Малфой, похоже, мы в Широкой Щели

Они так и остались стоять в предбаннике — мокрые и полуголые. Между ними помимо пара из бани витало напряжение, такое плотное, что воздух можно было резать ножом. Или, на худой конец, тем самым веником, которым он только что с таким старанием обрабатывал ноги Гермионы. Драко пошевелился первым, подойдя к своим вещам, аккуратно сложенным на стуле. Он старался двигаться так, чтобы розовое полотенце с цветочками не сползло раньше времени — задача, требующая акробатической подготовки. — Надеюсь, у них есть что-то помимо холодца, — нарушил он неловкую тишину. — И киселя, — заметила Гермиона, отворачиваясь, как будто Драко не успел разглядеть все интересующие его детали, пока они вместе мылись. Он тоже отошел в сторону и, не снимая с паха полотенца, влез обратно в семейники с сердечками. Сердечки, казалось, пульсировали в такт его сердцебиению, насмехаясь над ситуацией. Домой они шли молча, избегая смотреть друг на друга. Только губы все еще жгло от недавних поцелуев. В избе орали вечерние новости, а все домочадцы уже сидели на кухне, опершись локтями о стол. Телевизор вещал что-то про очередные политические дрязги, но никому не было до них дела — все внимание было приковано к вошедшим. — А мы уже заждалися, — начала бабушка, хитро улыбнувшись. Они сдали Гере мокрые полотенца и сели за стол, как на зло друг напротив друга. Теперь их разделяли только тарелки с едой и это дурацкое расстояние, которое вдруг стало казаться огромным. — Ну и как вам нашенская русская банька? — спросила Гертруда, пододвигая блюдо с колыхающимся холодцом к ним поближе. — Жарко, — признался Драко, крутя в руках чашку с холодным кислотно-розовым киселем. Напиток выглядел так, будто его создали в лаборатории по производству ядов. И, судя по цвету, должен был светиться в темноте. — Оно и видно, — Эсения Златозаровна подмигнула Гермионе. — Мирка, попробовала нашенский лавровый веник? Понравилося? — Довольно необычно, — кивнула Гермиона, мельком посмотрев на Драко. Их взгляды встретились ровно на секунду — и оба поспешно отвернулись. Пельмень спрыгнул с излюбленного подоконника и с трудом запрыгнул к Гермионе на колени, мяукнув. Что в этом случае означало «Срочно откладывай все свои дела и начинай массировать драгоценную рыжую шерстку». Он смотрел на нее осуждающим взглядом, словно наблюдал за ними там, в бане, через единственное маленькое окошко. И явно не одобрял увиденное. — Шо вы не едите-то? — Эсения Златозаровна нахмурила брови. — После вашенских процедур, — она сделала паузу, хихикая, — надобно сил набраться. Гермиона положила порцию ненавистного мясного желе в тарелку. Студень колыхнулся, намекая, что готов к употреблению. Она смотрела на него с ужасом человека, который скорее съел бы живого сатаниста, чем это нечто. Драко последовал ее примеру, посмотрев холодцу прямо в душу (если у этого странного блюда вообще была душа), и проткнул вилкой мутную дрожащую массу. Она громко шмякнула по тарелке, стоило Драко поднести угощение ко рту. — Ты с хренком или горчичкой попробуй, — посоветовала Гера, кивнув на банки. Драко посмотрел сначала на холодец, потом на хрен, затем на Гермиону. Кисель в его стакане булькнул, таким образом заявляя о своей поддержке. Или насмехаясь. — Не дрейфь, — Эсения Златозаровна улыбнулась во весь беззубый рот. — Как сахар есть так два куска, как на хуй сесть пизда узка. — Но у меня ее нет, — прошептал Драко, не понимая при чем тут женские половые органы и он с холодцом. Он оглянулся на Гермиону в поисках поддержки, но та прятала лицо в ладонях, трясясь от смеха. Обе Бляденко тоже рассмеялись, и масса в блюде колыхнулась, норовя спрыгнуть со стола и убежать куда подальше от этой деревенской семейки. Кисель снова булькнул. Только теперь на Гермиону. — Мира, давай ты. Покажи своёйному мужику, как дела делаются, — подбодрила ее баба Сеня. — Он не мой, — пробурчала она своему куску, на котором теперь красовалась белая шапка из хрена. Хрен смотрелся на холодце как снег на трупе — символично, но аппетита не вызывал.  Драко почему-то обиделся на это «не мой». Сильнее, чем следовало. — Я вообще-то здесь сижу, — заметил он сухо. — И могу слышать, как меня обсуждают. — А ты ешь давай, Горыныч, — отрезала Эсения. — Нечего уши греть. — Я лучше картошки съем, — Драко наложил себе порцию варенной картошки с маслом и свежим укропом. — А то в мясе много холестерина. — Я тоже лучше воздержусь сегодня, — поддакнула Гермиона, с облегчением отодвигая тарелку с дрожащим студнем. Холодец проводил ее взглядом, полным укора. — Эх, молодежь. Иносранцы, ёшкин кот. Самогон хоть будете? — Можно, — согласно кивнул Драко. После такого дня хотелось чего-то крепкого. Чтобы отпустило напряжение. Чтобы перестать думать о том, как пахнут ее волосы после бани. Эсения Златозаровна ловко разлила прозрачную жидкость по рюмкам. — Как говорится, шоб хуй стоял и деньги были, — хихикнула бабулька. Гермиона поперхнулась воздухом. Она снова посмотрела на Драко, встретившись с ним взглядами, но он поспешно отвел глаза, уставившись в рюмку. Они оба поняли, но предпочли делать вид, что ничего не понимают. Абсолютно ничего. Совсем. Все чокнулись и залпом выпили содержимое. Гертруда закусила малосольным огурцом, старушка занюхала укропом, Гермиона кашлянула, мгновенно краснея, и сморщилась — огненная жидкость обожгла горло и разлилась теплом где-то в груди. — Мягкая, — оценил Драко, смакуя послевкусие. Он даже не поморщился, только чуть прикрыл глаза, пробуя напиток как настоящий сомелье. — Вишня? — Черешня, — Эсения Златозаровна довольно кивнула, явно польщенная такой дегустацией. — Еще по одной? — Без меня. Я уже пойду, а то завтра ни свет, ни заря на рынок, — сказала Гертруда, вставая. — А ты, Мир, бушь? — Эсения Златозаровна уже держала бутылку наготове. Гермиона поколебалась секунду. После пережитого в бане ей надо было успокоить нервы и немного расслабиться, а лучше всего — перестать думать о его обжигающих губах и руках, сжимающих талию. Самогон обещал помочь с этой задачей. — Давайте. Баба Сеня снова разлила. В это раз щедрее. — За нас, за вас и за Кавказ. После еще четырех (или шести?) рюмок голова Гермионы закружилась. Мир стал мягким, теплым и слегка покачивающимся. Эсения Златозаровна рассказывала что-то про свою молодость, про какого-то Петьку-тракториста и про то, как она «в девичестве еще та была огонь-девка», но слова сливались в приятный гул. — Наверное, пора ложиться, — чуть заплетающимся языком сказала она, вставая. — Агась, Мирка права, — Эсения Златозаровна помахала ручкой и зашаркала в свою комнату. Пельмень побежал за ней, на прощание, предостерегающе мяукнув. Это означало, что котяра не потерпит в собственном доме никаких непотребств. Они выключили свет, в молчании переоделись и легли спиной друг к другу. Диван привычно скрипнул, принимая их в свои объятия. Гермиона думала, что сразу же вырубится, но заснуть не получалось. В голове до сих пор крутились воспоминания. Его руки на ее спине. Его губы. Вода, стекающая по груди. Как он смотрел на нее в душе — голодно, отчаянно, как на последний кусок хлеба в блокадном Ленинграде. Драко тоже лежал с открытыми глазами, смотря в темноту. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал ее тепло совсем рядом, слышал ее дыхание — и не мог успокоиться. Он сжимал кулаки, приказывая себе думать о чем-то другом. О холодце. О киселе. О том, как колоть дрова. Не помогало. «Это же просто минутная слабость», — думал он, глядя в стену. — «Баня, жар, близость. Это ничего не значит. Завтра все будет по-прежнему». «Ага, — ехидно шепнул внутренний голос голосом Пельменя. — Расскажи это своим семейникам с сердечками. Они-то все видели». «Это ничего не значит», — думала Гермиона, прикусывая губу. — «Просто выплеск адреналина. Мы чуть не погибли, потом расслабились. Это физиология, не больше». «Физиология, — передразнил ее внутренний голос голосом бабы Сени. — А целовался он с тобой тоже по физиологии?» — Это была ошибка, — вдруг сказала Гермиона в темноту. Повисла пауза. Драко повернулся на другой бок. Диван скрипнул. — Да, — наконец ответил он. — Просто баня. — Просто баня, — повторила Гермиона, тоже повернувшись. — Просто ошибка, — протянул Драко, придвигаясь ближе. — Да. Гермиона не удержалась и поцеловала его — жадно, отчаянно. Самогон кружил голову, убирая все тормоза. Он сразу ответил с той же жаждой и страстью. — Это ничего не меняет, — выдохнула она ему в губы. — Конечно, — согласился Драко, снова целуя. Его руки скользнули по ее спине, притягивая ближе, стирая последние сантиметры между ними. — Завтра мы сделаем вид, что ничего не было. — Абсолютно. Он целовал ее шею, ключицы, губы скользили по горячей коже, задерживались в ямочке под ухом, возвращались к ее рту. Она запрокинула голову, открывая ему больше пространства, и тихо выдохнула, когда его зубы легонько коснулись нежной кожи. Язык прошелся по тому же месту — успокаивая, дразня, обещая. Его руки жили своей жизнью — скользили по спине, сжимали талию, спускались ниже, к бедрам, притягивая ближе. Через тонкую ткань футболки с Чебурашкой и крокодилом Геной Гермиона чувствовала жар его плоти, и это сводило с ума. Чебурашка на ее груди, казалось, смотрел на происходящее с нескрываемым ужасом. Или одобрением — по его удивленным ушам сложно было понять. Крокодил Гена, если бы ему позволяла ситуация, уронил бы свою гармонь, чтобы прикрыть Чебурашке уши и глаза. Пальцы впивались в кожу, оставляя следы, сминали, снова гладили — горячие, нетерпеливые, голодные. Гермиона выгибалась ему навстречу, окончательно забывая про гриффиндорские принципы. Ладони гуляли по его напряженной груди, ласкали мягкие золотые волосы, прижимая к себе. Драко всем телом лег на нее, крепко обнимая за спину, поддерживая голову под затылком, путаясь пальцами в каштановых кудрях. Он не отрывался от сладких губ ни на секунду, словно пытаясь впитать ее вкус в перемешку с черешневым самогоном до последней капли — жадно, глубоко, языком, без всякой нежности, которая была между ними в бане, только голод и отчаяние. Он кусал ее нижнюю губу, тут же зализывал, снова врывался языком, сплетаясь с ее в мокром, горячем ритме. Гермиона потянулась к его голому плечу, целуя, и с наслаждением лизнула впадинку над ключицей, прикусывая косточку. Диван скрипел в такт их движениям, но никто не слышал. Существовали только губы — повсюду. Только руки — под шокированным Чебурашкой, на коже, везде, куда могли дотянуться. Только дыхание — сбитое, горячее, смешанное. Ее пальцы скользнули по его груди, спускаясь все ниже, по дорожке волос, по напряженному прессу. Она чувствовала, как подушечки пальцев касаются горячей кожи, как дергаются его мышцы под ее прикосновениями. Руки нашли резинку семейников, и она шумно вздохнула от нахлынувшего возбуждения. Замерла на секунду, наслаждаясь этим моментом — властью над ним, над его телом, которое так отчаянно реагировало на нее. Он вдруг отпрянул от нее, взяв ее руку. — Нам стоит остановиться, — прошептал Драко. Дыхание сбивалось, грудь тяжело вздымалась. — Да. — Ее пальцы все еще перебирали светлые пряди, не в силах оторваться. Глаза встретились в темноте. — Один поцелуй, — хриплым шепотом произнесла Гермиона. Она понимала, что это ловушка, но не могла остановиться. — Последний, — Драко снова наклонился к ее лицу, внимательно наблюдая за ее реакцией. В его глазах боролись желание и остатки контроля. — Всего один. Гермиона приникла к нему в нежном, глубоком и чувственном поцелуе. Он переместил ее руку с сердечек на свое плечо, и их пальцы переплелись. Поцелуй длился и длился и, обещание нарушалось каждой секундой этого бесконечного безумия. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Драко слез с нее, проведя рукой по лицу, не веря, что это действительно с ним происходит. — Нам правда пора спать, — проговорил он в темноту. — Ты прав, — Гермиона поправила задранную футболку — Чебурашка наконец-то перестал смотреть на мир с ужасом и занял свое законное место — и откинула в сторону взмокшие кудри. Они снова легли спиной друг к другу. Диван скрипнул под их весом, и этот скрип был похож на гром среди ясного неба. Натянулась плотная тишина, нарушаемая лишь их все еще сбившимся дыханием. «Если он меня коснется, я не смогу сопротивляться», — думала Гермиона, ощущая тепло его тела рядом с ней. Она сжала край простыни в кулаке, приказывая себе успокоиться. «Если она меня поцелует еще раз, я не смогу остановится», — Драко смотрел в стену, но видел только ее — растрепанную, с припухшими губами, с этим ее дыханием, от которого у него сносило крышу. Он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь выбросить из головы ощущение ее пальцев на своей коже. Тишина звенела. Никто не спал. Никто не двигался. Только сердца колотились в унисон, да диван предательски поскрипывал при каждом вздохе.