Лисья нора и Змеиный взор

Альберт медленно, почти ритуально, снял очки. Сложил их аккуратно и положил на край стола — стеклами вверх, дужками вниз. Кристиан замер. В тусклом свете кабинета глаза брата начали меняться — не так, как у него, не вспыхивая изумрудным огнем, предвещающим приказ и подчинение. Они становились глубже, темнее, словно в зрачках разворачивалась бездонная чернота, готовая втянуть в себя весь мир. Глаза окрасились в алый, почти кровавый цвет. Они не пестрили, как у Криса. В них не горел свет — в них плескалось поглощение. Не играло пламя — в них сгущалась тьма. И в этой тьме Крис увидел отражение собственного страха — размноженного, усиленного, возвращенного обратно с утроенной силой. — Ты… — прошептал Крис, и его пальцы сами собой вцепились в ручку двери, готовые рвануть в любой момент. Колени дрожали. В висках стучало. — Телепат, — закончил за него Альберт с легкой, почти смущенной усмешкой. — Читаю мысли. Иногда показываю людям разные образы. Иногда — пробуждаю в них спрятанные чувства. Но не могу управлять людьми, как ты. Не могу приказать. Только… смотреть. И слушать. Слушать, как шуршат чужие тайны, как скрипят старые раны, как плачут маленькие дети внутри каждого из людей. Детей, которых никто не хочет слышать. Он сделал паузу, и в наступившей тишине Кристиан услышал, как гудит вентиляция где-то под потолком — монотонно, навязчиво, в такт бешено колотящемуся сердцу. — Это проклятие, Крис. Не дар. Проклятие — знать, что другие думают на самом деле. Кристиан почувствовал, как внутри что-то перевернулось. Все эти годы он думал, что он один. Один во всей семье, во всем мире. Один с этой проклятой способностью, которая сделала его не человеком, а инструментом. Вещью с говорящим названием «Змееныш». И вот — Альберт. Тоже Дейл. Тоже… другой. — Почему ты никогда не говорил? — спросил Крис, и в его голосе не было обвинения — только глухая, давно затаенная боль, та, что копилась годами в запертых сундуках души, покрываясь ржавчиной и пылью; вопрос был глупым, и Кристиан это знал — Я думал, я один. Думал, что я… ошибка природы. Что только у меня в роду нашелся этот… этот уродливый талант. — А ты? — Альберт склонил голову набок, и его лицо впервые за этот вечер стало серьезным — по-настоящему серьезным, без тени улыбки. — Почему ты не сказал? И почти тут же Ал рассмеялся, заливисто и громко. — А я знаю почему! Я терзал свою голову теми же мыслями и думал что один такой особенный на всем белом свете. —Дейл старший взял в руку трость и надел очки обратно. —Да и потом, мы с тобой никогда не были близки. Мне ты казался заносчивым чудиком, а я тебе, наверняка зазнавшимся нарциссом. Кристиан молчал. Он не знал, что ответить. Слова застряли в горле, перекрытые спазмом — тем самым, который душил его каждый раз, когда он пытался говорить о своем даре с кем-то, кто не был Дейлом. Страх — вот что всегда останавливало его. Страх, что родители узнают. Страх, что его особенность станет еще более ценным товаром в чужих руках. Страх, что кто-то использует его силу против него. Страх быть непонятым. Страх быть отвергнутым. Страх, что его сочтут монстром — не тем, каким его растили, а настоящим, которому нет места среди людей. — Родители не хотел, чтобы вы знали, — наконец сказал он, и его голос сел, превратившись в хрип. — Чтобы семья дяди Роберта знала. Чтобы хоть кто-то кроме них смотрел на меня как на оружие, которое по их меркам, должно было принадлежать только им… А, к слову… Почему ты пришел только сейчас? Разве ты не читал мысли моих родителей? Или, может… Мои? — Никогда, — Альберт пожал плечами, и жест этот был таким простым, человеческим, что Крис на секунду забыл, где находится и кто перед ним. — Отец попросил меня об одной услуге много лет назад. Мне было… двенадцать, кажется. Или тринадцать. Я только начал понимать, что со мной происходит — эти голоса в голове, чужие мысли, чужие секреты, от которых хотелось кричать. Отец быстро понял что со мной, в тот день он пришел ко мне в комнату, сел на край кровати и сказал: «В семье Дейлов есть вещи, которые лучше не трогать. Не читай мысли членов семьи без их разрешения. Некоторые тайны должны оставаться тайнами.». Альберт провел рукой по лицу, и Крис заметил, как ровно держатся его пальцы — ни единого колебания. Неужели с ним в его семье обходились совсем по-другому? — Я согласился. И сдержал слово. Все эти годы. Ни разу не заглянул в голову ни к отцу, ни к матери, ни к тебе и далее по списку. Даже когда очень хотелось. Даже когда твои родители явно что-то скрывали. Даже когда я знал, что они мне лгут. Он сделал шаг вперед, и его темные туфли бесшумно ступили по линолеуму. Крис инстинктивно вжался в дверь, но не отступил. Не мог. — Но сейчас я хочу спросить тебя, Кристиан. Позволишь ли ты мне прочитать твои мысли? — Альберт подошел почти вплотную, и Крис почувствовал запах его одеколона — терпкий, дорогой, с нотками кожи и амбры. Тот самый, что всегда стоял в доме дяди Роберта, в шкафчике рядом с ванной. — Не из любопытства. Не из желания покопаться в твоем грязном белье. Я хочу увидеть, что с тобой сделали. Почему ты сбежал. Почему ты так боишься их. Почему у тебя внутри такая пустота, что даже без сил я слышу эхо. Он замолчал, и в тишине, повисшей между ними, Крис услышал собственное сердце — тяжелое, надрывное, как у зверя, загнанного в угол. — Я хочу знать правду, Кристиан. Не ту, которую ты рассказываешь журналистам. Не ту, которую ты повторяешь себе по ночам, чтобы заснуть. Настоящую. Ту, от которой ты бежишь. Крис внутренне сжался. Мысль о том, что кто-то — даже Альберт — увидит то, что происходило в доме Дейлов, то, что мать заставляла его повторять в гардеробной на коленях, то, как отец сжимал его лицо до хруста костей, тебесконечные ночи, когда он лежал в темноте и боялся закрыть глаза — эта мысль была невыносима. Она жгла изнутри, как раскаленное железо, и он физически чувствовал, как в глазах начинает разгораться зеленый огонь — защитная реакция, инстинкт, желание напасть первым, прежде чем нападут на тебя. Но где-то в глубине была и другая мысль — что он больше не будет один нести этот груз, что кто-то наконец увидит и, возможно, поймет, что он не просто «испорченный товар» и «ошибка природы», — перевесила. Он глубоко вздохнул — медленно, с трудом, легкие обожгло холодным воздухом. Заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в дверную ручку, и опустить руки вдоль тела. Зеленый огонь в глазах погас, не успев разгореться. — Хорошо, — тихо сказал Крис, и в его голосе дрогнула слеза, которую он так долго сдерживал — годами, десятилетиями, с того самого вечера в гардеробной. — Читай. Альберт кивнул — один раз, медленно, торжественно. Снова снял очки — теперь уже окончательно — и посмотрел прямо в глаза Крису. Не гипнотизирующим взглядом, как умел сам Крис. А иначе — открыто, доверительно, как смотрят на человека, которому готовы поверить. Которого готовы принять. И Кристиан почувствовал это. Сначала — легкое прикосновение. Будто кто-то осторожно, кончиками пальцев, коснулся его висков. Потом — тепло. Не жар в глазах, что был предвестником зеленого огня. А тепло где-то в груди, в самой глубине, там, где он давно похоронил все чувства и завалил камнями. Будто кто-то разрывал могилу, в которой был заживо погребен маленький мальчик — тот, что плакал в гардеробной и шептал: «Я чудовище, я ошибка, я их собственность». А потом — образы. Они хлынули потоком — яркие, болезненные, невыносимые. — О боже… — выдохнул Альберт, и его лицо исказилось. Он увидел это: «Увидел мальчика семи лет от роду, светлые волосы, тогда еще не крашенные в черный, глаза — серые, широко распахнутые, полные ужаса. Он стоял на коленях на холодном паркете гардеробной — огромной, с рядами дорогой одежды, с зеркалами в тяжелых рамах, с запахом лака и кожи и чего-то еще — сладковато-приторного, духов матери. И мать. Клер Дейл. Безупречная, с идеальной укладкой, в струящемся платье, с лицом, которое не выражает ничего, кроме ледяного спокойствия. Она держит в руке тряпку — мокрую, пахнущую химией, средством для мытья посуды. Ее тонкие пальцы, что сжимают ткань до скрипа. «Не двигайся,» — шепчет она, и голос ее тих, как лезвие, проходящее по горлу. «Открой глаза. Посмотри на себя». Она разворачивает его к огромному, в пол, трюмо. В зеркале — он сам. Маленький, бледный, с красным отпечатком ладони на щеке — ее ладони. И мать за спиной. Ее глаза — голубые, бездонные, как полярное небо — впиваются в его отражение. «Повторяй за мной. «Мои родители — единственные люди, по отношению к которым я не посмею использовать свои силы. Они — неприкосновенны!»» Мальчик пытается сглотнуть, но во рту пересохло. Пальцы матери вцепляются в его волосы, дергают, заставляя вздрогнуть. — Говори! «Мои… родители… единственные люди…» — голосок срывается, становится сиплым. ««Мой дар — их собственность. Инструмент в их руках. Я буду использовать его только по их приказу. Только для их пользы»». «Мой дар… их собственность…» «Я не имею права применять его самостоятельно. Никогда. Я — чудовище. Опасное и требующее постоянного контроля. Мой взгляд — оружие, а я его носитель, и я не заслуживаю доверия. Я заслуживаю только того, чтобы мной управляли мои родители». Слезы текут по лицу мальчика беззвучными ручьями, смешиваясь с краснотой на щеке. Но он, пойманный в капкан ледяного взгляда матери в зеркале, послушно бубнит каждое слово. Не гипноз — клеймение. Насильственное вживление чипа послушания прямо в мозг. «Если я ослушаюсь, я перестану быть их сыном. Я стану угрозой. А угрозы подлежат устранению. Потому что я — ошибка природы. Опасная и непростительная». Он выдавил последнюю фразу, и в ней не осталось ничего, кроме смирения и вселенского стыда. А потом — голос матери, обращенный к отцу, который все еще стоит в дверях кабинета в ступоре, управляемый силой семилетнего сына: «Очнись, идиот. Кажется, я только что нашла ключ ко всем нашим проблемам. Наш змееныш… оказался куда ценнее, чем мы думали». Альберт отшатнулся. Он отшатнулся так резко, что ударился спиной о край стола и едва не упал. Его лицо побелело, глаза расширились, и в них — в этих темных, всевидящих глазах — плескался такой ужас, что Кристиан на секунду испугался — не за себя, за брата. — Они… — голос Альберта сорвался на хрип, и он судорожно сглотнул, пытаясь вернуть контроль над дыханием. — Они сделали это с тобой? С ребенком? С семилетним мальчиком? — Я был слишком мал, чтобы защитить себя, — тихо сказал Крис, и его собственный голос звучал отстраненно, будто он рассказывал историю чужого человека. — И я не знал, что мои глаза могут меняться. Это случилось впервые. Я случайно приказал отцу замолчать. Просто хотел, чтобы они перестали кричать. А мать… — Мать заставила тебя дать клятву, — закончил Альберт. Его голос дрожал от едва сдерживаемой злости — той самой, что травила тебя годами. — Клятву, что ты никогда не используешь свои силы без их разрешения. Что ты — их собственность. Что ты — ошибка природы. Он ударил кулаком по столу — так сильно, что деревянная столешница треснула, и по ней пошли тонкие, паутинные линии. Звук удара — глухой, тяжелый — эхом разнесся по кабинету. — Я убью их, — прошептал он, и в этом шепоте было столько ярости, что Крис невольно отступил на шаг. — Клянусь, Кристиан. Клянусь своим даром, своей проклятой способностью — я заставлю их заплатить за каждую слезу, за каждое унижение, за то, что они посмели назвать тебя чудовищем, когда сами заслуживают самой страшной смерти каждой своей клеткой! — Нет, — Крис шагнул вперед и положил руку на плечо брата. Дрожь, исходящая от Альберта, передалась ему, и его пальцы — обычно такие уверенные — задрожали. — Не надо. Я не хочу крови. Не хочу мести. Я хочу… Свободы. Чтобы они оставили меня в покое. Чтобы я мог жить своей жизнью. Своей. Не их. Альберт повернулся к нему, и в его глазах — теперь снова темно-карих, без той черноты — плескалась мука. Не его — чужая, увиденная, пережитая заново в чужой голове. Боль, которую он впитал, как губка, и теперь она жгла его изнутри. — Как ты можешь быть таким спокойным? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское недоумение. — После всего, что они сделали? После того, как они заставили тебя поверить, что ты… Что ты не заслуживаешь любви? Что ты — вещь? Как ты можешь стоять здесь, смотреть на меня и не кричать от ярости? Крис покачал головой. Его серые глаза — сейчас спокойные, без тени зелени — смотрели на брата с усталой, почти всепрощающей грустью. — Я не спокоен, — сказал он. — Я просто… устал. Устал бояться. Устал ненавидеть. Устал быть их марионеткой. Здесь, в «Лисьей норе», я впервые почувствовал, что могу быть собой. Не их «Змеенышем». Не активом. Не оружием. А просто… игроком. Человеком. Который может ошибаться, может падать, может… любить. Последнее слово повисло в воздухе — тяжелое, непривычное на его языке. Он никогда не произносил его вслух. Никогда. Даже перед своей первой и единственной любовью, даже в самые откровенные моменты их тайных встреч, он не решался. Альберт смотрел на него долго, очень долго. В темноте его глаз что-то менялось — ярость уступала место пониманию, понимание — печали. Потом он вздохнул — тяжело, надрывно — и покачал головой. — Ты сильнее меня, Крис, — сказал он. — Я бы не смог простить. Я бы не смог просто… уйти. Я бы уничтожил их. Каждого. До последнего. И спал бы спокойно по ночам, зная, что они больше никогда никому не причинят боли. — Я не простил, — тихо ответил Кристиан. — Я просто выживаю. Каждый день. Каждую ночь. Выживаю, чтобы однажды проснуться и не бояться закрыть глаза. Альберт кивнул, и на его губах снова появилась улыбка — но теперь другая. Теплее. Почти человеческая. Такая же, какой она была в детстве, когда они вместе играли в саду дома дяди Роберта, и Крис был просто Крисом, а не оружием и активом. — Ладно, — сказал он, поправляя манжеты. — Тогда давай возвращаться. Твои Лисы, наверное, с ума сходят.   Коридор был длинным, плохо освещенным — тусклые лампы под потолком отбрасывали желтоватый свет на потертый линолеум. Где-то в конце, у выхода на улицу, маячили силуэты — Кристиан насчитал их пять, не больше. Но он сразу узнал каждого. Кевин стоял у стены, прислонившись плечом к холодному бетону, скрестив руки на груди. Его лицо — обычно такое строгое и нечитаемое, что ни один репортер не мог прочитать на нем ни эмоции, ни намека на слабость — сейчас было напряжено до предела. Зеленые глаза, когда он увидел выходящего Криса, на секунду расширились от облегчения — такого явного, такого человеческого, что у Криса что-то сжалось внутри. Рядом с Кевином стоял Ваймак. Тренер выглядел так, будто готов был в любую секунду вызвать полицию, спецназ, а может быть, и национальную гвардию. Его лицо побагровело — от напряжения, от злости, от беспомощности. Пальцы, сжимающие планшет с документами, побелели, а глаза сверлили дверь, за которой скрылся Крис, с такой интенсивностью, что Крис почти физически чувствовал этот взгляд. Ники маячил за их спинами, не скрывая любопытства. Он переминался с ноги на ногу, заглядывая через плечо Кевина, и на его лице попеременно сменялись тревога, облегчение и вездесущее, неистребимое любопытство. Рядом с ним, чуть приотстав, стоял Аарон — с виду равнодушный, но Крис заметил, как его пальцы сжимаются и разжимаются, выдавая напряжение. Мэтт и Дэн, должно быть, остались в автобусе — Крис слышал приглушенный гул голосов откуда-то со стороны парковки. — Жив? — коротко спросил Кевин. Голос его был хриплым — то ли от усталости, то ли от напряжения, которое он не позволял себе показывать. — Жив, — ответил Крис. Он чувствовал, как дрожат его ноги — после разговора с Альбертом, после того, как он позволил брату увидеть то, что прятал годами, его тело наконец начало сдавать, выпуская напряжение, которое копилось неделями, месяцами, годами. — Все в порядке. Я… поеду с Альбертом. Доберусь до кампуса самостоятельно. Кевин нахмурился, и в его зеленых глазах зажглось что-то, что Крис не мог прочитать — тревога, недоверие или, может быть, что-то иное? Его взгляд скользнул к Альберту, который стоял в нескольких шагах с невозмутимым видом, поправляя галстук-бабочку с алым камнем. — Ты уверен? — спросил Кевин, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто вопрос. Это было предупреждение, мольба, надежда — все вместе, свернутое в два коротких слова. Кристиан встретил его взгляд. В этом коротком, молниеносном контакте — не дольше секунды, не больше удара сердца — он вложил все, что мог: «Все хорошо. Я в порядке. Не волнуйся. Я вернусь. Я обещаю». Он не знал, понял ли его Кевин. Не знал, умеют ли люди, не обладающие телепатией, читать мысли по глазам. Но Кевин медленно кивнул, и волнение в его плечах чуть спало — не исчезло, нет, но стало меньше, уступив место чему-то, похожему на доверие. — Если что — звони, — бросил он и развернулся, уходя к автобусу. Его шаги — тяжелые, чеканные — гулко отдавались в пустом коридоре. Ваймак задержался на секунду. Его лицо было непроницаемо — привычная маска тренера, который видел слишком много, чтобы удивляться, и пережил слишком много, чтобы бояться. Но Крис видел, как тренер переводит взгляд с него на Альберта, оценивая, просчитывая, запоминая каждую деталь — костюм, позу, улыбку, алый камень в галстуке. — Дейл, — сказал он наконец, и голос его был тверд, как сталь. — Ты нужен команде. Не пропадай. — Не пропаду, — ответил Крис, и в его голосе, помимо воли, прозвучала та самая бархатистая нотка, которую он включал только когда это было необходимо — когда нужно было убедить, успокоить, вселить уверенность. — Я даю слово. Ваймак кивнул. Один раз. Коротко. И последовал за Кевином. Его спина была прямой, плечи расправлены — он не показывал слабости, даже когда мир вокруг рушился. Ники, проходя мимо, хлопнул Криса по плечу — не сильно, скорее символически. Ладонь его была теплой и влажной — от волнения, от стресса, от жары, которая стояла в коридоре. — Держись там, — сказал он, и в его глазах, обычно таких легкомысленных, сейчас читалось что-то серьезное, почти взрослое. — И не позволяй этому типу в дорогом костюме тебя запугать. Крис не ответил — только чуть заметно кивнул. Ники, приняв это за согласие, развернулся и пошел к выходу, догоняя остальных. Аарон — последний из тех, кто оставался в коридоре, — бросил на Криса быстрый, ничего не выражающий взгляд и молча двинулся следом. Его молчание было красноречивее любых слов. Кристиан остался один в коридоре с братом. Тишина снова стала тяжелой — густой, почти осязаемой. Но теперь в ней не было угрозы. Только усталость и странное, непривычное облегчение. — У тебя действительно хорошая команда, — заметил Альберт, когда шаги стихли, эхо последнего удара подошвы о пол растаяло в воздухе. — Забавно. Я думал, Ваймак — очередной авантюрист, который использует тебя ради рекламы. Их много — таких, кто охотится за именами, за скандалами, за громкими заголовками. А он, кажется… действительно заботится. — Он не такой, как другие, — ответил Крис, и в его голосе прозвучала гордость — та самая, которую он никогда не испытывал по отношению к своей кровной семье. — Никто из них не такой. Они сломанные. Страшные. Неудобные. Но они — настоящие. Они не притворяются. И они никогда не предают. Пусть и нам многое предстоит узнать друг о друге… — Вижу, — Альберт кивнул, и его темные глаза, в которых все еще таилась тень увиденного — воспоминания о маленьком мальчике на коленях в гардеробной, — потеплели. — Идем? Я знаю одно место. Неподалеку. Поесть там можно прилично, в отличие от того, что, наверное, подают на заправках. Крис хотел возразить — привычка защищать свою новую семью включилась автоматически, как условный рефлекс. В придорожных забегаловках действительно готовили так себе — бутерброды с сыром, чипсы, газировка. Но это была их еда, их традиция, часть того странного, непонятного мира, который стал для него домом. Но, как ни странно, он весьма быстро передумал. — Хорошо, — сказал он, поправляя воротник толстовки. — Но недолго. Завтра тренировка. Альберт усмехнулся, и в этой усмешке не было прежней хищности — только легкая, почти братская насмешка. — Как скажешь, тренер. — Ал задорно боднул брата в плечо.   Ресторан назывался «7-е небо» и располагался на верхнем этаже небоскреба, откуда открывался вид на огни Нэшвилла. До него они ехали на черном «Мерседесе» с тонированными стеклами — Альберт за рулем, Крис на пассажирском сиденье. В салоне пахло кожей и дорогим освежителем воздуха — ноты сандала и бергамота, приглушенные, элегантные. Тишину нарушало только мягкое гудение двигателя и далекие звуки ночного города, пробивающиеся сквозь закрытые окна. Крис смотрел на огни, проплывающие за стеклом — неоновые вывески, фары встречных машин, силуэты людей, спешащих по своим делам. Мир за окном был таким далеким, почти нереальным. А внутри — внутри салона — было тепло и почему-то спокойно. Альберт вел машину уверенно, с той расслабленной грацией, которая дается годами вождения дорогих автомобилей и привычкой к контролю. Его профиль в свете приборной панели был четким, почти скульптурным — высокий лоб, прямая линия носа, твердая линия подбородка. Он был красивым — в той породистой, холодной манере, которая отличала всех Дейлов, но в его красоте было что-то более живое, более… человеческое. — Ты изменился, — вдруг сказал Альберт, не отрывая взгляда от дороги. — Я не только про глаза и этот… новый образ. Ты стал другим. Раньше ты был как статуя — красивая, идеальная, но мертвая. А сейчас… Он сделал паузу, и в тишине Крис услышал, как шуршат шины по асфальту. — Сейчас в тебе есть тепло. Не много — капля, искра. Но оно есть. И это тебе идет. Крис не ответил. Он просто продолжал смотреть в окно, но уголки его губ дрогнули в едва заметной, почти неуловимой улыбке. Ресторан встретил их приглушенным светом хрустальных люстр и ароматом дорогих духов и изысканных блюд. Мраморные полы блестели, отражая огни, живые орхидеи на каждом столике добавляли интерьеру нотку экзотики, а тихая, почти гипнотическая музыка лилась из невидимых колонок, создавая атмосферу уединения и роскоши. Альберт, кажется, знал здесь всех — метрдотель приветствовал его по имени с низким, почтительным поклоном, официанты кланялись, а сомелье лично принес карту вин, хотя ни Крис, ни его брат еще даже не сделали заказ. — Часто бываешь? — спросил Кристиан, оглядывая зал. Взгляд его скользнул по бархатным креслам, по белым скатертям, по хрустальным бокалам, сверкающим в свете свечей. — По делам, — уклончиво ответил Альберт, разворачивая меню в тисненой коже. — В Нэшвилле у нашей семьи есть несколько… проектов. Крис не стал уточнять, что значит «проекты» в устах Альберта. Он знал, что бизнес дяди Роберта находится на грани легальности — или уже давно пересек эту грань. Но сейчас, глядя на брата, который с невозмутимым видом выбирал вино, перелистывая страницы с таким видом, будто изучал важный контракт, он почему-то не чувствовал привычного отвращения. Только усталое любопытство. — Ты хотел о чем-то поговорить, — напомнил Крис, откладывая меню. — Я слушаю. Альберт поднял глаза. На его губах играла та самая улыбка — широкая, но уже почти дружеская. Он отложил карту вин и сложил руки на столе — жест, который делал его похожим на студента, готовящегося к важному экзамену, а не на теневого наследника семейной империи. — О многом. Но начну с того, что меня удивило. Ваймак. Твой тренер. Он реально вступился за тебя перед журналистами. Передо мной. — Альберт деловито поправил воротник рукава. — Я видел игру — всю, от начала и до того момента, как ты упал на поле. Он чуть не наговорил лишнего, но сдержался. Это… похвально. Не каждый решится противостоять прессе, когда на кону репутация целой команды. — Он всегда такой, — ответил Крис, и в его голосе прозвучала гордость — та самая, которую он никогда не испытывал по отношению к своей кровной семье. — Он не боится ни прессы, ни комитета, ни даже… — он запнулся, чувствуя, как язык не поворачивается произнести это имя, — Мориямы. — Да уж, — Альберт покачал головой, и в его темных глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Странный тип. Я навел справки. Он взял в команду убийцу, наркоманку, психопата и… — И нас с Нилом, — закончил Крис с легкой усмешкой. — Мы там самые нормальные, если верить бумажкам. Альберт рассмеялся — искренне, громко, привлекая внимание соседних столиков. Несколько пар обернулись, но, увидев безупречные костюмы и дорогие часы, сразу отвели взгляды — в таких местах не принято пялиться. — Крис, ты никогда не был нормальным. И это прекрасно. Но знаешь, что меня удивляет больше всего? — он наклонился ближе и понизил голос до почти интимного шепота. — Ты нашел семью. Настоящую. Не ту, которая дается по рождению — с общими фамилиями, общими счетами и общими тайнами, которые лучше не ворошить. А ту, которую выбирают. Тех, кто смотрит на тебя не как на что-то неодушевленное, а как на человека. Я всегда думал, что ты… одинок. Кристиан почувствовал, как внутри что-то сжалось — не боль, нет, скорее странное, чуждое прежде тепло. Альберт говорил правду — ту, которую Крис боялся признать даже перед собой, пряча за маской безразличия и ледяной отстраненности. — Я и был одинок, — тихо сказал он, и его пальцы, лежащие на коленях, непроизвольно сжались. — Пока не попал в Пальметто. Эти люди… они странные. Сломанные. Опасные. Но они приняли меня. Не как Дейла. Не как актив. Не как оружие. Просто… как человека. Который может ошибаться, может падать, может… быть слабым. — И какого же человека они приняли? — Альберт подпер подбородок рукой, и в его глазах зажглось искреннее любопытство — то самое, которое он, должно быть, испытывал каждый раз, когда читал чужие мысли. — Того, кто считает себя чудовищем? Или того, кто только им притворяется? Крис не ответил. Вместо этого он взял меню и уставился в него, не видя ни строчки. Буквы расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные черные пятна. — Ладно, не хочешь — не говори, — Альберт откинулся на спинку стула, и его кресло тихо скрипнуло. — Но я вижу, что ты изменился. Ты не такой, каким был в последнюю нашу встречу — на том дурацком приеме в честь годовщины комитета, когда ты стоял у стенки с таким видом, будто хотел провалиться сквозь землю. Тогда ты казался… пустым. Как будто внутри тебя ничего не осталось. Как будто кто-то выскреб все живое и залил пустоту бетоном. Альберт замолчал, и в тишине Крис услышал, как где-то за соседним столиком звенит посуда — тонкий, хрустальный звон, похожий на колокольчик. — А сейчас… — Альберт сделал паузу, и Крис почувствовал, как взгляд брата скользит по его лицу, изучая, анализируя, запоминая, — сейчас в тебе есть огонь. Не тот, зеленый, который вспыхивает в глазах, когда тебе страшно или больно. А другой. Живой. Настоящий. И я хочу знать, кто его зажег. Крис поднял голову и встретил взгляд Альберта. В его темных глазах не было насмешки — только искреннее, почти братское любопытство и тепло, которого Крис никогда не замечал раньше. — Да брось! Неужто не нашелся кто-то, кто растопил твое ледяное сердце? — Альберт усмехнулся. — Признавайся, братишка. Я же вижу, как ты смутился. Твои уши покраснели — я заметил это еще в коридоре, когда ты смотрел на того парня, Кевина. Или не на него? Глаза Альберта прищурились, а его лицо вновь украсила широкая улыбка. — Признаться, думалось мне, что ты асексуален, как и я, но… Сейчас уже не уверен. Крис почувствовал, как кровь прилила к щекам — горячая, неконтролируемая, предательская. Он хотел возразить, сказать что-то резкое, колкое — привычная защитная реакция, отточенная годами, — но вместо этого он просто отвел взгляд и сделал глоток воды из стоящего перед ним стакана. Ледяная жидкость обожгла горло, но не погасила жар, разливающийся по лицу. — Это не твое дело, — выдавил он, но голос прозвучал неубедительно — слишком высоко, слишком быстро. — О, так я попал в точку! — Альберт рассмеялся, и смех его — звонкий, почти мальчишеский — разнесся по залу, заставив несколько пар снова обернуться. Ал, заметив это перешел на полушепот. — Ну же, Крис. Я твой брат. И я телепат, если ты забыл. Я и так или иначе узнаю, о ком ты думаешь, когда закрываешь глаза. Но я хочу услышать это от тебя. Чтобы ты сам признал. Крис почувствовал, как внутри закипает паника — скользкая, липкая, поднимающаяся откуда-то из глубины. Альберт мог прочитать его мысли. Прямо сейчас. Увидеть Кевина — его зеленые глаза, его улыбку, которая появлялась так редко и была такой драгоценной, его руки, сжимающие клюшку на тренировке, его голос, когда он шептал: «Дыши, ты не один». Увидеть все те моменты, которые Крис так тщательно прятал даже от самого себя — в самой дальней клетке сознания, за семью замками, под грудой камней. — Не надо, — резко сказал он, поднимая голову и встречая взгляд брата. — Не читай мои мысли. Прошу. Пожалуйста. Альберт поднял брови, и его лицо стало серьезным — почти суровым. — Почему? — Потому что я прошу, — Крис сжал стакан так сильно, что пальцы побелели, а по стеклу пошли тонкие трещины. — Потому что это мое. Мое личное. Я не готов им делиться. Даже с тобой. Даже после всего, что ты увидел сегодня. Это — мое. Единственное, что осталось только моим. Альберт смотрел на него долго, очень долго. В темноте его глаз что-то менялось — нетерпение уступало место пониманию, понимание — терпению. Потом он медленно кивнул. — Хорошо. Не буду. Но знай, Кристиан, — он наклонился ближе и понизил голос, — рано или поздно ты расскажешь мне сам. Или покажешь. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. Но я узнаю, кто сумел пробить броню Дейла. Кто смог разглядеть человека за маской чудовища. Крис хотел ответить, но в этот момент к их столику подошел официант с подносом, на котором стояли два бокала с янтарной жидкостью. Лед в бокалах тихо позвякивал, и этот звук — хрустальный, почти музыкальный — разорвал напряжение, повисшее в воздухе. — Ваш заказ, мистер Дейл, — сказал он, ставя бокалы на стол с той почтительной аккуратностью, которая дается годами работы в дорогих ресторанах. — Я не заказывал, — нахмурился Крис. — Это за счет заведения, — улыбнулся официант, и его улыбка была такой же отрепетированной, как и поклон метрдотеля. — Комплимент от нашего шеф-повара. Он большой поклонник экси и был очень рад узнать, что сегодня в нашем ресторане ужинают настоящие звезды. Альберт усмехнулся и взял свой бокал, покрутив его в пальцах — виски плеснулся о стенки, лед звякнул. — Вот видишь, Крис. Даже в Нэшвилле тебя знают. Придется привыкать к славе. Кристиан покачал головой и отодвинул бокал. — Я не пью. Мне воду. Официант кивнул и быстро убрал лишний бокал, заменив его на высокий стакан с прозрачной жидкостью и долькой лимона. — Ты всегда был таким правильным, — заметил Альберт, отхлебывая виски. — Даже в свои двадцать. — Кто-то должен быть, — ответил Крис, делая глоток воды. Ледяная жидкость обожгла горло, и он почувствовал, как напряжение понемногу отпускает — не уходит, нет, просто становится меньше, уступая место странному, непривычному спокойствию. — И что же ты делаешь, когда не пьешь и не играешь в экси? — спросил Альберт, крутя бокал в пальцах. — Учишься? Общаешься с друзьями? Влюбляешься тайно от всех? Крис не ответил, но уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. Альберт, заметив это, хитро прищурился, но не стал давить. Они просидели в ресторане около часа, обсуждая — удивительным образом — обычные, бытовые вещи. Учебу Криса. Тренировки. Странности команды. Альберт рассказывал о своих поездках — в Европу, в Азию, в Южную Америку, — избегая тем, которые могли бы задеть брата. Крис слушал и впервые за долгое время чувствовал, что может просто быть. Не играть роль. Не защищаться. Не ждать удара. Быть просто… младшим братом, который делится историями о своих приключениях. А потом зал погрузился в полумрак. Свет в зале медленно, почти незаметно притушили — люстры замерцали, свечи на столиках загорелись ярче, отбрасывая танцующие тени на лица гостей. Тишина, которая до этого была лишь фоном, вдруг стала осязаемой — наполненной ожиданием. Где-то в глубине ресторана щелкнул микрофон, и голос — мягкий, бархатный — разнесся по залу. — Дамы и господа, для вас выступает неподражаемый Джереми Рейми! В эту же секунду стакан выпал из рук Криса. Ледяная вода разлилась по белой скатерти — широкой, быстро растекающейся лужей, — но Крис не заметил. Он не слышал, как Альберт тихо выругался, отодвигая свой бокал подальше от воды. Не чувствовал, как холодная жидкость пропитывает рукав его толстовки. Ничего не видел, кроме сцены. Под светом софитов — мягких, золотистых, словно жидкое солнце — появилась фигура, которую он узнал бы из тысячи — Джереми Рейми был прекрасен. Кристиан смотрел и не мог отвести взгляд. Немного бледный лоб, обрамленный темно-рыжими волосами, кончики которых были выкрашены в кроваво-красный — яркий, вызывающий, почти агрессивный. Укороченная версия прически шэгги спадали легкими, красиво взъерошенными прядями — небрежно, но с таким расчетом, что казалось, будто он только что провел пальцами по волосам, и они замерли в идеальном беспорядке. Его светло-серые, почти ртутные глаза горели в свете прожекторов. В них не было льда и стали, которые Крис привык видеть в зеркале. В них было что-то другое — легкость, страсть, жизнь. Настоящая, невыдуманная, которая била ключом и заражала всех вокруг. А белый вечерний костюм — струящийся золотыми нитями, сидящий на его стройной фигуре как влитой — делал его похожим на ангела, случайно спустившегося на землю. Ткань мягко поблескивала при каждом движении, отражая свет, и казалось, что Джереми светится изнутри — не глазами, как Крис, а всем телом, каждой клеточкой. Джереми Рейми сел за рояль. Черный рояль — огромный, блестящий, с открытой крышкой, на которой играли блики света — стоял в центре сцены, как черный дракон, прирученный искусной симфонией музыканта. Джереми провел пальцами по клавишам — не играя, просто касаясь, лаская, здороваясь. И первые ноты песниразнеслись по залу, как вздох. —"My tea's gone cold, I'm wondering why I got out of bed at all…" — Его голос — необычный, глубокий, переливающийся от высоких нот к низким, будто два голоса слились в одном, — заполнял зал, заставляя каждого замолчать и слушать. Он не кричал, не форсировал — он пел так, как дышат: естественно, свободно, отдавая себя музыке без остатка. — "The morning rain clouds up my window…" — Крис недышал. Он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Внутри него рушились стены, которые он строил годами — кирпич за кирпичом, день за днем, — и на их месте распускались цветы, которые он так старательно вырывал с корнем. С той самой минуты, как родители сказали ему, что чувства — это слабость, а слабость — это смерть. — "And I can't see at all…" — Джереми двигался легко, грациозно, словно лебедь, который знает свою силу, но не спешит ее показывать. Он вставал из-за рояля — клавиши продолжали звучать, будто кто-то невидимый подхватил мелодию, — и спускался в зал. Прошелся между столиками, касаясь кончиками пальцев спинок стульев, бархатных скатертей, краев бокалов. Его светло-серые глаза скользили по лицам, но не задерживались ни на ком. Он был здесь — и одновременно где-то далеко, там, где жила музыка. — "And even if I could, it'd all be grey, but your picture on mywall…" — Он покружился у барной стойки — легко, как в танце, — взял со стойки стакан с виски со льдом — чей-то забытый заказ — и, продолжая петь, поставил его на пустующий столик, подмигнув сидевшим рядом гостям. Те замерли, забыв про свои напитки, про еду, про все на свете. Женщина в вечернем платье прижала ладонь к губам, мужчина рядом с ней замер с поднятым бокалом, не донеся его до рта. — "It reminds me that it's not so bad, it's not so bad…" —Голос Джереми рос, набирал силу, становился глубже — и одновременно прозрачнее, будто он пел не ртом, а сердцем, и слова проходили сквозь слушателей, оставляя в душах неизгладимый след. — "My tea's gone cold, I'm wondering why I got out of bed atall…" — Он вернулся к роялю — сел, пробежал пальцами по клавишам, и музыка стала другой — более отчаянной, более надрывной. Будто он искал что-то в нотах, перебирал воспоминания, пытался удержать то, что ускользало. — "The clock's tickin', but the hours ain't movin'…" — И только когда песня подошла к своему трагическому финалу — когда голос Джереми сорвался на крик отчаяния и боли, когда рояль зазвучал так, будто рыдал вместе с ним, — он увидел Криса. — "And the date on the calendar's the same as my last…" — Ихвзгляды встретились. Светло-серые глаза Джереми — такие родные, такие чужие, такие… живые — расширились. На секунду, на одно биение сердца, его голос дрогнул — едва заметно, так, что никто из зрителей не заметил бы. Но Крис заметил. Он всегда замечал все, что касалось Джереми. — "Dear Stan, I meant to write you sooner but I just been busy…" — И Джереми узнал его. Сразу. Мгновенно. Будто ждал этого момента все годы, что они не виделись. Будто каждый день, каждую ночь, каждую свободную минуту готовился к этой встрече. Слеза скатилась по щеке Криса. Она была горячей — обжигающе горячей, — и он не вытер ее. Не мог. Не хотел. Пусть течет. Пусть видит весь зал. Сейчас ему в кое то веки было все равно. — "But you said you wanted to be like me, now you're just a copy of a copy…" — Джереми замер. Его голос дрогнул — на этот раз сильнее, заметнее, так, что несколько человек в зале переглянулись. Но он не остановился. Он продолжал петь — слова песни, которая была о боли, о потере, о том, как трудно прощать и как страшно оставаться одному. — "And if you never get this letter, well, you'll know I'm dead…"— На последних словах песни с его собственной щекискатилась прозрачная капля. — "Signed and sealed in blood, I'm yours for life, Stan…" —Последняя нота замерла в воздухе — дрожащая, почтиживая. Зал взорвался аплодисментами. Люди вскакивали с мест, кричали, свистели, бросали на сцену цветы — розы, лилии, орхидеи, которые украшали их столики. Кто-то плакал, не скрывая слез. Кто-то смеялся от восторга. Но Крис не слышал ничего. Он смотрел на Джереми, а Джереми смотрел на него. Смех Альберта — тихий, понимающий — вырвал Криса из оцепенения. — Вот это поворот, — протянул брат, крутя в пальцах бокал с виски. Лед в бокале давно растаял, и янтарная жидкость стала мутной, но Альберт, казалось, не замечал этого. — Так вот кто первым растопил ледяное сердце Дейла. Джереми Рейми. Пианист. Певец. И, судя по мыслям, которые я только что успел уловить, пока вы смотрели друг на друга, твоя… первая любовь? Первая и… Единственная? Крис резко повернулся к нему. Его лицо — только что такое открытое, почти беззащитное — снова стало маской. Но глаза… глаза выдавали его. — Ты читал его мысли?! — Он смотрел на тебя так, что читать не пришлось, — Альберт пожал плечами и отставил бокал в сторону. — Но да, я прочитал. Не специально — его эмоции были такими громкими, такими яркими, что я не смог бы их не услышать, даже если бы захотел. И знаешь, Крис, я удивлен. Я думал,  что ты не способен на… Такие сильные чувства. А ты, оказывается, романтик. Да еще какой! — Прекрати, — прошипел Крис, чувствуя, как лицо заливается краской — не от смущения, от ярости, пополам со стыдом. — И больше никогда не читай мысли моих друзей. Или… тех, кто мне дорог. Это личное. Это не твое дело. — Друзей? — Альберт поднял бровь, и в его голосе прозвучала легкая насмешка, но не злая — скорее, удивленная. — Крис, я не знал, что у тебя есть друзья. Ты всегда держал всех на расстоянии — так далеко, что даже я старался соблюдать дистанцию. Кристиан хотел возразить, но не смог. Альберт был прав. Он всегда держал всех на расстоянии. Всегда боялся подпустить кого-то слишком близко — вдруг они увидят, кто он на самом деле? Вдруг узнают, что он — чудовище? А Джереми… Джереми оказался исключением. — Я отойду на минуту, — сказал Крис, вставая из-за стола так резко, что стул отъехал назад и ударился о стоящий за ним столик. Гости за соседним столиком вздрогнули и обернулись, но Крис не извинился. Он не мог сейчас думать о приличиях. — Конечно, иди, — Альберт кивнул, и в его темных глазах зажглось что-то, похожее на одобрение. — Мы еще поговорим. О твоем… таланте. И о том, как мы можем помочь друг другу. Я обещал решить вопрос с твоей «проблемой», и я его решу. Дай мне время. Крис не ответил. Он уже шел к сцене — туда, где за кулисами, должно быть, скрылся Джереми. Шел через зал, расталкивая аплодирующих гостей, не замечая их возмущенных взглядов и шепота за спиной. Он видел только дверь — служебный вход, ведущий за кулисы, — и думал только об одном: успеет ли.   За кулисами пахло пылью, старыми декорациями и волнением. Воздух здесь был тяжелым — пропитанным потом, краской и чем-то еще, неуловимым, что бывает только в театральных помещениях: ожиданием, трепетом, запахом настоящей магии. Где-то над головой гудели механизмы, поднимающие и опускающие занавес, а в углу валялась забытая кем-то пара сценических туфель. Джереми стоял у стены, прижав ладонь к груди — туда, где бешено колотилось сердце. Его дыхание было неровным — не от пения, а от чего-то другого. От осознания. От встречи. От того, что годы разлуки вдруг превратились в секунды. — Джереми, — тихо позвал Крис. Парень вздрогнул и поднял голову. Его светло-серые глаза с золотистыми искорками расширились. На его лице отразилась целая буря эмоций: удивление, смятение, радость, боль — все вместе, смешанное в один яркий, почти болезненный коктейль. — Кристиан, — выдохнул он, и в его голосе звучало столько чувств, что у Криса перехватило дыхание. — Ты… ты здесь. Ты настоящий? Не призрак? Не галлюцинация? — Настоящий, — Крис сделал шаг вперед, не зная, что еще сказать. Все слова, которые он готовил годами — в бессонные ночи, в минуты отчаяния, в моменты, когда боль становилась невыносимой, — вдруг исчезли, растворились, оставив только пустоту и оглушительное эхо. — Я здесь. Я… тебя нашел. Джереми не ждал. Он не умел ждать — всегда был порывистым, эмоциональным, живым. Он сам шагнул навстречу и обнял Криса — крепко, отчаянно, как тонут и хватаются за последнюю соломинку, как умирают от жажды и находят источник воды. Крис почувствовал жар его тела — живое, настоящее, невыдуманное. Чувствовал запах — что-то сладкое, с нотками корицы и мускуса, и еще чего-то, что всегда ассоциировалось у него с домом. Не с тем домом, где жили Дейлы, а с другим — выдуманным, невозможным, где царили любовь, тепло и уют. — Я так рад тебя видеть, — прошептал Джереми в плечо Крису. Его голос дрожал — то ли от слез, то ли от смеха, то ли от всего сразу. — Так рад. Ты не представляешь, Кристиан. Ты даже не представляешь. Крис замер на секунду, не зная, что делать. Он не привык к объятиям. Не привык к теплу. Не привык к тому, чтобы кто-то — кроме матери, в те редкие минуты, когда она не играла роль, а была просто… мамой, — прикасался к нему без цели, без расчета, без желания что-то получить взамен. А потом его руки сами поднялись и обвили спину Джереми. Он чувствовал, как под пальцами — сквозь тонкую ткань белого пиджака — бьется чужое сердце. Быстро, неровно, как у испуганной птицы. И впервые за долгие, долгие годы — с того самого вечера их первой встречи — Кристиан Дейл не хотел отпускать. Не мог. Не смел. — Я думал, ты сбежал от меня, — сказал Крис, и голос его дрогнул — впервые за много лет. — Думал, что ты… испугался. Узнал, кто я. Что я… чудовище. Джереми отстранился, но не отпустил. Его ладони легли на щеки Криса — теплые, мягкие, такие нежные, что у Криса защипало в глазах. Большие пальцы провели по влажным дорожкам, оставленным слезами, и Крис не отшатнулся. Не спрятался за маской безразличия. Позволил. — Чудовище? — переспросил Джереми, и в его глазах зажглась боль — острая, настоящая, обжигающая. — Сбежал? Кристиан, ты самый светлый человек, которого я знал. Самый добрый. Самый… настоящий. Ты прячешься за этой стеной, за этим льдом, за этим «я в порядке», но я всегда видел тебя насквозь. Настоящего. Того, кто беззлобно и звонко смеялся, когда я фальшивил на фортепиано. Того, кто держал меня за руку, когда мне было страшно. Того, кто… кто плакал, когда я сказал, что люблю его, потому что не верил, что такое возможно. Он замолчал, смаргивая слезы. — Я никогда бы не сбежал от тебя, Кристиан. Никогда. Даже если бы узнал, что ты… что ты убийца. Что ты — сам дьявол во плоти. Потому что я знаю твое сердце. И оно — не чудовищное. Оно — самое человеческое, из всех что я видел. — Тогда почему? — вырвалось у Криса. — Почему ты уехал? Почему не отвечал на звонки? Почему… почему ты оставил меня одного? Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что Джереми смотрел на него с такой мукой, что Крис вдруг понял — он не виноват. Ни в чем не виноват. Никогда не был виноват. — Твои родители, — тихо сказал Джереми, и его голос сел, превратившись в хрип. — Они… они сказали, что если я не уеду, они уничтожат мою семью. Разорят отца. Лишат мать работы. И… они сказали, что простая игрушка их сына не должна порочить семейную репутацию своей «друбой»… Крис отшатнулся, будто его ударили. Будто кто-то вырвал у него из-под ног землю, и он летел в пропасть, хватаясь за воздух. — Что? — прошептал он, и голос его был таким тихим, что Джереми пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Они сказали тебе это? Сказали, что я… что ты… — Я не знал, я… Испугался за свою семью и… — сказал Джереми, и его голос дрожал. — Я думал… я думал, что поступаю правильно… И если уеду без предупреждения, то рано или поздно стану тебе безразличен и все встанет на свои места… Что все наладится… Когда-нибудь… — Безразличен? — Крис рассмеялся — горько, надрывно, так, что эхо его смеха заметалось по пустому закулисью. — Джереми, ты единственный человек, который никогда не был и не будет мне небезразличен. Единственный, кто видел во мне не Дейла, не сына комиссаров, не… оружие. А просто… меня. Мальчишку, который боялся темноты и мечтал научиться играть в экси лучше всех в этой стране. Мальчишку, который плакал над грустными фильмами и ненавидел свою фамилию. Джереми, я… Он замолчал, потому что слова закончились. А может, их и не нужно было больше. Джереми смотрел на него — в светло-серые глаза с золотистыми искрами — и улыбался. Сквозь слезы. Сквозь боль. Сквозь годы разлуки. Альберт, появившийся из-за кулис, робко кашлянул. — Я не хочу прерывать вашу… трогательную встречу, но нам нужно поговорить. О том, что делать дальше. Крис повернулся к брату. В его глазах — обычно таких холодных, таких отстраненных — сейчас горел огонь. Не зеленый, вызванный адреналином и страхом. А живой, человеческий, долго спавший и наконец проснувшийся. — Что ты предлагаешь? — Я предлагаю навести свои порядки, — Альберт усмехнулся, и в его усмешке было что-то опасное —настоящее предвкушающее. — Поставить мерзавцев на место. Твоих родителей. Тех, кто посмел использовать тебя и ломать жизнь твоих близких. Тех, кто сделал из тебя вещь, а из него — козла отпущения. Крис покачал головой. — Ты знаешь, что я не могу. Я не могу ослушаться. Даже если захочу. Не могу использовать «свои таланты». — Крис старался говорить максимально завуалированно. Альберт шагнул ближе и положил руку на плечо брата — твердо, уверенно, как в детстве, когда Крис падал с велосипеда, и Альберт помогал ему подняться. — А я и не прошу тебя использовать твои таланты, — тихо сказал он. — Я прошу тебя позволить мне использовать свои. И, возможно, — он сделал паузу, и в его темных глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду, — найти способ снять с тебя твои ограничения. Разорвать цепи, которые они на тебя надели. Вернуть тебе то, что принадлежит тебе по праву. Крис смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты серьезно? — Я никогда не был серьезнее, — ответил Альберт, и в его голосе не было ни капли насмешки. — Я даю тебе слово, Кристиан. Слово Дейла. Мы решим этот вопрос. И тогда никто — ни родители, ни комитет, ни Рико Морияма — не посмеет тебя тронуть. Или тех, кто тебе дорог. Он бросил быстрый взгляд на Джереми, который стоял рядом, все еще держа Криса за руку, и усмехнулся — но на этот раз беззлобно, почти по-братски. — А теперь, если вы не против, я бы хотел вернуться за столик. У меня там остался недопитый виски и остывший ужин, который, надеюсь, еще не унесли. А вы… вы, наверное, хотите побыть одни. — он кротко поклонился —Не смею более вас задерживать. Альберт развернулся и вышел, оставив Криса и Джереми наедине с тишиной и невысказанными словами, которые теперь, наконец, могли быть произнесены. Кристиан посмотрел на Джереми, на его светло-серые глаза — такие родные, такие чужие, такие… свои, — на рыжие волосы с алыми кончиками, на легкую улыбку, которая появилась на его губах, и чувствовал, как внутри, в самой глубине, что-то меняется. Треснувшая стена, за которой он прятал свои чувства, рушилась окончательно — с грохотом, с пылью, с болью, с облегчением. — Я скучал по тебе, — тихо сказал он, и эти слова были самыми честными, которые он произнес за много лет. Может быть, за всю жизнь. — Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда слышал фортепиано. Каждый раз, когда видел рыжие волосы. Каждый раз, когда закрывал глаза. — Я тоже, — ответил Джереми. — Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда пел эту песню. Каждый раз, когда смотрел на зал и надеялся увидеть тебя. Он сжал руку Криса сильнее — так, что пальцы хрустнули, но Крис не отстранился. — Но теперь я тебя нашел. И я никуда не уйду. Обещаю. Клянусь. Чем хочешь. Крис хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он сделал то, чего не позволял себе годами — он улыбнулся. Не холодной, расчетливой улыбкой Дейла, отточенной на бесчисленных приемах. А настоящей, искренней, почти мальчишеской — той, что была у него в детстве, до гардеробной, до клятвы, до того, как его превратили в оружие. — Домой? — спросил Джереми, и в его глазах зажглись те самые золотистые искорки. — Домой, — ответил Крис. И они вышли из-за кулис — туда, где их ждали огни ночного города, музыка затихающего ресторана и новое начало, которое Кристиан Дейл, наконец, позволил себе принять. И пусть в данный момент сердце Дейла былозанято другим, этот вечер сейчас принадлежали одному единственному и неповторимому Джереми Рейми.