Малфой, похоже, мы в Широкой Щели

— На улице?! — Драко опешил. Его глаза расширились до эльфийских размеров. Он пережил сатанинскую секту, кровавое жертвоприношение, погоню, ранение Гермионы — и теперь это. Туалет на улице. В русской деревне. Ночью. Там, где в темноте могут скрываться бабки-людоедки, ожившие трупы жертвенных козлят и сам Владыка Кир в окровавленном спортивном костюме. — А ты шо думал, Горыныч? Ишь, тетя Мотя нашлася, — Эсения Златозаровна уперла руки в боки. — Эт деревня. Тута у всех так же. Не хошь — терпи. Хошь — могу еще ведро в углу предложить. — Салазар, — вздохнул Драко, сглотнув. Аристократический организм требовал свое, и с этим невозможно было спорить даже перед лицом потенциальной опасности. Природа не спрашивала, есть ли поблизости пятизвездочный отель с биде и подогревом пола. Он закутался потеплее в тигра и собирался уже было выходить на улицу. — Куды в пледе намылился? Снимай давай! Пледу лет больше, чем те, Горыныч. Раритет, ёлы-палы. Драко машинально остановился, едва слышно цокнул и аккуратно сложил плед, положив на кресло. Он уже начал привыкать, что в этом доме командует бабулька, и спорить с ней бесполезно. — Иди уже, Горыныч, — махнула рукой Эсения Златозаровна. — Не ссы, тама не страшно. — Я и не… — начал было Драко, но осекся, поняв двусмысленность фразы. Щеки его предательски вспыхнули. Гера за его спиной кинула устрашительный взгляд на милую и добрую бабушку. Он вышел на крыльцо. Ночь встретила его сыростью, холодом и полной, абсолютной, космической темнотой. Звезды, которые еще недавно казались такими красивыми, сейчас лишь подчеркивали, что фонарей здесь нет и никогда не было. — Мерлин, — прошептал Драко, делая первый шаг в неизвестность. Трава под ногами оказалась мокрой настолько, будто ее только что из реки вынули. Штанины мгновенно промокли, холод противно пополз по ногам. Драко шел, вытянув руки вперед, как слепой, и каждые несколько шагов натыкался на препятствия. Сначала ведро с сорняками — он врезался в него коленом и едва не опрокинул, выругавшись сквозь зубы по-английски и по-русски. Потом лопата — на нее он наступил, лопата подскочила и со звоном ударила его по голени. Драко подавил крик, вспомнив, что где-то там, в темноте, могут быть враги. — Чертова деревня, — прошипел он, потирая ушибленную ногу. — Чертов туалет. Чертовы сатанисты. Лейка оказалась финальным аккордом — он запнулся о нее, чудом удержав равновесие, но вода выплеснулась прямо ему в ботинки. Теперь хлюпало при каждом шаге. И, наконец, после всех препятствий, Драко увидел заветную деревянную дверь с вырезанным на ней сердечком. Сердечко было кривым, и в темноте напоминало скорее перевернутую пентаграмму. Драко замер, борясь с желанием развернуться и бежать обратно в дом. — Ты справишься, — сказал он себе шепотом. — Ты пережил сатанистов. Ты переживешь и это. Он толкнул дверь. Внутри было еще темнее, чем снаружи. Абсолютный, непроглядный мрак. Драко пошарил рукой по стене в поисках выключателя — бесполезно. Электричества тут явно не было. Зато был запах. Запах был такой, что у Драко защипало в носу, а глаза начали слезиться. Пахло, сами знаете, чем — тем самым, чем пахнут деревенские туалеты по всему миру. Внизу слышалось подозрительное жужжание. Мухи. Много мух. Они летали, сами понимаете, над чем — над темной дырой в деревянном сиденье, которая в этом мраке казалась порталом в преисподнюю. Драко стоял в дверях, борясь с собой. Природа требовала свое, но каждая клетка его аристократического тела вопила об обратном. — Ты Малфой, — прошептал он. — Ты чистокровный волшебник. Ты переживешь все. Он сделал шаг внутрь. Доска под ногой жалобно скрипнула. — Даже это. Ещё шаг. Мухи зажужжали громче, явно недовольные вторжением в их владения. — Я не боюсь, — соврал он сам себе. В этот момент что-то коснулось его ноги. Что-то мягкое и теплое. Драко заорал так, что, наверное, разбудил всю Широкую Щель. Он подпрыгнул, ударился головой о низкий потолок, снова заорал и вылетел из туалета быстрее, чем аппарация позволила бы. — Твою мать! — орал он, выбегая в темноту. — Там монстр! Оно меня трогало! Из-за двери туалета раздалось обиженное «мяу». Пельмень вышел на свет звезд, сел и принялся умываться, всем своим видом показывая, что этот человек — идиот, а он, кот, всего лишь хотел проверить, что делает странный гость в его владениях. Драко, тяжело дыша, прислонился к забору. Штаны промокли окончательно, ботинки хлюпали, сердце колотилось где-то в горле. — Кот, — выдохнул он. — Это просто кот. Пельмень фыркнул и отвернулся, явно оскорбленный. В доме Гера и Эсения уже покатывались со смеху, наблюдая в окно за этим представлением. — Горыныч-то нашенский, — кряхтела старушка, вытирая слезы. — Пельменя испугался! Драко глубоко вздохнул, набрался смелости и снова направился к деревянному домику с сердечком. В голове стучала одна мысль: «Я Драко Малфой. Я не отступлю. Я не проиграю битву с собственным мочевым пузырем». Пельмень проводил его презрительным взглядом, но на этот раз не тронулся с места. Просто дернул ухом. Это означало «прощаю». Утро началось для Драко не самым лучшим образом. Во-первых, он так и заснул в кресле рядом с Гермионой, — но и спальных мест в избе Бляденко было ограниченное количество, если бы не уснул в кресле — пришлось бы ложиться прямо на пол (не с Эсенией же Златозаровной в одной кровати) — отчего шея на следующий день заныла так, что Малфой уже не был уверен, что побег из секты был правильным решением. Во-вторых, петухи. Оказалось, что они не только идут в рецепт французского Кок-о-ван, а еще умеют кукарекать. Очень громко. И очень рано. В-третьих, хозяйки. Они, как настоящие деревенские жители, проснулись под петушиный ор в пять утра и пошли заниматься своими делами. Сначала Гертруда начала хлопать дверьми и носиться из огорода в дом, туда и обратно. То яички свежие в хату отнесла, то парное молоко, потом склянками начала на кухне греметь, как ненормальная. (Оказалось, что молодая Бляденко работала на рынке в соседнем поселке городского типа Белая Гниль и продавала там свой домашний товар). В-четвертых, из комнаты, прямо в белой ночнушке, — но при этом уже в пестром платочке! — выплыла Эсения Златозаровна и начала кашлять громче петухов и склянок Геры вместе взятых. Ну и в заключении — этот рыжий, пронырливый котяра. Он с разбегу запрыгнул к все еще пытавшемуся поспать Драко прямо на колени, отдавив своим величественным мехом (да, да, именно мехом, а не заплывшим жирком пузом) самое главное, что у Малфоя осталось — достоинство, хоть и в штанах. Драко издал звук, похожий на писк проколотого воздушного шарика. Глаза его распахнулись, в них плескалась такая смесь боли, возмущения и неверия, что даже Пельмень на секунду усомнился в правильности своего поступка. Но только на секунду. Это стало последней каплей. Драко шумно втянул воздух, пытаясь не начать покрывать всех присутствующих в этом доме недавно приобретенным багажом матерных слов от бабушки Сени. Он, Драко Малфой, аристократ по рождению, голубая кровь, сливки волшебного общества, просыпается не в собственном особняке под тонюсенький голосок кроткого домашнего эльфа, а в богом забытом захолустье где-то в чужой стране под кашель старухи в полупрозрачной ночнушке. И вместо того, чтобы закатить скандал и потребовать более внимательного отношения к его тонкой натуре, Драко просто громко дышал, пытаясь не думать о боли, как Эсения Златозаровна накануне выразилась, в «бубенцах». Он прекрасно понимал, что его злость ни к чему хорошему не приведет. Да, эти люди ему не ровня, но они без вопросов и злого умысла помогли, накормили чаем с пирожками (или пирожками с чаем? Он уже запутался, как правильно говорить на русском) и приютили на ночь. Без четы Бляденко Гермиона, скорее всего, погибла бы. Поэтому Драко засунул свое отсиженное наглым Пельменем достоинство куда подальше и просто продолжил дышать, считая про себя до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста. — Проснись и пой, проснись и пой. Попробуй в жизни хоть раз — не выпускать улыбку из открытых глаз, — весело пропела бодрая старушка небезызвестную песню из советского фильма «Джентльмены удачи», глядя на Драко. Она пританцовывала, и ночнушка колыхалась, создавая совершенно сюрреалистичную картину. — Пускай, капризен успех. Он выбирает из тех, кто может первым посмеяться над собою. Пой засыпая, пой во сне, проснись и пой. — Дурдом, — прошептал Малфой, проводя ладонью по лицу. Он вздохнул, снял с ног драгоценный рыжий мех с желто-янтарными осуждающими глазками и встал, потянувшись. Гермиона лежала на диване, глядя в потолок с выражением человека, который пытается понять, жив он еще или уже попал в чистилище. Судя по тому, что старуха продолжала петь, чистилище было вполне реальным вариантом. А Эсения Златозаровна, вдохновившись вниманием, вспомнила очередную классику СССР: Как теперь не веселиться Не грустить от разных бед В нашем доме поселился Замечательный сосед Мы с соседями не знали И не верили себе Что у нас сосед играет На кларнете и трубе Она, шевеля одной рукой подол ночнушки, танцевала теперь с Пельменем, схватив рыжую лапу другой рукой, произнося набор букв: Пап-пап па-ба-да-па пап-пап. Па-ба-да-па пап-пап. Пап-па-да-бу-да. Ла-ла-ла- ла-ла. — What is wrong with these Russians? — задал вопрос Драко, глядя на заспанную Гермиону. — They are different, — просто ответила она, зевая и прикрывая рот ладошкой. — Very, very different. — Гермиона взяла с тумбочки отвар Крысина и сделала пару глотков, поморщившись. — Сильно болит? — обеспокоенно спросил Малфой, внимательно рассматривая ее лицо. — Терпимо. — Завтрак готов! — крикнула Гертруда из кухни. Малфой помог своей коллеге встать и аккуратно довел ее до обеденного стола. Гермиона хромала, но старалась не подавать виду. Драко поддерживал ее под локоть, чувствуя, как она опирается на него — доверчиво, но устало. Каждый шаг давался с трудом, но Гермиона упрямо шла, стиснув зубы. Гриффиндорка, что с нее взять. — Что это? — спросил он, изо всех сил пытаясь не показывать свою брезгливость. Перед ним стояла тарелка с содержимым, которое сложно было идентифицировать. — Шо, шо. Кашка гречневая. На молочке свежем. Все сели за стол. Драко посмотрел в тарелку, помешивая ложкой содержимое. Непонятные коричневые комки плавали в горячем молоке, и все это месиво выглядело, скажем так, неаппетитно. Он перевел взгляд на Гермиону. Та, несмотря на рану, уже вовсю уплетала кашу, и, кажется, даже получала удовольствие. — Грейнджер, — прошептал он по-английски. — Ты серьезно это ешь? — Вкусно, — ответила она с набитым ртом. — Попробуй. Это гречка. Очень полезно. — Это выглядит как корм для гиппогрифов, — скривился Драко. — А ты пробовал корм для гиппогрифов? — парировала она. — Нет, но... — Вот и не сравнивай. Ешь давай. И не позорься перед людьми, которые нас приютили. Эсения Златозаровна, успевшая переодеться в нормальное платье (платок, разумеется, остался на месте), наблюдала за этой сценой с неподдельным интересом. — Шо, Горыныч, не нравится нашенская кашка? — спросила она, пододвигая к нему масленку. — Ты положь маслица, сразу вкуснее станет. Или сметанки. Во, Гера свежей принесла. Драко с ужасом посмотрел на сметану — густую, жирную, с желтоватой корочкой сверху. В ней, кажется, даже ложка стояла. — Я... э-э... обычно ем на завтрак яйца пашот и тосты с авокадо, — выдавил он. Наступила тишина. Гера замерла с ложкой. Эсения перестала жевать. Даже Пельмень, который как раз проходил мимо, остановился и уставился на Драко с выражением глубочайшего презрения. — Авокадо? — переспросила Гера таким тоном, будто он сказал "драконий помет". — Это шо? — Это... такой фрукт. Зеленый. Из Мексики. — Из Мек-си-ки, — по слогам повторила Эсения. — Слышь, Гер, у нас в Белой Гнили авокады продают? — Неа, — мотнула головой та. — Только яблоки, груши, и бананы иногда бывают, если завоз привезут. — Ну вот, Горыныч, — развела руками старушка. — Не в Мек-си-ке. Придется гречку есть. Не боися, не отравишься. Мы тута триста лет гречку жуем — и ничего, живые пока. — Триста лет? — Драко моргнул. — Ну, я может и не триста, а мамка моёйная, бабка... в общем, традиция. Святое дело — гречка по утрам. Драко обреченно вздохнул и зачерпнул ложку. Закрыл глаза, задержал дыхание и отправил в рот. И замер. — Ну как? — с интересом спросила Гера. — Это... — Драко прожевал, прислушиваясь к ощущениям. — Это на самом деле... неплохо. — А то! — довольно крякнула Эсения. — Все домашнее, свежее. Не то шо вашенские авокады. Жуй, жуй, глотай, Горыныч. Вон у тя морда бледная, сил набираться надобно. Гермиона прыснула в кулак, пряча улыбку. — Смейся-смейся, Мира, — беззлобно сказала старушка. — Ты тоже вон бледная, как поганка. Давай, налегай. И ногу своёйную береги. Юрка сказал — покой, значит покой. А Горыныч сегодня за двоих поработает. — Как… за двоих? — Каком кверху, — расхохоталась Эсения Златозаровна. — Воды надобно из колодца нанести, дров наколоть. Работа не хуй, целый день простоит. Драко поперхнулся. То ли от предстоящего списка дел, то ли от услышанной идиомы.