Категорический Императив Абсурда

      Покидая архив, я чувствовал себя бухгалтером, на которого свалился годовой отчет в разгар похмелья. В голове, поверх багрового шрама от квеста, зажглись и замигали другие, куда более приземленные цифры. Двадцать два золотых стандарта. Это была сумма, от которой у среднего искателя приключений закружилась бы голова. Для нас же, с нашими аппетитами и предстоящим визитом в город, где, вероятно, за один взгляд на неправильную мостовую требовали платить серебром, это было смехотворно мало. Мы были нищими, временно пристроившимися в каменной конуре на отшибе, с драконьим когтем в кармане и апокалипсисом на поводке. Пора было обналичивать наши иллюзии.       Путь на гильдейский склад пролегал через рынок Внешнего Кольца. Если Стигий в целом был гниющей раной на теле мира, то рынок являлся ее сочащимся, бурлящим гноем. Здесь воняло жареными грибами-трупоедами, потом расовых троглодитов, дешевым зельем, разбавленным пещерной слизью, и всепроникающей, сладковатой вонью нищеты. Крики аукционистов сливались в один непрерывный, оглушающий гул, в котором тонули отдельные слова, оставляя лишь смысловую пену: «дешево», «уникально», «последний», «убью за бесценок».       Миккири шла впереди, и толпа перед ней расступалась из инстинктивного, животного страха. Ее алая шкура, яркая, как флаг на фоне всеобщей серости и грязи, была вызовом. Она была живым воплощением той силой, что просто есть, как закон тяготения или безумие богов. И эта сила тащила за собой нашу жалкую процессию, словно магнит железные опилки.       — Нам нужно купить тебе что-то, — сказал я, едва поравнявшись с ней. — Плащ, мантию, робу. Что угодно, чтобы прикрыть этот… алый маяк. В Нексаре, если верить слухам, любят не столько силу, сколько правильные знаки. А ходячее нарушение всех локальных законов термодинамики — знак дурного тона.       Она обернулась, и в ее янтарных глазах мелькнула искра того самого скучающего раздражения.       — Тряпки? — фыркнула она. — Они стесняют движения, постоянно пачкаются и рвутся.       — Именно, — парировал я. — Они рвутся. И это будет первым, на что обратят внимание окружающие, а не на то, что под ними. Это — социальный камуфляж. Игра, в которую играют все, кроме таких как ты. Но если хочешь, чтобы игра была хоть немного интересной, иногда приходится надевать костюм.       Она что-то проворчала себе под нос, но не стала возражать. Возможно, концепция «притворства» показалась ей диковинной, почти забавной. Мы нашли лоток торговца поношенной, но крепкой одеждой — дроу с лицом, напоминающим смятую пергаментную грамоту. Выбор был небогат: грубые плащи из шкур пещерных ящеров, потертые кожаные куртки, темные, безликие робы. Миккири, покрутив в лапах несколько предметов с видом ученого, изучающего странный биологический вид, в итоге тыкнула когтем в простейший, мешковатый балахон из плотной, темно-серой ткани, с капюшоном.       — Этот, — заявила она. — Менее всего мешает и пахнет… нейтрально.       «Нейтрально» в ее понимании, должно быть, означало «не пахнет кровью, пылью и свежими внутренностями». Мы заплатили жалкие пол-серебряника. Когда она натянула балахон, скрыв алый мех и контуры своего нечеловеческого тела, произошла странная метаморфоза. Она не стала менее опасной — просто опасность эта обрела форму тени, сгустившейся в углу. Из явной угрозы она превратилась в потенциальную. И в этом был свой, извращенный смысл. Теперь она выглядела как невзрачный, закутанный спутник, и это было, пожалуй, страшнее.       Жанна наблюдала за процессом с тихим, аналитическим интересом. Ее собственные потребности лежали в иной плоскости. Ей не нужен был камуфляж — ей нужен был инструмент, дающий возможность реализовать весь свой потенциал.       Гильдейский склад оказался антиподом архива. Если в архиве царила тихая, давящая тяжесть знания, то здесь царил холодный, упорядоченный хаос потенциального насилия. Стеллажи, уходящие в полумрак, ломились от оружия и доспехов всех мыслимых эпох и стилей. Воздух пах маслом, озоном застывших чар, металлом и — снова — пылью, но пылью иного рода, пылью забытых побед и ненужных смертей.       Нас встретил оружейник — гном с руками, изуродованными ожогами и шрамами от ударов молота, и глазами, холодными, как головки заклепок. Он молча выслушал наши требования, кивнул и исчез в глубине склада. Вернулся он, неся на бархатной подушке нечто, от чего даже у меня, далекого от эстетики убийства, перехватило дыхание.       Это был не просто «сет ассасина». Это была темная поэзия. Доспех, сплетенный, казалось, из теней и жидкой ночи. Он был второй кожный покров, сложная система из черной, матовой кожи неизвестного происхождения, усиленная тончайшими, почти невесомыми пластинами обсидиана, вправленными в стратегически важные точки. Пластины были отполированы так, что не давали бликов, лишь поглощали свет. Перчатки с усиленными костяшками, сапоги на абсолютно бесшумной подошве, пояс с дюжиной скрытых карманов для инструментов и ядов. И два кинжала в ножнах на бедрах. Их клинки, увиденные мельком, казались, вырезанными из самого пространства, такого они были темного и зловещего.       — «Покров Безмолвного Суда», — проскрипел гном, и в его голосе прозвучала почти что религиозная интонация. — Редкий ранг. Кожа тенехода, дубленая в эссенции лунного света. Пластины — обсидиан Глубинного Пламени, закаленный в дыхании спящего вулкана. Эффекты знаете?       Жанна, не отрывая взгляда от доспеха, кивнула. Ее голос прозвучал тихо, но с невероятной напряженностью:       — Повышение скрытности на тридцать единиц. Ловкости — на тридцать пять. Множитель урона от «Смертельного удара» увеличивается на сто сорок процентов.       — Верно, — гном щелкнул языком. — На вашем уровне, девица, если противник не вложил все свои очки в выносливость и не прикрыт магией высших порядков… одного точного удара будет достаточно. Стоит тринадцать золотых.       Я почувствовал, как в груди что-то обрывается. Это больше половины всего нашего состояния. Мысленная арифметика выстроилась в моей голове: тринадцать на доспех, плюс мои скромные нужды, плюс хоть какая-то подушка на жизнь, еду, возможное лечение… Цифры не сходились. Они кричали о банкротстве.       Я посмотрел на Жанну. Она смотрела на доспех с холодным, профессиональным признанием. Это был идеальный инструмент. Тот, который превращал ее из искусного убийцы в призрак, в неотвратимое окончание. Она понимала цену, и в ее глазах, таких теперь живых, я увидел вопрос. И — слабый, едва уловимый отблеск того страха, который она только начала познавать. Страха оказаться недостаточно сильной, чтобы защитить ту хрупкую, новую жизнь, что теплилась в ее груди.       — «Бухгалтер от апокалипсиса», — с горькой иронией подумал я. Вести счет смертям, спасениям и золотым монетам, пытаясь найти баланс между сиюминутным выживанием и шансом выжить завтра.       — Бери, — сказал я, и голос мой прозвучал чужим. — Это — инвестиция в наше будущее и в возможность это будущее иметь.       Жанна кивнула один раз. Ее пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули, когда она взяла подушку. Она удалилась в предоставленную ей каморку для переодевания, а я остался стоять перед прилавком, чувствуя, как кошель на поясе физически становится легче, когда гном отсчитал тринадцать увесистых, звенящих кружков. Осталось девять золотых монет на двоих.       Теперь была моя очередь. Оглядывая стеллажи с тяжелыми мечами, изящными рапирами, сложными алебардами, я понимал всю тщетность выбора. Я не воин. Мои недавние попытки нанести урон голему кулаком были гротескным фарсом, жалкой пародией на насилие. Я — философ, манипулятор слов и, в последнее время, менеджер рисков при ходячем катаклизме. Оружие в моих руках будет лишь помехой, которую рано или поздно выбьют, а я останусь с пустыми руками и пустой головой, полной ненужных цитат.       — Мне нужны кастеты, — сказал я гному. — Прочные, тяжелые, сконцентрированные кастеты и легкая броня.       Гном, не проронив ни слова, принес два предмета. Кастеты были сделаны из темного, почти черного железа, отлитого в обманчиво простую форму. На них не было ни узоров, ни шипов — лишь гладкие, отполированные бруски с отверстиями для пальцев, утяжеленные на концах. Они лежали на ладони, как окаменевшая решимость.       — «Кулаки Трезвого Расчета», — буркнул гном. — Сталь, пропитанная пеплом ментальных вампиров. Добавляют силы пятнадцать единиц, выносливости — десять. Помогают собраться с мыслями, когда мыслить уже некогда. Пять золотых.       Я присвистнул. Цена за кусок металла, который всего лишь делал мои и без того жалкие удары чуть менее жалкими. Но в этом был смысл. Они всегда будут со мной. Их не выбьют из рук. Их не отнимут. Это — последний аргумент, вшитый в кулак.       Броня была следующей: кожаный доспех авантюриста, но не тот грубый, потрепанный вид, что висит на каждом втором, а тщательно выделанный, гибкий, почти элегантный. Нагрудник, наплечники, наручи, все — темно-коричневого цвета, без лишних заклепок или вычурности.       — «Сермяга Путника», — продолжил гном. — Кожа пещерного быка, дубленая соками мха, дающего силу земле. Редкий экземпляр. Дает небольшое, равномерное усиление всех основных характеристик: ловкости, силы, выносливости, интеллекта, харизмы — по десять единиц каждому атрибуту. Четыре золотых.       Равномерное усиление. Это универсальный инструмент для того, кто должен быть универсальным: чуть крепче, чуть быстрее, чуть умнее, чуть убедительнее. Библиотекарь на поле боя. Циник в доспехах.       Девять минус пять, минус четыре. В кошельке, вмиг ставшем подозрительно легким, оставалось ровным счетом ноль золотых. Ноль. Мы были полностью чисты. Ни гроша на пропитание, на ночлег в таверне, если наш дом окажется захвачен, на зелья, на информацию. Мы вложили все в сталь, кожу и тень.       Из каморки вышла Жанна. Преображение было тотальным. «Покров Безмолвного Суда» облегал ее фигуру, подчеркивая смертоносную грацию. Она была тенью с фиолетовыми глазами. Каждое ее движение стало еще бесшумнее, еще плавнее. Она была оружием, обретшим совершенную форму. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде было тяжелое, новое понимание ответственности. Она стоила тринадцати золотых. И теперь должна была это оправдать.       Я облачился в свой скромный сет. Кожа была мягкой, не стесняющей движений. Кастеты, надетые на руки, были непривычно тяжелы, но эта тяжесть была обнадеживающей. Я не стал сильнее в абсолютном смысле — я стал чуть менее слабым. В мире, где счет идет на сотни единиц силы, мои жалкие плюсы были каплей в море. Но иногда, чтобы не утонуть, достаточно и капли.       Миккири, закутанная в свой серый балахон, наблюдала за нами с тем же выражением скуки, с каким смотрела на полки архива. Для нее все эти «плюсы к характеристикам» были детской игрой в цифры. Ее собственные статы лежали за гранью всякого смысла. Но когда ее взгляд скользнул по Жанне, в ее янтарных глазах мелькнуло нечто вроде… одобрения. Как будто она увидела, что игрушка стала острее, а значит, игра могла стать интереснее.       Мы вышли из склада. Вечерний (вечный?) сумрак Стигия сгущался. В карманах — пусто. На поясе — последние медяки, оставшиеся от старой жизни. За спиной — дом, который был нам не по карману, но который пока что терпел наше присутствие.       — Итак, — произнес я, глядя на свои затянутые в кожу руки, на которой темнели железные кастеты. — Мы обанкротились. У нас нет денег на завтрак. Зато… — я посмотрел на Жанну, тень в тенях, и на Миккири, скучающий катаклизм в мешковатом балахоне, — зато мы идеально экипированы для того, чтобы идти на верную смерть по приказу существа, которое считает Земляного Дракона забавной игрушкой. Превосходный баланс активов и пассивов. Чистая поэзия экономики катастрофы.       Мы двинулись в сторону нашего призрачного дома, к Грибным садам. Под ногами хрустел щебень, в ушах звенела тишина после рыночного гама. Я думал о цифрах, о девятнадцатом уровне. Об одном оставшемся до порога. О Каине, Наследнике Огня. И о том, что наше единственное оставшееся достояние — это не золото, не сталь и даже не бессмертная мышь. Это странная, асимметричная связь между нами троими. Хрупкая, как паутина, и, возможно, единственная вещь в этом безумном мире, которая имела хоть какой-то смысл.       И, как ни парадоксально, именно это делало грядущее банкротство не только финансовым, но и, возможно, экзистенциальным.

[Статус «Серый Призрак»

Уровень 19

Раса: Дроу

Профессия: Отсутствует

Класс: Отсутствует

Титул: Защитник Глубин

Характеристики

Сила — 59 (+27)

Ловкость — 48 (+19)

Выносливость — 59 (20)

Интеллект — 20 (+14)

Харизма — 15 (+11)

Способности: Жажда Крови

Особенность: Окрыляющий, Боевой Транс (уровень 16), Базовое мастерство Ножа (уровень 41), Кулачный бой (уровень 15),

Мана: 300/300

Здоровье: 690/690]

      Статус погас, оставив после себя легкое, почти неприличное чувство… удовлетворения? Нет, не то. Скорее, призрачное утешение бухгалтера, обнаружившего, что баланс всё же не ушёл в глубокий минус. Цифры прибавили. Они больше не выглядели тоскливо-блеклыми. Эти жалкие плюсы к силе, ловкости и прочей мишуре создавали иллюзию, что я не совсем уж пустое место. Иллюзию, конечно же, мнимую, но порой даже мнимая броня лучше, чем её полное отсутствие.       Старую, пропахшую потом и страхом робу пришлось оставить. Она не сочеталась с новой «сермягой», да и морально износилась куда сильнее, чем физически. Её потеря —скорее смена декораций. Настоящую мощь, ту, что имеет значение, составляли не тряпки, а два старых спутника, всё ещё лежавших у пояса: «Коготь Теневого охотника» и «Резец Безмолвного Архивариуса». Неброские, «необычного» ранга — ровно та скромная грань, за которой кончается хлам и начинается оружие. Именно они, а не абстрактные «уровни», выточили моё жалкое мастерство. Каждый уровень в «Ноже» —шрам на пальцах и ссадина на совести.       А вот новое приобретение — «Кулачный бой» — сулило неожиданный бонус: выносливость каждые пятнадцать уровней. Механическая, предсказуемая награда за механическое же насилие. Приятный буст, если забыть, что в мире, где водятся драконы, а мыши обладают силой тектонических сдвигов, вся моя будущая «выносливость» — это всего лишь способ чуть дольше продержаться, прежде чем быть размазанным по ландшафту. Но даже такая перспектива в подземном мире сходила за роскошь.       Минутой позже, когда тягостное молчание снова начало сгущаться между нами, я нарушил его, обратившись к тени, шагавшей слева от меня.       — Ну что, Жанна? — спросил я, и голос мой прозвучал устало, но без привычной едкой остроты. — Оправдывает ли «Покров» свое пафосное название? Чувствуется ли разница, или мы просто купили дорогую погребальную саван-тройку, в которой тебя и отправят к праотцам?       Она шла, не поворачивая головы, но я видел, как угол ее губ дрогнул. Это была мягкая, задумчивая складка.       — Разница, — начала она, и ее голос, обычно такой ровный и аналитичный, теперь вибрировал от сдержанного, почти детского удивления, — разница чувствуется на уровне тактильных и проприоцептивных данных. Кожа не ощущается. Пластины — как продолжение скелета. Сопротивление воздуха уменьшилось на двенадцать условных процентов.       Она на мгновение замолчала, словно прислушиваясь к новым ощущениям, и продолжила уже с той самой, редкой искренностью, которая все еще казалась ей непривычной:       — Я… я теперь успеваю. Раньше я вычисляла траектории, предугадывала движения. Сейчас… я просто вижу путь. Промежуток между мыслью и действием исчез. — Она наконец посмотрела на меня, и в ее фиалковых глазах, отражавших тусклый свет грибов, горел чистый, неметафорический восторг. — Я смогу защитить. Я смогу быть между угрозой и вами. Я смогу поспеть.       В ее словах не было хвастовства. Это был отчет о новом, головокружительном качестве бытия. Она радовалась возможности не отставать, не быть обузой, а быть тем, кем ее создали — совершенным орудием, — но теперь направляемым а этой хрупкой, новой пульсацией в груди, которую она еще не решалась назвать заботой.       — «Успеваю», — повторил я тихо, и на губы сами собой наползла кривая, уставшая усмешка. — Великолепно. Значит, наши последние гроши купили тебе не просто статичный бонус к урону, а субъективное ощущение… временноого превосходства. Почти что философскую категорию. За тринадцать золотых. Дороговато для категории, но на безрыбье…       Я не договорил. Вид ее — этой вечной тени, обретшей на миг ясность и почти счастье от простой мысли, что она теперь быстрее, — вытеснял цинизм. В этом безумном уравнении, где все переменные стремились к нулю или к бесконечности, ее «успеваю» было единственной конечной, позитивной величиной. Маленькой, хрупкой, но настоящей.       — Ладно, — вздохнул я, смиряясь с этой мыслью. — Раз уж мы вложились в твое личное время, постарайся его не растерять. Впереди, как мне кажется, нас ждут собеседники, с которыми опаздывать на диалог крайне не рекомендуется.       Она кивнула, и тень улыбки окончательно закрепилась на ее лице — неуверенная, непривычная, но оттого еще более ценная. Мы шли дальше, и тишина между нами теперь была не давящей, а почти мирной. Впереди маячил наш убогий, каменный приют. Ни денег, ни плана, ни надежды. Зато у нас была тень, которая теперь успевала. И, возможно, в мире, построенном на жестокой арифметике сил, это было самым дорогим нашим активом.