Аяно рядом – двигай задом

人間は人間にとって、人間だ

Человек человеку Человек

馬鹿者

«Ослы»

хы хы хы хы хы хы

***

Голос диктора в моей голове, который обычно зачитывает пафосные цитаты Ницше, сегодня явно взял отгул, сменившись каким-то невнятным хрипом. Я смотрел на листок, приколотый к двери нашей комнаты. Это был наш официальный распорядок дня, составленный Канзаки в порыве лидерского маразма, или Ишизаки под действием несвежего кефира — я не уточнял. — Внимание, наш распорядок дня, — произнес я в пустоту комнаты, чувствуя, как последние капли здравого смысла покидают этот корпус. Во-первых, мы чистим говно, блять. Физический труд облагораживает, но, судя по запаху, нас решили облагородить до состояния святых мучеников. Во-вторых, мы сидим и не рыпаемся. Стратегия «камня» всегда была моей любимой, но тут она возведена в абсолют. Банан (он же Альберт) попытался было рыпнуться — видимо, розовый пуховик слишком сильно сдавил ему чувство прекрасного — но тут же получил пизды и вернулся в исходное состояние покоя. Ну и дальше всё по классике, как в худших кошмарах физрука: Прескочат, Анжимани, Бегит.

***

Тренировочный блок закончился раньше положенного, и я, честно выполнив норму по «бегиту», решил, что на сегодня с меня хватит социальной активности. Но покой в этом лагере — понятие иллюзорное. Выйдя на улицу, я заметил знакомую группу лиц. Сакаянаги, как обычно, передвигалась со своей величественной неторопливостью, опираясь на трость, а вокруг неё ошивались Ямаучи и Ике, чья координация движений всегда напоминала мне сломанный циркуль. Внезапное потепление явно не пошло на пользу мыслительным процессам Ике и Ямаучи — кажется, их мозги окончательно расплавились под горным солнцем. Они лениво брели по подсохшей дорожке, изнывая от непривычного тепла. Ике размахивал руками, рискуя заехать кому-нибудь в глаз в порыве своего сомнительного красноречия, а Ямаучи периодически спотыкался на абсолютно ровном месте. Это лишний раз подтверждало мой тезис о том, что его вестибулярный аппарат был настроен в Белой Комнате исключительно для демонстрации того, как не должен функционировать человек. Я шел чуть поодаль, стараясь не сливаться с этим торжеством идиотизма. — Мы с тобой прямо как два голодных волка, — гордо заявил Ямаучи, вытирая пот со лба и пытаясь придать лицу выражение опасного хищника. — А нас что? Ноги кормят! Ике понимающе кивнул, видимо, уже представляя, как эти «волки» добираются до ближайшего автомата с газировкой. Харуки так воодушевился собственной метафорой, что решил закрепить успех широким, по-настоящему «волчьим» жестом. Как раз в этот момент мимо них, по-королевски игнорируя присутствие «хищников», проходила Сакаянаги. Стук её трости о сухую землю был единственным ритмичным звуком в этом хаосе. Ямаучи, договаривая свою фразу про ноги, сделал резкий, абсолютно неконтролируемый замах рукой. Его локоть по широкой дуге встретился с плечом Сакаянаги. На секунду воцарилась тишина. Трость со звонким стуком отлетела в сторону. Сакаянаги, лишенная своей единственной опоры, покачнулась. Её хрупкая фигура не могла противостоять инерции Ямаучи, и она начала медленно заваливаться назад . Глухой звук падения. Лидер Класса А оказалась на земле. Её берет съехал набок, а полы пальто испачкались в дорожной пыли. — А-а? — он выдавил из себя этот звук, больше похожий на блеяние. — Эх, Сакаянаги, нога споткнется, а голове достается! — ... — Арису не спешила подниматься. Она поправила берет, который съехал ей почти на глаза, и только после этого медленно подняла голову. Её взгляд не был гневным. Напротив, в её глазах плясало то самое ехидство, от которого у людей с более развитым интеллектом обычно начинали потеть ладони. Она смотрела на Ямаучи снизу вверх, но при этом казалось, что это он валяется у её ног в грязи. Это был взгляд хищника, который только что обнаружил, что его еда сама прыгнула ему в пасть, да ещё и приправила себя солью. — Ты это, на своих троих тут постой, а я за льдом сбегаю! — он выпалил это с таким энтузиазмом, будто предлагал ей не лед, а ключи от Белой Комнаты. — Одна нога тут, другая там! Ямаучи скрылся за поворотом с грацией убегающего страуса, оставив после себя лишь облако пыли и звенящую тишину. Ике, осознав, что остался один на один с лидером Класса А, начал медленно, боком, уходить в сторону кустов, имитируя движения краба-отшельника. Я вздохнул. Игнорировать Сакаянаги дальше было бы слишком подозрительно, а помогать — слишком энергозатратно. Но график «анжиманий» от Ишизаки явно убил во мне остатки сострадания к самому себе, поэтому я сделал шаг вперед. Я подошел и молча поднял трость, застрявшую между камней. Она была удивительно легкой, но сделанной из очень прочного материала — как и её хозяйка. Подойдя к сидящей в пыли Арису, я не стал сразу протягивать ей руку. Вместо этого я присел на корточки рядом, сохраняя ту самую дистанцию, которая отделяет «помощь» от «соучастия». — Твой «волк» явно перепутал метафоры с реальностью, — произнес я, глядя не на неё, а на её испачканные колени. — Судя по его скорости, лед он принесет либо завтра, либо уже в виде талой воды. Я протянул руку и аккуратно взял её за локоть. Моей задачей было просто придать ей устойчивости, пока она будет опираться на трость. — Аянокоджи-кун, ты всегда так вовремя появляешься, когда я нахожусь в... затруднительном положении, — Сакаянаги оперлась на мою руку. Её ладонь была ледяной, несмотря на теплую погоду. — Тебе не кажется, что это судьба? — Я думаю, тебя просто контузило от падения, — ответил я, помогая ей подняться. Мой голос звучал максимально буднично, но в голове прокрутилась фраза Ямаучи: «одна нога тут, другая там». И тут произошло то, чего не ожидал даже я сам. Хоть я и понял что у меня проявляються эмоции, но... моя привычная маска безразличия дала трещину. Абсурдность ситуации — лидер Класса А, сидящая в пыли, Ямаучи, убегающий за льдом с криком про ноги, и в целом вся эта ситуация — всё это вдруг показалось мне неимоверно смешным. Я коротко выдохнул носом, пытаясь сдержаться, но не смог. Сначала это был тихий, хриплый смешок, который быстро перерос в полноценный, хотя и негромкий, смех. Я смеялся над Ямаучи, над Сакаянаги, над самим собой, стоящим на коленях в грязи. Сакаянаги замерла на полпути вверх. Её глаза расширились, и на мгновение её лицо потеряло всякий контроль. Она смотрела на меня так, будто я только что превратился в розового слона и начал танцевать чечетку. Лидер Класса А, не знающая, что сказать — это зрелище стоило десяти исключений Ямаучи. Она медленно выпрямилась, не сводя с меня ошарашенного взгляда. — Аяно... коджи? — её голос прозвучал сдавленно, почти с испугом. Я вытер слезу, выступившую на уголке глаза, и попытался вернуть лицу серьезность. — Прости, — сказал я, всё еще улыбаясь. — Но это «одна нога тут, другая там» в сочетании с твоим падением... Это слишком. Сакаянаги смотрела на меня еще пару секунд, а затем, видимо, осознав, насколько нелепо выглядит её собственное удивление, тоже не выдержала. Её ехидная улыбка сменилась искренним, звонким смехом. Она опёрлась на трость, сотрясаясь в беззвучном хохоте. — Контузило, говоришь? — выдохнула она сквозь смех. — Кажется, Аянокоджи-кун, контузило нас обоих. Мы стояли посреди дороги и смеялись, как два идиота, которые только что сбежали из психушки. Это было так неправильно, но так чертовски весело. Наконец, Сакаянаги успокоилась и отряхнула пальто, поправляя берет. Её взгляд был всё еще веселым, но в нем уже читалась привычная расчетливость. — Ладно, бывай, Аянокоджи-кун. Было... освежающе. Всё равно этого льда мы не дождемся. Ике к тому времени, как вернется наш «хищник», уже, наверное, успеет эволюционировать в человека разумного. Она кивнула мне и пошла в сторону корпуса, стуча тростью, но теперь этот звук казался более легким и даже ритмичным. Я посмотрел ей вслед, всё еще ощущая остатки веселья. Что ж, может быть, потепление действительно плавит мозги. Но, по крайней мере, теперь я знал, что умею смеяться. Даже если для этого нужно, чтобы кто-то другой упал в грязь.

***

Ночной корпус школы напоминал декорации к триллеру. Синий лунный свет, пробивающийся сквозь высокие окна, ложился на пол ровными холодными прямоугольниками. Я шел к своей комнате, стараясь не шуметь, но тишина здесь была настолько плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Впереди, прямо по курсу, у окна застыла темная фигура. Даже со спины в этом человеке угадывалась такая концентрация власти и дисциплины, что воздух вокруг него казался на пару градусов холоднее. Это был Манабу Хорикита. Я остановился в паре метров, не доходя до границы тени, которую он отбрасывал. Внутри меня снова зашевелилось то странное, непривычное веселье. После падения Сакаянаги и «волчьих» цитат Ямаучи, серьезность бывшего президента студсовета казалась мне чем-то запредельно комичным. — Здаров, когда 50 очков вернешь? — произнес он с таким каменным лицом, будто речь шла не о моих средних баллах, а о государственном долге, который я лично у него прикарманил. Напряжение в воздухе стало таким густым, что его можно было мазать на хлеб вместо масла. Я едва сдержал смешок, представляя, как Манабу по ночам пересчитывает мои «полтинники» в классном журнале. — А может быть лучше Сузуне пропихнем? — предложил я, стараясь придать голосу деловой тон, но ехидная искорка в глазах выдавала меня с потрохами. Манабу замер. В его голове явно произошел короткий сбой в системе распознавания образов. Он посмотрел на меня, потом куда-то в сторону пустой стены, словно ища там поддержку, и выдал максимально двусмысленный панч: — Давай, с двух сторон? — его голос оставался всё таким же сухим и властным, что делало фразу в десять раз абсурднее. Казалось, пафос Хорикиты-старшего сейчас просто схлопнется внутрь себя от этой сюрреалистичной беседы. Тут я уже не выдержал. Короткий смешок вырвался наружу, нарушая всё ночное безмолвие. — Пхах, нет, в смысле в учсовет её, — пояснил я, вытирая воображаемую слезу. Мой эмоциональный фон явно пробил дно Белой Комнаты и вышел на орбиту. Манабу на секунду зажмурился, поправляя очки и возвращая себе маску великого лидера, хотя по его ауре было видно — он сам уже на грани того, чтобы спросить, что я курил перед встречей. — Амэм, ну да, разумеется, — выдохнул он, стараясь сделать вид, что именно это он и имел в виду с самого начала. И тут из густой тени за колонной, как чертик из табакерки, вынырнул Икуто Кирияма. Вид у него был такой, будто он только что посмотрел худшую комедию в своей жизни и теперь обязан написать на неё рецензию. — А я как раз прослежу за тем, как вы будете её пропихивать, — подал голос Кирияма, скрестив руки на груди. Его лицо выражало смесь глубокого разочарования в человечестве и искреннего интереса к тому, во что превратится этот цирк с участием сестры Хорикиты.