Аяно рядом – двигай задом

Я медленно опустил её на стопку старых одеял в самом углу, не разрывая визуального контакта. Кей выдохнула моё имя как молитву, и в этом звуке было всё: и страсть, и конец её долгого ожидания, и начало чего-то, что навсегда изменит нас обоих. Я навис над ней, чувствуя жар, исходящий от её тела, и понял, что следующая секунда станет точкой невозврата. И впервые в жизни я не просто хотел пройти эту черту — я жаждал это сделать. Я медленно склонился к ней, но остановился в сантиметре от её губ. — Посмотри на меня, — потребовал я тихо, и её глаза, полные страха и желания, устремились в мои. — Всё, что сейчас будет… всё будет только между нами. Она едва заметно кивнула, и я наконец покрыл её губы своими, но уже не так яростно, а глубоко и властно, исследуя и подчиняя. Кей полностью растворилась в этом поцелуе, её тело изогнулось, отвечая на каждый мой жест. Мои руки медленно, с наслаждением, соскользнули с её талии ниже, исследуя изгибы её бёдер, и я чувствовал, как под моими пальцами вздрагивает её кожа. Её пальцы сжали воротник моей куртки, и она потянула меня вниз, требуя большего. Я с готовностью подчинился, но лишь на мгновение, чтобы отстраниться и начать медленно расстегивать пуговицы на её блузке. Каждая новая открытая полоска кожи была маленьким откровением, и я не отрывал от неё взгляда, видя, как она замирает под моими прикосновениями. — Киётака… — её голос был хриплым от волнения, и это имя, произнесенное именно так, с таким беззащитным подчинением, сводило меня с ума. Когда последняя пуговица уступила, я откинул ткань в стороны. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в стене, упал на её грудь, и я замер на мгновение, просто глядя на неё. Она была прекрасна. Не в той отточенной, холодной манере, к которой я привык в Белой Комнате, а по-настоящему, первозданно. — Ты дрожишь, — констатировал я, проведя пальцем по одному из них, и Кей резко вдохнула, её тело изогнулось дугой. — От тебя… — вырвалось у неё. Я улыбнулся, не в силах сдержать удовлетворение. Власть над её реакциями пьянила сильнее любого вина. Я наклонился и взял её грудь в рот, не теряя времени на прелюдию. Сразу уверенно, властно. Кей вскрикнула, но это был крик не боли, а чистого, незамутненного удовольствия. Я чувствовал, как пальцы её рук снова впиваются в мои плечи, как её спина выгибается, подставляя мне всё своё тело. Моя свободная рука скользнула ниже, к поясу её брюк. Я не спешил, давая ей время привыкнуть к мысли о том, что произойдет дальше. Я просто водил пальцами по коже у самой талии, и Кей начала двигаться подо мной, её бёдра совершали неосознанные, требовательные движения. Она была готова. Более чем готова. — Пожалуйста, Киётака… — её шёпот был почти неслышен, но я услышал каждое слово. — Пожалуйста. Эта мольба была последней каплей. Я оторвался от её груди и, глядя ей прямо в глаза, медленно расстегнул её брюки. Кей помогла мне, поднимая бёдра, и я стащил с неё одежду одним движением. Она осталась лежать передо мной в лунном свете, абсолютно беззащитная и абсолютно моя. Я отстраняюсь на мгновение, просто чтобы запомнить этот образ. Её разметавшиеся по одеялам тёмные волосы, приоткрытый в тихом стоне рот, блестящие от возбуждения глаза, и это тело, созданное для наслаждения. Я медленно снимаю свою куртку, затем рубашку, и когда моя кожа касается её, Кей резко выдыхает. Контраст между её жаром и моим, ещё остывшим на морозе, телом заставляет её содрогнуться. Я покрываю её поцелуями, начиная с шеи и опускаясь всё ниже. Я целую её ключицы, впиваюсь губами в чувствительную кожу между грудей, затем перевожу внимание на её живот. Кей тяжело дышит, её руки бродят по моей спине, ногти скользят по коже, оставляя едва заметные красные дорожки. Каждый её вдох, каждый шорох одежды, каждый тихий стон — всё это было музыкой, игравшей только для меня. Когда я добираюсь до самых уязвимых мест, её тело напрягается в предвкушении. Я не тороплюсь. Я хочу, чтобы она почувствовала каждое мгновение, каждое прикосновение. Я хочу, чтобы она забыла всё, кроме моего имени, кроме моего голоса, кроме моих рук. Я хочу, чтобы она стала продолжением меня, а я — её. Мои пальцы исследуют её, и Кей изгибается подо мной, её бёдра движутся в такт моим прикосновениям. Она уже не сдерживает свои стоны, они становятся громче, требовательнее. Я чувствую, как она близка к краю, и в этот момент я останавливаюсь. — Киётака? — её голос полон недоумения и фрустрации. — Почему… — Потому что я решаю, когда ты кончишь, — отвечаю я тихо, но твёрдо, и эта власть над ней заставляет её тело дрогнуть новой волной возбуждения. — Поняла? Она кивает, не в силах вымолвить ни слова. Я снова накрываю её губы своими, и этот поцелуй уже не просто властный, а почти жестокий. Я требую, и она отдаёт. Я забираю, и она даёт. Я подчиняю, и она подчиняется. Моя рука снова опускается ниже, но теперь я действую медленнее, почти ласково. Я чувствую, как она борется с собственным телом, пытаясь сдержать нахлынувшее на неё удовольствие. Я вижу, как сжимаются её кулаки, как она закусывает губу, чтобы не закричать. И это зрелище сводит меня с ума. Я не могу больше ждать. Я срываю с себя остатки одежды, и когда я наконец вхожу в неё, мы оба издаём долгий, сдавленный стон. Это не просто слияние тел. Это признание, которое мы не могли произнести вслух. Обещание, которое не могли дать. Я начинаю двигаться, медленно, размеренно, давая ей время привыкнуть ко мне, к моему ритму, к моей власти. Кей обнимает меня ногами, притягивая глубже, и в этот момент я понимаю, что я не просто хочу её. Я хочу быть с ней. Единственным. Её всем. — Киётака… — её голос — это мольба. — Киётака… Я отвечаю ей ускорением темпа. Каждый толчок — это утверждение моей власти, каждый стон — это подтверждение её подчинения. Я чувствую, как напряжение нарастает в ней, как её тело готовится к взрыву, и в этот момент я замедляюсь, снова доводя её до грани отчаяния. — Пожалуйста, Киётака… — её голос — это уже почти плач. — Пожалуйста, не останавливайся… — Скажи, что ты моя, — требую я, не прекращая мучительных движений. — Я твоя, — вырывается у неё одним выдохом. — Только твоя. И эти слова становятся пусковым крючком. Я больше не сдерживаюсь. Я врываюсь в неё с такой силой, что она кричит. Я вбиваюсь в неё так глубоко, как только могу, забывая обо всём на свете. Я вижу только её лицо, искажённое страстью, слышу только её стоны, чувствую только её тело, сжимающееся вокруг меня. Её пальцы впиваются в мою спину, её ногти царапают кожу, и эта боль только подстёгивает меня. Я чувствую, как она близка, и я хочу довести её до этого пика вместе с ней. — Киётака! — её крик — это не просто стон, это имя, зазвучавшее как молитва. И в этот момент я тоже достигаю своего предела. Мы кончаем одновременно, и этот взрыв ощущается так, будто мир вокруг нас просто перестал существовать. Мы лежим в тишине, тяжело дыша, и я чувствую, как её сердце колотится в унисон моему. Я не отхожу от неё, оставаясь внутри, наслаждаясь её теплом, её податливостью. Я смотрю на неё, на её лицо, ещё хранящее отпечатки страсти, и понимаю, что никогда не смогу отпустить её. Никогда. — Ты моя, — повторяю я тихо, констатируя факт. Она открывает глаза, и в них я вижу не просто покорность, а что-то гораздо большее. — Да, — отвечает она так же тихо. — Я твоя. И в этот момент я понимаю, что проиграл. Я, который всегда контролировал всё и всех, потерял контроль над самым главным — над собой. Но, глядя на неё, я понимаю, что это поражение — самая сладкая победа в моей жизни. Но на этом всё не заканчивается. Я хочу еще, прямо сейчас. Я жажду взять её снова, на этот раз грубее, подчинить её полностью. Я медленно выхожу из неё и разворачиваю её на живот. Быстро скатав край грубого войлочного одеяла, я подкладываю его ей под бедра, заставляя её попу подняться вверх. Кей не сопротивляется, она покорно следует каждому моему движению. Я смотрю на её изгиб, на её половые губы, ещё влажные от нашей недавней страсти, и снова вхожу в неё. На этот раз ещё глубже, ещё сильнее, каждым толчком вбиваясь в неё до самого основания. Кей кричит от удовольствия, её тело содрогается в конвульсиях. Я двигаюсь в ней быстро и властно, заставляя её выкрикивать моё имя, заставляя её чувствовать, что она принадлежит только мне. Я беру её за волосы и притягиваю к себе, заставляя её запрокинуть голову. Её глаза полны слёз, но это слёзы не от боли, а от невыносимого наслаждения. Я целую её, на этот раз нежно, и она отвечает мне с той же нежностью. Но этот момент затишья длится недолго. Я снова начинаю двигаться в ней, на этот раз ещё быстрее и ещё жёстче. Я чувствую, как напряжение нарастает в ней, как её тело готовится к новому взрыву, и в этот момент я ускоряюсь, доводя её до пика. — Киётака! — кричит она. — Киётака! Её крик — это музыка для моих ушей. Я продолжаю вбиваться в неё, не давая ей передохнуть. Я хочу, чтобы она кончала снова и снова, я хочу, чтобы она забыла всё, кроме меня. И она кончает, её тело дрожит в агонии удовольствия, её стоны становятся громче. Она умоляет меня остановиться, но эти мольбы только подстёгивают меня. Я продолжаю, забирая её страсть, её жизнь, её душу. Я хочу её полностью, и я вижу, что Кей в том же состоянии. Она сможет, она хочет еще, я это вижу по её телу. На мгновение я меняю ритм, делая его медленным, почти ласковым, давая ей прийти в себя. Но это затишье перед новой бурей. И эта буря обрушивается на неё с новой силой. Я снова начинаю двигаться в ней быстро и жёстко, я бьюсь об неё, я заставляю её кричать. И она кричит, она стонет, она умоляет, она извивается подо мной. Её тело — это инструмент, и я — виртуоз, играющий на нём. Заставляющий её звучать, петь, кричать от наслаждения. Я чувствую, как напряжение снова нарастает в ней, как её тело готовится к новому взрыву, и в этот момент я останавливаюсь в сантиметре от входа, снова доводя её до грани отчаяния. — Пожалуйста, Киётака… — её голос — это уже почти плач. — Пожалуйста, не останавливайся… — Скажи мне, чего ты жаждешь, — требую я, не прекращая медленных, мучительных движений. — Я хочу тебя, — вырывается у неё одним выдохом. — Я хочу, чтобы ты взял меня. Хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты заставил меня кончить. Этот шепот окончательно сносит все барьеры. Больше нет нужды в контроле. Я врываюсь в неё с такой силой, что она кричит. Я вбиваюсь в неё так глубоко, как только могу, забывая обо всём на свете. Я вижу только её спину, её изгибы, слышу только её стоны, чувствую только её тело, сжимающееся вокруг меня. Её пальцы судорожно впиваются в одеяло, ногти скользят по грубой ткани, и эта борьба с собственным наслаждением только подстёгивает меня. Я чувствую, как она близка, и я хочу довести её до этого пика вместе с собой. — Киётака! И в этот момент я снова тоже достигаю своего предела. На этот раз разрядка была сокрушительной, выбивающей весь воздух из легких, оставляя после себя лишь звон в ушах и пульсирующую пустоту. Мы кончаем одновременно, и этот взрыв ощущается так, будто мир вокруг нас просто перестал существовать. Мы лежим в тишине, тяжело дыша, и я чувствую, как её тело дрожит подо мной. Холод склада теперь казался враждебным. Лунный свет сменился грязными предрассветными сумерками. Я смотрел на Кей — она спала, уткнувшись носом в воротник моей куртки, которую я набросил на неё сверху. Её лицо в полумраке казалось безмятежным, но на бледной коже шеи, прямо над ключицей, уже начал наливаться багровый след. Улика, которую невозможно смыть. Я осторожно коснулся её плеча. — Кей. Пора. Она вздрогнула и открыла глаза. В первую секунду в них промелькнул испуг, но тут же сменился такой нежностью, что мне пришлось на мгновение отвести взгляд. — Уже? — прошептала она, пытаясь сесть. Её движения были скованными, а голос — совсем севшим. — У нас есть двадцать минут, чтобы ты дошла до своего блока, и еще десять — чтобы я проверил периметр. Если Нагумо или учителя увидят нас вместе сейчас, весь мой вчерашний триумф в столовой превратится в повод для твоего исключения. Я помог ей застегнуть блузку. Пальцы всё еще помнили жар её тела, но разум уже включил режим «холодного процессора». — Твой шарф, — я протянул ей серую ткань. — Намотай его так высоко, как только сможешь. У тебя там... след. Кей коснулась шеи и густо покраснела. — Это ты виноват... — Я знаю. И я не жалею. Но сейчас — в душ и приведи себя в порядок. Твой взгляд слишком много говорит, Кей. Надень маску «сломленной Каруизавы» хотя бы на пару часов. Сможешь? Она кивнула, затягивая шарф. Мы выскользнули из склада по отдельности. Я дождался, пока её тень растворится в тумане между жилыми корпусами, и только тогда двинулся к своему входу. В коридоре было тихо, пахло хлоркой и пылью. Я зашел в комнату 204. Тихий храп Ишизаки и мерное сопение Юкимуры должны были успокоить, но интуиция орала об опасности. Я подошел к своей кровати, и в этот момент из темноты угла донесся негромкий щелчок зажигалки. Огонек на секунду выхватил лицо Коэндзи. Он сидел на подоконнике, глядя в окно на занимающийся рассвет. — Прекрасная ночь для дежурства, не так ли, Киётака-бой? — его голос был бодрым, будто он и не ложился. — Знаешь, я всегда ценил в людях выносливость. Но судя по тому, как от тебя сейчас пахнет... женским отчаянием и триумфом, ты превзошел даже мои ожидания. Я не оборачиваясь начал стягивать ботинки. — Тебе не спится, Коэндзи? Или ты решил сменить амплуа и поработать ночным сторожем? — О нет, я просто любовался отражением своей красоты в стекле и случайно заметил, как две тени разошлись у склада, — он спрыгнул на пол и подошел ко мне вплотную. В темноте его глаза блестели. — Не волнуйся, мне плевать на твои интрижки. Но Хашимото... Хашимото не я. Он проснулся полчаса назад. И он очень расстроился, не найдя тебя на южном посту. Я замер, застегивая пуговицу чистой рубашки. — Вот как. — Он сейчас в общей зоне, пьет кофе и ждет утреннего построения с видом человека, который нашел выигрышный лотерейный билет. Советую тебе придумать очень убедительную сказку о том, почему твой пост пустовал последние три часа. Я наконец повернулся к нему. — Сказки — это для детей, Коэндзи. Я предпочитаю документалистику. Через сорок минут протрубил общий сбор. На плацу, в свете утренних прожекторов, Нагумо выглядел как кот, поймавший канарейку. Он стоял рядом с Чабаширой-сенсей и о чем-то вкрадчиво ей шептал, указывая в сторону нашей группы. Хашимото стоял в ряду, скрестив руки на груди. Как только я встал на свое место, он обернулся и одарил меня улыбкой, от которой веяло приговором. — Аянокоджи-кун, — голос Чабаширы разрезал морозный воздух. — Выйди из строя. Столовая притихла. Все взгляды — Сакаянаги, Рьюэна, Хорикиты — сошлись на мне. Кей стояла в десяти метрах, и я чувствовал, как её буквально трясет от напряжения. — Слушаю, сенсей, — я вышел вперед, сохраняя идеальное спокойствие. — Вице-президент Нагумо утверждает, что во время своего ночного обхода он не обнаружил тебя на посту. Более того, группа Хашимото подтверждает, что южный сектор был пуст с двух до пяти утра. У тебя есть объяснение, или нам сразу переходить к обсуждению твоего дисциплинарного взыскания? Нагумо сделал шаг вперед, его глаза сияли превосходством. — Да ладно тебе, Саэ-сан. Может, парень просто заблудился в трех соснах? Или нашел себе занятие поинтереснее, чем охрана периметра? Я посмотрел на Нагумо, затем на Хашимото. Я раскрыл ладонь. На ней лежал небольшой металлический значок — герб школы, который обычно крепится к воротнику формы. Хашимото инстинктивно коснулся своего горла, и его глаза расширились. — Вице-президент, сенсей, — мой голос был ровным, почти скучающим. — Если вы не нашли меня на посту, значит, вы искали не там. Я действительно покидал южный сектор, но только потому, что преследовал нарушителя. Около трех часов ночи я заметил движение у западного склона. Преследовал его до самых скал, но нарушитель скрылся, оставив в ветвях ели вот это. Я протянул значок Чабашире. Хашимото побледнел. Он знал, что его значок на месте, но я держал в руках абсолютно такой же. (Конечно, я снял его со своей запасной формы еще вечером). — Хашимото-кун, — я слегка повернул голову к нему, — мне показалось, или в три часа ночи ты тоже «гулял» в районе западного склона? Странно, что ты не заметил меня, ведь я стоял в пяти метрах, когда ты... скажем так, неловко зацепился за ветку. Пока Хашимото пытался сообразить, как оправдаться, я достал рацию. — Что касается «отсутствия голоса в эфире», Нагумо-сенпай, — я нажал кнопку воспроизведения записи. Из динамика послышался мой голос, перемежающийся треском помех: «Южный пост, всё чисто. Вижу движение на 11 часов, ухожу на проверку». Следом шел ответный хрип, который можно было принять за подтверждение дежурного. На самом деле, это была нарезка из моих вчерашних докладов, которую я смонтировал на телефоне и пустил через рацию, используя акустический резонанс склада. В условиях ночного тумана и плохой связи никто не смог бы доказать подделку. — Если дежурный у пульта проспал мой доклад, это вопрос к дисциплине вашей команды, а не к моей, — отрезал я. Я сделал шаг к Нагумо, сокращая дистанцию до критической. В моих глазах не было ни капли страха — только та самая хищная уверенность, которую Кей видела ночью. — И последнее. Вы говорите, что искали меня. Но почему тогда вы не заметили подозрительную активность у женского корпуса? Пока я ловил «призраков» на склоне, кто-то пытался вскрыть замок черного входа. Я уверен, что это был кто-то из ваших приближенных, Нагумо-сенпай. Хотели устроить «сюрприз» девушкам из Класса B? По рядам учеников прошел гул. Девушки начали переглядываться, в глазах Ибуки вспыхнула ярость. Нагумо, который еще минуту назад был охотником, внезапно оказался в положении оправдывающегося. — Что за бред ты несешь, Аянокоджи... — выдавил Нагумо, но его голос уже не был таким твердым. — Бред — это обвинять лучшего ученика Класса C в прогуле, когда у вас под носом творится беспредел, — я посмотрел на Чабаширу. — Сенсей, я требую проверки значков у всей группы Хашимото. И, думаю, стоит проверить логи раций за последние три часа. Уверен, мы найдем много интересного. Чабашира-сенсей посмотрела на значок в своих руках, затем на побледневшего Хашимото, и наконец — на меня. В её взгляде на мгновение промелькнуло нечто похожее на гордость, смешанную с ужасом. — Нагумо-кун, — холодно произнесла она. — Кажется, ваше «расследование» требует более детального изучения. А пока — всем разойтись на завтрак. Аянокоджи, Хашимото — после еды зайдите в кабинет учителей. Я вернулся в строй под гробовое молчание. Когда я проходил мимо Кей, она едва заметно выдохнула. Опасность миновала, но я знал — это была лишь прелюдия. Хашимото догнал меня у входа в столовую и схватил за локоть. Его рука дрожала. — Ты... ты дьявол, Киётака. Как ты это сделал? Откуда у тебя мой значок?! Я стряхнул его руку и посмотрел на него сверху вниз. — Твой значок у тебя на воротнике, Масаёси. А тот, что у сенсея... скажем так, это плата за твоё чрезмерное любопытство. В следующий раз, когда захочешь поиграть в детектива, убедись, что ты сам не оставил следов. Я оставил Хашимото стоять у дверей столовой — бледного, дезориентированного и окончательно раздавленного этой шахматной вилкой. Его страх был почти осязаемым, и это было именно то послевкусие, которое мне требовалось. Я вошел в зал и сел за свой стол. Передо мной стоял обычный поднос: каша, кусок хлеба и стакан дешевого чая. На первый взгляд — ничего не изменилось. Я всё тот же тихий ученик Класса C. Но когда я поднял взгляд и встретился глазами с Сакаянаги, сидевшей в другом конце зала, она едва заметно склонила голову в знак признания. Она поняла. Все они поняли. Я сделал глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по телу, вытесняя ночной холод гор. Где-то в глубине зала Кей, окруженная подругами, старательно делала вид, что увлечена разговором, но я видел, как она на секунду коснулась своего шарфа. Игра в «тишину» официально закончилась. Теперь, когда Нагумо был ранен в самое самолюбие, а Кей стала моей не только по контракту, но и по крови, правила этого лагеря начали писаться заново. Моей рукой. Я отставил пустой стакан и поднялся. Впереди был целый день испытаний, но я знал — самое сложное и самое сладкое испытание этой ночи я уже прошел.