозу, которая росла в наших отчётах как раковая опухоль. Что касается «умиротворения» активности в Раздавленных Горах… — его взгляд скользнул по когтю на столе, — наши сенсоры фиксируют полное затухание тектонических аномалий в радиусе десяти лиг. Вы изменили локальную геологию.
Он сделал знак клерку. Тот, стараясь не смотреть нам в глаза, принялся выкладывать на стол тяжёлые, звенящие мешочки.
— Пять золотых — за каменных червей, — отсчитывал глава. — Семь — за нетопырей. Десять — за урегулирование ситуации в Горах. Итого: двадцать два золотых стандарта Умбриаля.
Золото легло на стойку с мягким, увесистым стуком. Звук был приземлённый, почти похабный после всего, что мы видели. Но именно эта похабность и была в нём прекрасна. Это был звук реальности, которая, несмотря ни на что, всё ещё подчинялась каким-то правилам. Двадцать два золотых. Целое состояние по меркам большинства обитателей Стигия. Для нас же… это был просто ресурс. Средство к существованию в этом абсурдном паломничестве.
— Однако, — продолжил дроу, и в его голосе появились новые, официальные нотки, — гильдия, в знак признания исключительных заслуг перед безопасностью региона, присваивает каждому из вас титул.
Он вынул из складок одежды три небольших, тёмных медальона из полированного сланца. На каждом был выгравирован сложный символ — стилизованная гора, пронзённая вертикальной линией, похожей на копьё или корень.
— «Защитник Глубин». Титул несёт благословение самого Камня, данное через артефакты древних рас. Носители этого титула наносят на двадцать процентов больше урона любой твари, чьё происхождение и ареал обитания связаны с подземным миром. Эффект пассивен и постоянен.
Жанна тут же взяла один медальон. Её пальцы обошли грани, глаза зажглись аналитическим огоньком.
— Интересно. Я не ощущаю магической ауры. Это скорее, резонансный частотный искажатель, настроенный на базовые вибрационные паттерны подземной биоты. Принцип схож с ультразвуковым отпугивателем, но с обратным вектором — усиление воздействия.
— Ты, как всегда, попадаешь в суть, коллега, — пробормотал я, принимая свой медальон. Он был холодным и неожиданно тяжёлым в руке. «Защитник Глубин» — ирония была настолько густой, что её можно было резать ножом. Мы, разношёрстная компания философа, воскресшего киборга и ходячего катаклизма, — защитники. Защитники от самих себя, в лучшем случае.
— И это ещё не всё, — сказал глава гильдии, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее человеческую усталость. — Городской совет Стигия, в рамках программы поощрения… стабилизаторов обстановки, выделяет вам право собственности на недвижимое имущество. А именно — на сторожку бывшего смотрителя Грибных садов на Внешнем Кольце. Здание небольшое, требует минимального ухода. Зато в вашем распоряжении будет частная территория и… непосредственный доступ к грибным плантациям. В качестве компенсации за… шум.
«Шум» — великолепный эвфемизм для геологического апокалипсиса, который мы случайно предотвратили, а Миккири — с блеском устроила.
— Кроме того, — он продолжил, словно зачитывая древний указ, — вам предоставляется неограниченный доступ к Архиву Стигия и право единоразового выбора одного артефакта или оружия со Склада гильдии. Условия стандартны: предмет не должен быть занесён в реестр запрещённых артефактов и не представляет прямой угрозы инфраструктуре города.
Это были подарки куда более ценные, чем золото. Золото покупало еду и вещи. Архив мог дать ответы. А оружие… оружие могло помочь дожить до этих ответов, хотя оружие тоже можно было купить. Думаю, в ближайшее время нужно прикупить хорошие артефакты для защиты и атаки.
Миккири, наконец оторвавшись от созерцания когтей, фыркнула.
— Бумаги, грибы, книжки… Скука. А на складе есть что-нибудь интересное? Не то чтобы мне нужно, просто интересно.
— Инвентаризация открыта для вашего ознакомления, — сухо ответил дроу. — После… оформления документов на собственность.
О, да, как же без документов. Ад начинался не в огненных озёрах, а в канцеляриях. Следующие несколько часов я провёл в душной комнатушке, заполняя пергаментные свитки с помощью перьевой ручки, которая, казалось, была специально отточена, чтобы причинять максимум неудобств. Имя, происхождение (тут пришлось импровизировать), цель пребывания, описание «профессиональной деятельности»… Каждая строчка была испытанием на прочность моего цинизма. Я заполнял их с таким видом, будто составляю подробный отчёт о конце света, который вот-вот настанет, а меня отвлекают на составление описи столовых приборов. Жанна, к моему удивлению, вызвалась помочь, её процессор, очевидно, находил в этом логическую головоломку. Миккири же просто исчезла, пообещав «осмотреть владения».
Когда последняя печать была поставлена, и мне вручили ключ — грубый железный брусок, — я почувствовал себя каторжником, отбывшим очередной срок. Но каторжником с крышей над головой.
Наш новый «дом» находился на самой окраине Внешнего Кольца, там, где свет кристаллов становился жидким и редким, а постройки теряли всякую претензию на архитектуру, превращаясь в нагромождения камня и древесины. Сторожка была именно такой: приземистая, сложенная из тёмного камня, с плоской крышей, на которой уже начинали прорастать бледные, светящиеся лишайники. Но зато перед ней раскинулись Грибные сады — огромные, в человеческий рост, шляпки грибов самых причудливых форм и оттенков, мерцавшие в темноте мягким, фосфоресцирующим светом. Это было одновременно жутковато и прекрасно. Свой собственный уголок сюрреализма.
Внутри пахло сыростью, пылью и сладковатым запахом старой грибницы. Две комнаты, камин, грубая мебель. Рай по меркам подземелья. Миккири уже была там, растянувшись на самом большом лежаке и, судя по всему, пребывая в состоянии блаженной дремы. Жанна сразу же начала методичный осмотр помещения, выискивая скрытые ниши, слабые точки обороны и, возможно, ошибки в конструкции.
Я же просто стоял на пороге, ключ всё ещё был в руке, и пытался осознать этот простой факт: у нас есть дом. Место, куда можно вернуться. Точка отсчёта в этом бесконечном падении вниз. Это вызывало странное, щемящее чувство, смесь облегчения и новой, неизвестной доселе ответственности.
— Архив и склад подождут до завтра, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло от усталости. — Сегодняшний философский квест заключается в том, чтобы не думать, не анализировать и не бороться за выживание. А просто… существовать в горизонтальном положении и желательно в тишине.
Жанна кивнула, её лицо в полумраке комнаты казалось уставшим по-человечески.
— Согласна. Моим системам требуется дефрагментация и анализ полученных данных о… эмоциональных реакциях. Горизонтальное положение может оптимизировать процесс.
Мы разбрелись по своим углам. Я с наслаждением, достойным эпикурейца, обнаружил в дальнем углу что-то вроде алькова с соломенным тюфяком. Он пах стариной и плесенью, но в тот момент казался ложем из лебяжьего пуха. Скинув потрёпанный плащ и с трудом стянув сапоги, я рухнул на него, чувствуя, как каждая кость, каждый мускул вопиют в благодарности. Тишина дома была иной, нежели в пещерах. Она была мягче, гуще, и в ней не таилось шелестящей угрозы. Лишь тихое потрескивание грибницы за стеной да мерное дыхание Миккири из соседней комнаты.
Я закрыл глаза, и мир начал медленно расплываться, уступая место тёплой, чёрной пустоте небытия под названием «сон». В этом небытии не было драконов, не было кристаллических лабиринтов разума, не было призраков дочери. Было только блаженное ничто.
Именно в этот момент, когда сознание уже почти отключилось, я почувствовал, как тюфяк прогнулся под добавочным весом.
Я открыл глаза. В скудном свете, просачивающемся из-под двери, над мне нависал алый силуэт. Миккири сидела на корточках рядом, её янтарные глаза светились в темноте, как у большой кошки. В них не было ни сонливости, ни усталости. В них было знакомое, неутолимое любопытство хищника, который обнаружил что-то новое и хочет это исследовать всеми доступными способами.
— Спишь? — прошептала она, и её голос был низким, бархатистым, лишённым привычной скуки.
— Я делал вид, что верю в эту возможность, — пробормотал я, чувствуя, как остатки усталости мгновенно испаряются, вытесненные адреналином иного свойства.
Она не ответила. Её быстрая и неотвратимая, как удар змеи, рука легла мне на грудь, чуть ниже ключицы. Её прикосновение было обжигающе тёплым, почти горячим. Пальцы впились в ткань рубахи.
— Ты весь напряжён. Тебе нужно расслабиться.
— Это, мадемуазель, называется «усталость смертного после недели хождения по краю пропасти», — попытался я сохранить остатки иронии, но голос дал трещину.
— Я знаю прекрасное лекарство, — заявила она просто, без намёка на кокетство. Для неё это была констатация факта, как «вода мокрая» или «дракону нужно отрывать голову». И, не дожидаясь ответа, который, как она прекрасно знала, был уже предрешён самой её природой и моей слабостью к выживанию, она наклонилась.
Поцелуй её не был нежным. Это был акт захвата территории и утверждения власти. В нём была вся её сущность — безудержная, всепоглощающая, лишённая полутонов. Её зубы коснулись моей губы, не кусая, но обещая эту возможность. Её руки уже стягивали с меня остатки одежды с эффективностью, достойной лучшего демиурга раздетости.
И я… не сопротивлялся. Какая ирония — выстоять перед ментальным натиском теневых нетопырей, пережить каменный град и видение драконьего апокалипсиса, чтобы в конце концов капитулировать перед простейшей, животной биологией. Или не совсем биологией. Перед потребностью. Её потребностью выплеснуть чудовищную, копившуюся в её алой шкуре энергию, которой не нашлось достойного применения в бою с драконом. И моей потребностью… чувствовать себя живым. Не думающим, не анализирующим, не боящимся. Просто живым, в момент, когда все сложные конструкции разума отключаются, уступая место примитивному, огненному сигналу плоти.
Она была ураганом. Землетрясением в миниатюре. Её движения были неистовыми, лишёнными какой бы то ни было плавности, только чистая, необузданная мощь. Она вступала в бой с самой концепцией покоя, с моей усталостью, с тишиной этого нового дома. И я, скрепя сердце и всеми остальными частями тела, был вынужден отвечать не из страсти, даже не из желания — из инстинкта самосохранения. Уступить, поддаться ей полностью означало быть сломанным. И я, циник и философ, обнаружил в себе дикую, злую решимость не сломаться, хотя бы в этом.
Это был поединок на ином поле без кос, без магии, без ауры непробиваемости. Только тепло кожи, свист захватываемого воздуха, глухие удары тела о тело. Она смеялась — низко, хрипло, когда встречала сопротивление. Её глаза горели в темноте тем же огнём, что и в бою. Огнём азарта.
И странное дело — по истечении какого-то времени (часа? двух?) я поймал себя на мысли, что эта бешеная, почти насильственная близость… приносит своё странное, извращённое облегчение. Она выжигала дотла не только остатки моих сил, но и клубящиеся в голове мысли, призраков, страхи. Оставляла после себя лишь чистое, пустое, дымящееся пепелище сознания. И в этом пепелище была своя, ни с чем не сравнимая свобода.
Когда наконец всё стихло, в комнате повисла тишина, густая, как смола, нарушаемая только нашим неровным дыханием. Миккири лежала рядом, её спина, гладкая и алая спина блестела в полумраке. Она потянулась с тихим, довольным урчанием, больше похожим на звук, издаваемый большим хищником после удачной охоты.
— Ну, вот, — выдохнула она, и в её голосе впервые за этот безумный период прозвучала ленивая, сонная удовлетворённость. — Теперь можно и поспать.
Я лежал, глядя в темноту потолка, чувствуя, как каждый мускул в теле ноет уже по-новому, знакомым приятной болью. И думал. Думал о том, что в этот раз всё обошлось «всего» парой часов. В первый раз, это походило на инициацию через пытку, длившуюся половину вечности. Теперь же… теперь это было почти по-человечески. Если слово «человечески» можно применить к урагану, который слегка поумерил свой пыл, удовлетворившись разрушением одного города вместо целого континента.
Она выплеснула свою ярость на дракона. А на меня осталась… лишь её тень. Её отголосок. И в этом, чёрт побери, можно было усмотреть подобие милосердия. Или, на худой конец, признак того, что я для неё стал чем-то большим, чем просто случайный объект для снятия напряжения. Чем-то вроде… привычки.
Повернув голову, я увидел в дверном проёме слабый силуэт Жанны. Она стояла неподвижно, наблюдая с тем же аналитическим вниманием, с каким изучала битву с големами. Поймав мой взгляд, она медленно кивнула, как будто ставя точку в каком-то внутреннем вычислении, и так же бесшумно растворилась в темноте своей комнаты.
Я закрыл глаза. Теперь сон навалился всерьёз. Последней моей мыслью перед тем, как провалиться в него, было осознание, что даже в этой передышке, под этой крышей, мы продолжаем балансировать на лезвии. Только лезвие это стало немного шире, и на нём, помимо пропасти безумия и смерти, теперь располагались ещё и призрачные, хрупкие намёки на что-то, отдалённо напоминающее дом. И на существо, которое, возможно, начинало по-своему к этому дому привыкать.
Что ж, подумал я, уже почти во сне. Завтра нужно будет посетить архив и склад. Возможно, я найду ответы на важные вопросы, а пока… пока хватит и этого.
