Категорический Императив Абсурда

      Пробуждение подкралось с той медлительной, почти любезной неохотой, с какой движется лава после извержения. Сознание возвращалось обрывками: сначала — давящая тяжесть костей, каждая из которых молилась о вечном покое; потом — терпкий, сырой запах грибницы, въевшийся в стены нашего нового пристанища; и наконец — тихий, едва уловимый шелест воздуха, рассекаемого в идеальной, смертоносной тишине.       Я приоткрыл один глаз, избегая резкого света, коего, впрочем, в нашем подземном логове не наблюдалось. В скудном, фосфоресцирующем свечении, что струилось из оконного проема, затянутого полупрозрачной грибной пленкой, двигалась тень.       Миккири стояла в центре комнаты, спиной ко мне, совершая последовательность плавных, невероятно точных движений. Её разминка не походила ни на гимнастику атлета, ни на ритуальный танец жреца. Это была демонстрация механики идеального оружия. Каждый мускул под алой шкурой играл и замирал в строгой очередности, как части сложного механизма, проверяющего свою исправность. Она выгибала спину дугой, которую не повторила бы ни одна человеческая особь, замирала в стойке на одной ладони, пальцы которой впивались в каменный пол, будто в мягкий воск, а затем, без малейшего усилия, перетекала в следующую позицию. Её пластичность была пугающей, инаковой, прекрасной в своём абсолютном отрыве от всего биологически привычного. В этом не было ни грации кошки, ни силы пантеры — лишь холодная, функциональная эффективность движущейся катастрофы.       Я наблюдал, не шевелясь, с тем полуотстранённым интересом, с каким учёный мог бы наблюдать за течением необъяснимой реакции. Она знала, что я проснулся. Она всегда знала. Но её это не заботило, не смущало. Она была лишена стыда так же, как ураган лишён угрызений совести по поводу вырванных с корнем деревьев. Её нагота была не вызовом и не соблазном — она была простым фактом, как фактом было и то, что камень — твёрдый, а вода — мокрая.       Через несколько минут этот странный, гипнотизирующий ритуал завершился. Она плавно выпрямилась, потянулась всем телом, и раздался тихий, удовлетворённый хруст, будто сдвинулись плиты в основании мира.       — Проснулся, пылинка? — не оборачиваясь, бросила она, и её голос был слегка хрипловат от утреннего бездействия. — Лежишь и пялишься. Пора бы и честь знать. Я есть хочу. Мой аппетит после вчерашней… зарядки… требует топлива.       В её тоне просачивались едва заметные нотки ехидства. Я отозвался негромким стоном, который должен был передать весь спектр моих чувств — от восхищения её пластичностью до протеста против самого понятия «утро». Затем, превозмогая ломоту в каждом суставе — напоминание и о драконе, и о последовавшем за ним «терапевтическом» вихре, — я поднялся.       Одевался я медленно, механически, ощущая грубую ткань на коже как нечто чуждое, временное укрытие для слишком хрупкой плоти. Миккири, тем временем, набросила на себя свой вечный, потрёпанный плащ, не проявляя ни малейшего интереса к процессу. Мы покинули наше каменное логово, и тяжёлая дверь захлопнулась за нами с глухим, окончательным стуком.       Жанна ждала нас внизу, прислонившись к стене туннеля. Она стояла неподвижно, но её поза была иной, чем прежде. Это было собранное, внимательное ожидание. Её взгляд, встретившись с моим, был спокоен, но в глубине этих теперь уже живых, фиалковых глаз я уловил отблеск той же усталости, что грызла и меня. Усталости от постоянного пребывания на краю смысла и безумия.       — Оптимизация ночного отдыха прошла успешно? — спросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нота чего-то, что можно было принять за иронию. Новая Жанна училась пользоваться не только чувствами, но и их оттенками.       — Если под оптимизацией подразумевать попытку не быть разобранным на запчасти живым воплощением принципа энтропии, то да, — буркнул я, потирая висок. — На троечку. А выспался я хуже некуда. Вчера, вернувшись в этот наш новый «дом», мы с энтузиазмом маньяков забыли о такой базовой переменной, как провиант.       Путь до ближайшего заведения, носившего громкое название «Утёс» и представлявшего собой вырубленную в скале пещеру с грубыми столами и вечно недовольным орком за стойкой, прошёл в молчании. Тишина между нами троими больше не была неловкой или напряжённой. Она была… насыщенной. Пропитанной общим опытом, слишком свежим и слишком огромным, чтобы его тут же пережёвывать.       В «Утёсе» пахло пережаренным грибным стейком, перебродившим элем и потом. Запах был отвратительным и божественно земным. Мы заказали три порции того самого стейка и кувшин воды — стандартный, унылый завтрак выживальщиков Стигия. Миккири, устроившись на скамье, тут же положила голову на сложенные лапы, демонстрируя полное отсутствие интереса к процессу ожидания. Жанна села напротив меня, её пальцы бесшумно выстукивали на столе сложный, явно неслучайный ритм — анализ акустики помещения или подсчёт вероятности пищевого отравления.       Именно в этот момент, когда я уже начал мысленно составлять каталог всех своих телесных страданий, к нашему столу приблизилась она.       Это была ничем не примечательная дроу. Одежда — стандартный поношенный кожаный доспех странствующего искателя приключений, без гербов или отличительных знаков. Волосы, белые, как и у всех её сородичей, были коротко и практично острижены. Лицо — маска спокойной уверенности, натянутой на невидимый каркас вечной настороженности. Над её головой, видимое каждому из присутствовавших, всплыло системное оповещение: [Бегущая по лезвию. Уровень 18. Дроу.]       Она остановилась в двух шагах, соблюдая дистанцию. Её фиолетовые глаза, наполненные холодом и оценкой, скользнули по спящей Миккири, задержались на Жанне, которая прекратила стучать пальцами и замерла, как каменная статуя, и наконец упёрлись в меня.       — Позвольте представиться, — её голос был низким, ровным, лишённым каких-либо вибраций. Голос человека, привыкшего говорить только по делу. — Меня зовут Вероника. Я наблюдала за вашей работой в Гильдии. За тем, как вы сдали контракты на Колодец и… Раздавленные Горы.       Она сделала крошечную паузу, давая мне понять, что знает масштаб. Знает и впечатлена.       — Ваши способности, — продолжала она, глядя прямо на меня, — ваша… методология, если можно так выразиться, представляют значительный интерес. Я ищу группу. Команду, с которой можно решать задачи выше среднего уровня. Я предлагаю свои услуги. Я специализируюсь на скрытном проникновении, ликвидации целей и сборе информации. Мои навыки могут дополнить ваш… уникальный состав.       Она говорила чётко, по делу, как на собеседовании. Но за этой деловитостью, за этим уровнем 18, я, привыкший считывать людей не хуже, чем системы — цифры, уловил нечто иное. Это была глубинная, застарелая трещина. Одиночество выбора? Хм, не уверен. Взгляд «Бегущей по лезвию» был взглядом хищника, но хищника, загнанного в угол своей собственной природой и ищущего укрытие или сильного покровителя. Она видела в нас силу, способную сокрушить дракона, и хотела прицепиться к ней, как ремнями безопасности.       Мысленно я уже лихорадочно перебирал варианты вежливого, но твёрдого отказа. Наша группа и так была квинтэссенцией нестабильности: философ с синдромом спасителя, киборг-ассасин в процессе эмоционального ребута и ходячий катаклизм в образе мыши. Добавлять сюда ещё одну раненую, потенциально предательскую душу, пусть и с полезными навыками, было самоубийством. Я открыл рот, чтобы излить поток циничной, завуалированной под комплименты риторики, которая должна была отвадить её, но…       Жанна встала. Она поднялась плавно, как поднимается лезвие из ножен, но в этом движении была такая окончательность, что слова застряли у меня в горле.       Она шагнула вперёд, между мной и дроу, и остановилась. Её фигура, всегда казавшаяся чуть меньше, чем была на самом деле из-за бесшумности и экономии движений, вдруг обрела плотность, которую не имела ранее… Плотность, носящую психологический характер.       — Нет, — произнесла Жанна. Её голос был тихим, но в нём не было металлической бесцветности прошлого. В нём звенела холодная, отточенная сталь. Сталь, закалённая в недавнем горниле собственного распада и сборки. — Вы будете лишней.       Вероника не отступила, но её веки дрогнули. Она перевела взгляд с меня на Жанну, оценивая.       — Я не прошу многого, — начала она снова, но Жанна перебила её, и это было так же неестественно для неё, как и её новый, живой голос.       — Ваши навыки избыточны. Мои компетенции в области скрытного устранения и анализа полностью покрывают потенциальную пользу от вашего присутствия. Более того, — Жанна сделала микроскопическую паузу, и её глаза, такие же фиолетовые, но теперь наполненные странной, болезненной ясностью, впились в дроу, — вы несёте в себе переменную высокой нестабильности. Вы не ищете группу. Вы ищете замену прежним структурам, в рамках которых функционировали. Ваша мотивация — поиск нового оператора для своего алгоритма выживания. В нашу текущую систему, где каждый элемент… — её взгляд на миг скользнул по спящей Миккири и по мне, — …является одновременно и проблемой, и её решением, внедрение нового нестабильного элемента с экстернальной мотивацией снизит общую эффективность и повысит риск системного сбоя.       Жанна говорила не как ревнивая женщина, а как инженер, отвергающий неподходящую деталь. Но в этой сухой логике сквозила жёсткая, почти животная потребность защитить то хрупкое, новорождённое равновесие, что установилось между нами. Она видела в Веронике угрозу нашему только что обретённому «дому», нашей странной, молчаливой договорённости.       Вероника замерла. Её маска деловитости дала трещину. В глазах мелькнуло что-то острое, ранимое — то самое, что я считывал с самого начала. Одиночество, граничащее с отчаянием. Она была готова к отказу, но не к такому — не к безжалостному, аналитическому разоблачению её сути.       — Я… — начала она, но слова потерялись где-то в горле.       В этот момент Миккири приоткрыла один янтарный глаз.       — Шум, — буркнула она, не меняя позы. — Мешаете завтраку. Идите прочь, дроу. Тебя здесь не ждали.       Это было последней точкой. Вероника посмотрела на Миккири, и в её глазах вспыхнул на миг чистый, неразбавленный ужас. Уровень 18 сталкивался с существом, чья сила была за гранью любых цифр, и это существование выражало скуку. Она отступила на шаг, её лицо снова стало непроницаемым, но плечи были чуть более ссутулены, чем минуту назад.       — Понятно, — сказала она, и её голос звучал глухо. — Прошу прощения за беспокойство.       Она развернулась и растворилась в полумраке таверны, исчезнув так же бесшумно, как и появилась.       Я выдохнул. Жанна медленно опустилась на скамью, её пальцы снова легли на стол, но теперь они были неподвижны. Она смотрела в пространство перед собой, и в её взгляде было странное смешение удовлетворения от правильно проведённого анализа и чего-то ещё… тревожного, будто она сама испугалась той силы, с которой прозвучал её отказ.       — Спасибо, — тихо сказал я. — Ты… была убедительна.       — Это был логичный вывод, — ответила она, не глядя на меня. — Её параметры не сочетались с нашими. Вероятность конфликта — 87%. — Она замолчала, а потом добавила, уже почти шёпотом, как бы про себя: — И она пахла… слишком сильной болью. Это могло повредить структуре.       В этот момент орк-трактирщик грубо поставил перед нами три дымящихся, неаппетитно выглядящих плиты грибного стейка. Запах горелого ударил в нос, разрушив остатки напряжённой атмосферы.       Миккири наконец подняла голову, её ноздри дрогнули.       — Наконец-то. А то развели уже тут свою философию, — проворчала она, хватая свою порцию без помощи каких-либо приборов.       Я взглянул на Жанну. Она осторожно, как на незнакомый инструмент, взяла свой стейк. На её лице, в углу губ, дрогнула тень неуверенной улыбки, что я видел накануне. Мы сидели за грубым столом в вонючей таверне, и нас только что покинуло привидение чужой, исковерканной судьбы. Но в этом был свой, уродливый и прочный покой. Мы были вместе. И, кажется, начали по-настоящему понимать, что это значит. Даже если это понимание было облечено в термины системного анализа и подкреплено угрозой со стороны спящего апокалипсиса.       Оплата завтрак была церемонией красноречиво молчаливой. Я отсчитал несколько потёртых серебряных монет, чей металл успел впитать в себя жир тысяч пальцев и тень подземных пожаров. Орк-трактирщик, существо, чья физиономия являла собой гимн профессиональному недовольству, забрал их безмолвным кивком, в котором угадывалось смутное уважение — не к нам, а к звону металла, единственному аргументу, имевшему вес в его вселенной запахов и копоти.       Выйдя на улочку Внешнего Кольца, где фосфоресцирующие грибы мерцали, как звёзды в задымлённой атмосфере, я объявил:       — Нам в архив. Наше первое право выбора мы реализуем там.       Миккири, шагавшая впереди, лишь фыркнула, выражая своё отношение к любому занятию, не связанному непосредственно с насилием или едой. Жанна же повернула ко мне голову, и в её взгляде вспыхнул аналитический огонёк, знакомый и почти успокаивающий в своей предсказуемости.       — Рационально, — заключила она. — Инвентаризацию склада можно провести в любой момент, и выбор оружия без контекстного понимания его природы и возможностей чреват субоптимальным результатом. Архив предоставит метаданные. Карту местности в самом широком смысле.       Именно так. Склад сулил сиюминутную мощь, яркую игрушку для смертного, дрожащего перед следующей угрозой. Но мы уже перешли ту грань, где сама угроза стала фоном, а на первый план вышла необходимость понимать ткань реальности, в которую мы вплетены. Оружие можно отобрать, купить, выковать. Контекст — нет. Его можно только узнать или выстрадать. А мы уже выстрадали с избытком.       Архив Стигия располагался не в гильдейском квартале, а в старой, спокойной части города, где здания хоть и были вырублены в скале, но несли на себе следы ушедшего, почти что изящества: геометрическую резьбу по камню, ниши для давно угасших светильников, широкие арки. Это был район памяти. Само здание архива походило на гигантский, приземистый кристалл, вросший в скалу. Его стены отливали глухим, матовым блеском обсидиана, поглощающим излишний свет. Над входом был лишь символ, высеченный в камне: раскрытый свиток, обвитый корнями, уходящими вглубь породы. Знание, укоренённое в камне. Или, быть может, корни, стремящиеся к свету знания. Ирония в подземном мире была изощрённой.       Внутри царила тишина иного качества. Она была густой, уважительной, подавляющей любой невежественный звук. Воздух пах старым пергаментом, чернилами на основе грибных спор, пылью веков и чем-то ещё — слабым, но стойким ароматом камня, будто здесь работали не только писцы, но и геоманты. Сводчатый зал уходил ввысь и вглубь, теряясь в полумраке, и его стены были усеяны нишами, в которых покоились свитки, фолианты в кожаном переплёте и странные кристаллические пластины, мерцавшие внутренним светом.       Нас встретил библиотекарь — древний дроу, чья кожа напоминала потрескавшийся пергамент, а глаза, замутнённые годами, тем не менее, смотрели с пронзительной остротой. Он был существом, казалось, высеченным из самого духа этого места. Увидев наши гильдейские жетоны и, что важнее, медальоны «Защитника Глубин», он лишь слегка кивнул, без слов указав длинным, костлявым пальцем на таблички с надписями на нескольких древних языках и всеобщем.       — Выбирайте зал, — его голос был шелестом сухих листьев. — Читайте. Делайте заметки на предоставленных восковых табличках. Пергамент и чернила — за дополнительную плату. Кристаллы памяти трогать без смотрителя запрещено.       Жанна сразу же направилась к стеллажам с надписью «Магические Феномены», её движения обрели целеустремлённость хищника, учуявшего след. Миккири, смерив взглядом полки, сгребла с ближайшей какую-то увесистую фолиантину с изображением дракона на обложке, устроилась на холодном каменном полу, положив книгу перед собой, и… уставилась на картинку, явно намереваясь «читать» именно так, всем своим существом, возможно, ожидая, что дракон оживёт и с ним можно будет повторить вчерашнее.       Я же остался в центре зала, ощущая под ногами вибрацию знания. Мой выбор был предопределён. Я медленно прошелся вдоль полок, позволив пальцам скользнуть по корешкам, впитывая шёпот веков. Хроники — сухие перечни дат и имён, прах истории. Генеалогия — тщеславные попытки смертных увековечить свою кровь в потоке времени. Всё это было пылью. Мне же была нужна структура. Логика этого безумия. Каркас, на который нанизаны и драконы, и гильдии, и сама Система, раздающая уровни, как карты в игре, правила которой никто не читал.       Я выбрал зал «Внешние Миры и Теории Проникновения». Это звучало как ересь или безумие. Но кто, как не философ, сведущ в обоих?