Образ

I Роман не помнил, когда в последний раз ел что-то, кроме хлеба. Он просто существовал между холстами и снами, которые было трудно отличить от реальности. В мастерской за это время стало тесно. Картины стояли везде, заполняя всю комнату. Роман перестал считать после одиннадцатой. От Него уже негде было скрыться. На мольберте стояла четырнадцатая картина – почти готовая. Это снова Он, и здесь снова чего-то не хватает. Звонок в дверь для Романа прозвучал как выстрел. Он вздрогнул, чуть не выронив кисть. Он никого не ждал. Телефон давно лежал под тряпками мертвым грузом. Кто это мог быть? Звонок повторился, в этот раз гораздо настойчивее. Роман пошел открывать. В голове было пусто, ноги не слушались – удивительно, как он не упал по пути. Он открыл дверь и замер. Лёшка. Лёшка увидел друга и не смог поверить своим глазам. Перед ним стоял не тот Роман, которого он знал. Тот Роман был опрятным, а дверь ему открыл какой-то небритый, изнурённый мужчина в одежде, пропахшей красками и потом. - Ты чего? – только и смог спросить Лёшка на выдохе. – Ты где пропадал? Я звонил раз сорок… Думал, вдруг случилось чего, переживал… И, видимо, не зря. Роман молчал. Смотрел в одну точку, словно сквозь него. А Лёшка нахмурился, вошел внутрь и замер. Картины заполнили всё. Десятки картин. И на каждой – одно лицо, незнакомое ему. Он сглотнул. - Это… это кто? – он медленно обернулся к другу, явно ожидая объяснений. – И ты всё это написал? За два месяца, что мы не виделись? Роман лишь кивнул. - И сколько их тут? - Тринадцать, - голос звучал хрипло, словно он забыл, как разговаривать. – Четырнадцатая на мольберте. Лёшка прошелся вдоль стен, вглядываясь в одинаковое лицо на разных холстах. Он даже не удивился тону голоса приятеля, видимо, после увиденного его будет уже очень сложно шокировать. Все портреты красивые. Но отчего-то на душе было неспокойно. Холодное какое-то лицо. Или это только так кажется? - Слушай, - Лёшка повернулся к другу. – Ты вообще ел сегодня? Может, не знаю, спал, хотя бы? Но Роман ответил коротким и привычным. - Работаю. - Я вижу, что работаешь, - тут же ответил Лёшка и, не выдержав, подошел ближе и взял друга за плечи. – Ром, посмотри на меня. Ты на себя в зеркало давно смотрел? Что происходит? – ему хотелось кричать, но он сдерживал себя, как мог. Роман молчал. – Ты понимаешь, что это ненормально? Это уже не творчество… Это… Он не договорил. Не нашел слов. Или испугался. - Ладно, - Лёшка отпустил друга и сам попытался успокоиться. – Я приду завтра, хорошо? Принесу еды и мы поговорим. Роман кивнул. Ему было всё равно. Либо он не расслышал. II Дверь захлопнулась. Роман стоял посреди комнаты и смотрел на тринадцать лиц. Слова и реакция друга застряли где-то в голове и никак не хотели уходить. «Это уже не творчество… Это…». Что «это»? Что он имел в виду? Он осмотрел все свои картины. Он писал их с огнем. С тем самым огнем, который он так долго ждал. Творчество – это когда ты не можешь остановиться и готов умереть за каждый мазок. Разве это не творчество? Он провел пальцем по ближайшему холсту – краска давно высохла, как и он сам. Высох, истончился, потерялся. - Он не понимает, - начал Роман, чуть громче, чем мог сейчас говорить, - Никто не понимает! Он встряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и подошел к четырнадцатой незаконченной картине, схватив кисть. Он сжал ее, попытался сделать мазок – промахнулся. Краска легла не туда, руки не слушаются. Впервые за долгое время. Роман отложил кисть, посмотрев на свои руки – дрожь усилилась. - Ну же… - умоляюще шептал он им, готовый разрыдаться. – Работай… Но тело не слушалось. Было уже поздно. Ночью он лежал в темноте и не мог уснуть. Глаза слипались, но стоило закрыть их хоть на секунду – мысли начинали метаться, ощущения становились больнее. Тринадцать лиц с ним в одной комнате, Лёшкино лицо и его слова, которые весь день звучали эхом в голове. Роман вставал, ходил по мастерской, снова ложился – сон не шел. Под утро он забылся и провалился в сон. К свету он уже привык. Только сегодня Образ стоял не в шаге от него, а вплотную. Его ледяное дыхание морозило кожу и пробуждало болезненный страх. Роман застыл с распахнутыми глазами. Хотелось узнать, спросить, но слова застревали в горле. Уголки Его губ мучительно медленно растянулись в усмешке. Именно в усмешке, а не улыбке. Язвительной, издевательской и едкой. Она была тонкая, едва заметная, но передавала всё это слишком явно. - Зачем ты приходишь? – спросил Роман, голос предательски дрогнул. Образ протянул руку и коснулся его груди там, где было сердце. Его пальцы словно впились в грудную клетку, а прикосновение было таким же враждебным, как усмешка или дыхание. Роман проснулся с криком. Он вскочил с постели, не помня себя, и зажег свет. Тринадцать пар глаз сверлили его взглядом. Он подошел к последней картине, той, что стояла на мольберте. Всмотрелся и оцепенел. С холста на него смотрела усмешка. Та самая холодная, черствая, чужая. Роман отшатнулся, а рука сама потянулась к груди, сжимая ткань рубашки. - Нет, - сказал он вслух, не веря самому себе. – Этого не может быть… Он вгляделся в мазки, пытаясь успокоить себя, убедить. Краска. Это просто краска. И он сам написал это, своей же рукой. - Я сам так написал, - повторил он свои мысли уже вслух. – Это я Его придумал. Его нет. Это просто сон. А это просто краски. Но сердце останавливалось, когда он смотрел на четырнадцатый портрет. Он смотрел и не мог пошевелиться, глаза слезились. И впервые за долгое время он не знал, хочет ли, чтобы Он пришел снова. Роман опустился на пол прямо там, где стоял – посреди мастерской, окруженный картинами с одним лицом. Последние казались испорченными и искаженными, а глядя на четырнадцатую он и вовсе не узнавал свою работу. За окном постепенно начало светать. Люди начинали свой день. В подъезде захлопали двери, с улицы доносился лай собак. А он сидел на полу и смотрел в одну точку опустевшим взглядом. Пусть он и сомневался – хочет ли снова увидеть Его во сне. Но он знал – картина будет дорисована и к ней скоро добавятся новые. Мысль, что Он больше не придет, не на шутку пугала, даже сильнее, чем Его холодящее дыхание. Потому что без Него – зачем это всё? Зачем эти картины и эти ночи? Роман прикрыл глаза, обреченно выдохнув, и прислонился затылком к ближайшей стене. И стал ждать. Когда он снова увидит свет сверху и Его. Даже если Он – уже не тот, кем был при первой встрече. Лишь бы пришел. Ведь он не мог просто взять и в один момент потерять тот огонь, который сжигал его изнутри и давал ему сил. Не мог потерять то, к чему он так привык. III Роман пытался встать – ноги подкашивались. Пытался взять кисть – она падала. Тело окончательно предало его и ему не оставалось ничего, кроме как смотреть на блики света на полу. Из ярких дневных они стали желтеть, клониться к закату. А он всё сидел. В дверь постучали, но он даже не шелохнулся. - Ром, это я, - голос Лёшки донесся из подъезда. – Открывай. В ответ лишь тишина. Он вошел сам – дверь всё ещё была не заперта. В руках он держал обещанный пакет с продуктами, который чуть не выпал из рук, стоило ему увидеть друга. Прошли всего сутки, но он изменился и это было заметно. - Ты чего? – тихо начал Лёшка, словно боясь спугнуть тишину. Он подошел ближе и присел рядом на корточки. – Что уже успело случиться? Ты… выглядишь ещё хуже, чем вчера. Слышишь меня? Роман едва слышно хмыкнул. Как будто ему есть дело до того, как он выглядит. - Слышу, - сказал он. Голос сел совсем, превратился в хрип. Лёшка вздохнул. - Держи, поешь, - он протянул ему пакет. Роман даже не взглянул в его сторону. – Посмотри на меня. Эти картины… Они тебя убивают! Как ты не понимаешь? Молчание. Лёшка говорил тихо, почти умоляюще, будто есть ещё надежда. Он хотел бы верить, что сможет помочь. - Ты раньше другим был… Помнишь? Мы сидели с тобой, чай пили… Ты портреты писал нормальные, красивые… А сейчас, - он обвел рукой мастерскую. – Это не творчество, Ром. Это… - Что? – вдруг резко перебил Роман, переводя свой пустой взгляд на друга. Лёшка вздрогнул. – Что ты понимаешь? Никто не понимает. Он есть и я буду писать его, пока могу. Я знаю. - Да кто «он»?! – Лёшка уже не пытался себя сдерживать, он кричал. – Этот? – он ткнул пальцем в ближайший холст, - Он выдуман тобой! Это просто картины, нельзя ради него себя убивать! От этих слов Роман дернулся, как от удара. - Не смей. - Ром… - Не смей! – он попытался встать на ноги, но они подкосились, и он снова осел на холодный пол. – Ты ничего не понимаешь! Ты не видел Его, ты не знаешь, какой Он! А теперь… Он уходит и смеется. Надо мной. Ты понимаешь? Лёшка молчал. Ему серьезно стало страшно. - Ладно, - он поднялся, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Я пойду. Роман посмотрел на него. Впервые за это время – осмысленно. - Уходишь? - Я приду завтра, - отозвался Лёшка, прекрасно осознавая, что скорее всего это не так. – Ты, пока, разбери пакет, поешь… Он постоял ещё минуту. Потом уверенно пошел к двери, но опущенный взгляд и руки в карманах его выдавали. Он вышел, дверь захлопнулась, а тишина снова обрушилась на мастерскую. Роман сидел неподвижно ещё очень долго. Слышал, как затихают шаги в подъезде, как хлопает дверь. Пакет с продуктами так и остался нетронутым. А потом он встал. И пусть ноги держали с трудом, а руки нервно тряслись – он подошел к мольберту. Через силу взял кисть, обмакнул ее в краску. Ему необходимо его закончить. Мазки давались легче, чем несколько дней назад, но внутри было пусто. Он писал и не чувствовал ничего, только холод. Закончив, он отступил и оценивающе посмотрел на свою работу. С холста смотрел Он, только чужой, холодный. Не тот, что раньше. Но Роман смотрел и не мог не улыбаться. Как он мог себя сдерживать, когда Он вместе с ним. В одной комнате, на холсте. Было уже неважно, как Он изображен, главное, что Он был. Роман решительно посмотрел на кисть и новый, чистый холст. Остановиться он не мог. Даже так.