Малфой, похоже, мы в Широкой Щели

Пока Мире делали уже третье гадание (Света решила проверить совместимость по лунным узлам, и карты снова показывали какие-то немыслимые совпадения), Горыныча притащили на Хероту рыбу ловить. Роман, Иннокентий (который до сих пор изредка чирикал, но каждый раз списывал все на икоту) и Савелий — лучший друг Хертохуева и по совместительству тайный любовник его младшего брата Филлипка (только чш-ш, я вам ничего не говорила) — снабдили Драко удочкой и банкой с червяками. Его чуть не вырвало от вида этих ползающих тварей. — Это... это обязательно? — спросил он, с ужасом глядя, как розовые скользкие тела переплетаются в жестяной банке, пытаясь выползти на свободу. Один особо наглый червяк уже наполовину выбрался наружу и теперь раскачивался над краем, словно оценивая перспективы побега. Драко готов был поклясться, что червяк смотрит прямо на него. — А ты шо хотел? — удивился Роман. — Рыба на голый крючок не клюет. Ей приманка нужна. «Кто рыбачит вечером?» — спросил он себя, разглядывая то ли наживку, то ли закуску попугая Кеши. Иннокентий облизнулся, поглядывая на червей с неподдельным гастрономическим интересом. Но наш дорогой и всеми любимый Горыныч еще не догадывался, что рыбалка — просто синоним варки варенья, только по-мужски. И если девушки обсуждали сердечные дела под шуршание сахара и позвякивания банок (а вот теперь сидите и думайте с вареньем ли банки или с чистым спиртом), то мужчины решали вопросы мироздания под плеск воды и бульканье чего-то покрепче компота. — Шоб рыбка ловилася, — пробасил Иннокентий, поднимая взявшуюся из воздуха стопку. Все выпили, закусили (соленым огурцом, конечно же, чем же еще) и сели с удочками на берег. Потом в тишине выпили еще по одной. — Хорошо пошла, — одобрил Рома. Драко дернул удочкой — не знал зачем, но дернул. Поплавок жалобно булькнул и ушел под воду, но рыбы там, конечно, не было. — Спокойнее, Горыныч. Рыба — не баба, рыба медленный подход любит, — протянул Кеша, наливая всем по очередной рюмочке. Рука у него была удивительно твердой для человека, который недавно был попугаем. — Не согласен с тобой, Кеш, — встрял Рома, почесав голову и сдвинув кепку на затылок. — Бабы тоже… Он запнулся, подбирая слово. Иннокентий перестал чистить перышки, которые периодически прорастали на его предплечьях. Даже Савелий, до этого молчавший как рыба, поднял голову. — Бабы тоже что? — спросил Драко, сам не зная, зачем лезет. Но внутри что-то екнуло — может, сейчас откроют тайну мироздания? Рома посмотрел на него долгим, слегка пьяным, но почему-то очень мудрым взглядом. — Бабы тоже любят, когда к ним с подходом. С уважением. С терпением. А не как ты удочкой — дерг-дерг и готово. — Я не дергаю, — возмутился Драко. — А шо тогда Мирку своёйную дергаешь? — Не дергаю. И вообще — она не моя. — Прям как в детском саду, — подытожил Савва. — Я только неделю как приехал, а все раньше тя, Горыныч, заметил. Все снова выпили. То ли за рыбалку, то ли за их любовь. Тост никто вслух не произносил, поэтому каждый интерпретировал по-своему. Савелий шипперил их парочку еще со вторника, когда Гермиона начала поливать, взмокшего от вскапывания грядок, Драко из шланга. Они думали, что за ними никто не наблюдает, но Савелий тот еще сплетник, хоть на постоянке в деревне не живет. Он тогда сидел в кустах с биноклем, изучая птиц (или просто подглядывая — это как посмотреть). — Мы можем сменить тему? — чуть слышно буркнул Драко, и в этот момент его поплавок снова ушел под воду. На этот раз резко, глубоко, с такой силой, что удочка едва не вылетела из рук. — Да не дергай ты, кому сказал, — Иннокентий опустошил очередную рюмку и уставился на воду. — Рыбу глушишь своёйными дерганьями. — Это не я! — Драко вцепился в удочку мертвой хваткой. — Клюет? — встрепенулся Савва, мгновенно забыв про любовные драмы. — Клюет! — Что… что мне делать? — паниковал Драко как будущий папаша, который увидел, как у жены отошли воды. — Тяни! — закричал кто-то, а потом звук рассеялся, словно туман, сдуваемый ветром. Он дернул со всей силы. Потом еще раз. Удочка ходила ходуном, и Драко уже было подумал, что сейчас либо рыба сорвется, либо он сам полетит в воду. Адреналин бил в голову, как тот самогон, что они пили. Но тут — брыкаясь и скользя, сверкая чешуей в розовом свете заходящего солнца — в его руках оказалась самая настоящая щука. Серо-зеленое создание посмотрело на Драко щенячьими (как бы абсурдно это не звучало) глазами. Огромными и влажными. Она даже не пыталась вырываться — просто висела в его руках и смотрела ему прямо в самую душу. Драко открыл рот, чтобы закричать от радости, позвать мужиков, показать им, что он, Драко Малфой, потомственный аристократ и бывший ловец, таки поймал рыбу! Но вокруг вдруг стало тихо. Он оглянулся. Берег был пуст. Удочки валялись на траве. Рюмки стояли нетронутыми. Даже костер, который только что весело потрескивал, теперь едва тлел, не давая ни тепла, ни света. Рома, Иннокентий, Савелий — все исчезли. Растворились. Испарились, будто их никогда и не было. Только щука в руках смотрела на него своими глазищами, и в них отражалась восходящая луна. «Так, — подумал Драко. — Или я сошел с ума, или самогон был с сюрпризом». — Шо же ты, Емеля, теперь со мною сделаешь? — спросила она. Голос у щуки оказался неожиданно приятным — низким, грудным, с легкой хрипотцой. Как у актрисы старой школы. — Я не Емеля, — Драко нахмурился. Не понятно, правда, по какой конкретно причине. Потому что деревенские мужики вокруг него куда-то испарились, потому что щука смотрела на него, как кот из маггловского Шрека, или потому что перепутала его имя. Вариантов было много, и ни один не нравился. Но больше всего не нравилось, что щука разговаривает. Это уже перебор даже для Широкой Щели. — Тьфу ты, прости, милок. Старая стала, память уже не та, — вздохнула щука, смачно шлепнув себя по щеке плавником. — Я имела в виду, — она сделала паузу, запнувшись. — Как тя звать-то, добрый молодец? — Драко Люциус Малфой. — Точно. Прости, Горыныч, запамятовала. — Щука кивнула сама себе, видимо, запоминая. — Так вот, — она откашлялась, прочащая жабры, и снова заговорила тоненьким театральном голосочком, явно входя в роль. — Шо же ты, Горыныч, теперь со мною сделаешь? Отпустишь али на уху пустишь? Драко моргнул. Раз. Другой. — Не знаю, — протянул он, разглядывая говорящее существо. — Наверное, бабе Сене отдам. Она из тебя что-нибудь на ужин приготовит. — Емелюшка-а-а-а, — запричитала щука таким трагическим тоном, будто ее уже живьем в костер кидали. — Да не Емеля я! — Драко начинал уже беситься от этой речной актрисы. Мало того, что мужики свалили в неизвестном направлении, так еще и рыба тупит. — Я же сказал: Драко. Малфой. Горыныч, если тебе так удобнее. — Горынушка-а-а, — немедленно исправилась щука, выдавив из себя слезу глубокой печали. Слеза скатилась по серо-зеленой морде и капнула Драко на руку. — Не отдавай меня бабке. Бабка злая, бабка меня зажарит. Отпусти меня к моёйным детушкам. Пожалей меня, несчастную. Я — мать-одиночка. А их у меня сорок штук! Всех кормить надобно, всех поить, всех вырастить. А я одна. И щука старая, больная, — она закашлялась для убедительности, — сердце слабое, давление скачет. И радикулит. По ночам ой как спина ноет. Драко смотрел на нее с непередаваемым выражением лица. — А я тут при чем? Щука моргнула. — Как это при чем? — возмутилась она. — Ты меня поймал. Теперь ты за меня отвечаешь. По закону. — По какому закону? — По речному! — рявкнула щука и снова закашлялась. — Ой, не кричи на меня, мне вредно волноваться. У меня невроз. И вообще, я женщина чувствительная. Драко глубоко вдохнул. Выдохнул. Посмотрел на луну. Луна была на месте. Посмотрел на реку. Река текла. Посмотрел на щуку. Щука смотрела на него с надеждой. И в этом взгляде было столько драматизма, сколько Драко не видел даже у своей матери, когда она требовала новую шубу. — И что ты предлагаешь? — спросил он устало. — Отпусти меня, — быстро сказала щука. — А я тебе шо хошь сделаю. В разумных пределах, конечно. — Все, что захочу? — Ну да. Традиция. — Щука пошевелила плавниками, устраиваясь поудобнее в его руках. — Я вообще-то специализируюся на исполнении желаний. У меня сертификат есть. Хошь, покажу? — Нет, не хочу. — Тогда загадывай уже своёйное желание, — щука фыркнула и сложила плавники на груди в позе оскорбленной невинности. — Если ты и правда волшебная — отправь нас с Гермионой домой. — По щучьему веле-е-нию, по моему хоте-е-нию, — протянула она нараспев, но на середине фразы снова закашлялась. — Прости, родной, силушек не хватит. Домой — не по моёйной части. Я речная. Я максимум дорогу могу показать. И вообще, те не домой надобно просить, милок. Те матрешку искать надобно. Драко замер. — Откуда ты знаешь про матрешку? — Да тута половина леса про нее знает. — Щука махнула плавником куда-то в сторону темного бора. — Расскажи, где она. Тогда отпущу. — Матрешку ищи у той, у которой дом на ногах стоит, — щука понизила голос до таинственного шепота. Драко нахмурился, пытаясь понять. — Это такая метафора? — Тьфу ты! — всплеснула плавниками щука. — У вас в Англиях сказки совсем не читают? Бабушек местных, людоедок, поспрашивай. Они подскажут. Они ж бессмертные, память у них хорошая. А теперь отпускай меня, Горыныч. Мне еще икру метать. Драко хотел было спросить что-то еще — про избушку, про бабок, про то, где искать эти ножки, — но речная актриса подпрыгнула, извернулась и нырнула обратно в воду. Брызги взметнулись фонтаном, окатив его с ног до головы, а когда водяная пыль осела, берег снова наполнился звуками. — Шо завис? — спросил откуда-то возникший Рома с рюмкой в руке. Ну что, курочки мои хорошие, познакомились наконец-то с щучкой? Теперь посмотрим, как быстро среди поцелуев и нарастающей страсти наши волшебники догадаются, что за баба такая с домом на ножках. Наверное, щука про советские постройки говорила. Да, скорее всего. Драко хотел сразу сбежать с рыбалки к своей милой, ласковой… коллеге. Но, обрадовавшись первой добыче (про которую другие мужики так ничего не узнали, но не суть) и хорошим новостям от рыбы-театралки, он напился в зюзю. Похоже, лечить печень в Англии Гермиона пойдет вместе с Драко… В общем, аристократические дрова притащили к Бляденко уже ближе к утру. Поэтому Драко не успел рассказать про приключившееся с ним чудо чудное. Кинули его мужики на диван и ушли, даже не раздев — просто швырнули тело, как мешок с картошкой. А Гермиона от запаха перегара у самого уха проснулась. — Малфой, ради Мерлина, ты что, напился? — спросила она, помогая избавиться от майки-алкоголички. — Со мной щука говорила, представляешь? — икнул Драко, поднимая руки. — Подожди немного и Пельмень заговорит, — фыркнула Гермиона, кидая майку на пол. — Ну и не верь, — промычал Горыныч (потому что просто Драко в таком состоянии его уже нельзя было назвать), рухнувшись на диван. Голова ударилась о подушку, и он блаженно зажмурился, чувствуя, как комната медленно вращается вокруг него. — Ноги подними, — скомандовала Гермиона, вертясь у дивана и пытаясь снять с него непослушные штаны. — Грейнджер, мы даже пока не целовались, а ты уже меня раздеваешь, — рассмеялся он, следя за ее упорными попытками. В его пьяном сознании это казалось верхом остроумия. — Что ты несешь? — шикнула она, оглядевшись по сторонам. Не дай Салазар кто-нибудь услышит. Особенно баба Сеня. — Ты слышала, — не унимался он, но все равно поднял зад, облегчая Гермионе задачу. Раздался победный звук — джинсы наконец поддались и сползли вниз, открывая семейники с сердечками. Он шумно вздохнул и зарылся в одеяло калачиком, как большой и уставший ребенок. — Ты просто пьян. Ответа не последовало. Драко моментально вырубился. Когда Гермиона заняла свою законную половину дивана, он во сне обнял ее за талию, придвигая ближе и преспокойно захрапел прямо ей в ухо. «Дуристика», — подумала она и сразу ужаснулась. Откуда у нее взялся лексикон Эсении Златозаровны? Этот диалект проникал в мозг быстрее, чем вирус, и теперь угрожал ее репутации образованной волшебницы. Утром Драко проснулся, конечно же, с тяжким похмельем, словно Волан-де-морт оставил шрам не у Поттера на лбу, а у него. Голова раскалывалась, во рту было сухо, как в пустыне Сахара, и каждое движение отдавалось болью во всем теле. Первые пять минут он просто лежал, глядя в потолок и пытаясь понять, жив ли он вообще. Потом начал вспоминать. Сначала подумал, что говорящая щука, соблазнительно хлопающая ресничками, пришла вместе с той веселой белочкой, которая постоянно требовала, чтобы Драко подливали самогонки. Выпив рассола (Гера заботливо оставила кружку на столе, зная, что Горынычу утром понадобится) и обдав лицо холодной водой из умывальника, прозрел (но еще не протрезвел). Картинка начала складываться: щука, желания, матрешка, бабка с домом на ногах... Он вышел на крыльцо, потягиваясь и щурясь от яркого утреннего солнца, и сразу заметил ее тонкую фигуру в летнем белом сарафане и с ведром в руках. Сарафан был легкий, почти прозрачный на солнце, и Драко на секунду забыл, что у него болит голова. — Восстал? — хихикнула она, помахав. — Такие глупости ночью нес, стыд и срам. Я уж думала, вызывать Юрия Епифановича, чтобы откачивал. — А ты, вообще, как баба Сеня начинаешь разговаривать. Контраргумент был засчитан. Все же не зря говорят, лучшая защита — нападение. Оба надулись и пошли разными дорогами. Драко забыл рассказать самое главное. Зато задели друг друга. Высокие отношения, что еще сказать. Следующий шанс представился за обедом. Но Драко, проснувшийся ближе к полудню, предпочитал называть его бранчем. Баба Сеня приготовила очередное русское блюдо, от которого у волшебников начал дергаться глаз. В каждой тарелке красовались ровно нарезанные: картошка, яйцо, свежие огурцы, редис и укропчик. А посередине стола расположилась пластиковая бутылка с надписью «Квас», рядом с ней — горячие пирожки. Выглядело это почти цивилизованно. Почти. Драко не оценил композицию и весь бранч в целом. Во-первых, он совершенно не понял, почему вместо вилки лежит ложка. Ложка! Для салата! Он покрутил столовый прибор в руках, надеясь, что это какая-то ошибка, что сейчас баба Сеня спохватится и принесет нормальные столовые приборы. Во-вторых, зачем заливать этот самый салат газировкой, по цвету похожую на колу? Квас в бутылке пузырился и выглядел совершенно неаппетитно. «Да что с этими русскими не так?» — возмутился он про себя, принюхиваясь к тарелке. Пахло почему-то ржаным хлебом и... зеленью? Это был самый странный запах для еды, который он когда-либо встречал. В-третьих, его смутило, что, как оказалось, это не салат вовсе, а холодный суп. Суп, Мерлин, холодный! — Окрошечка, — довольно объявила баба Сеня, щедро плеснув кваса в его тарелку. — Моёйное любимое. В жару — самое то. Гермиона, которая уже успела привыкнуть к местным кулинарным сюрпризам (после холодца ее уже ничего не пугало), осторожно последовала примеру хозяйки. Квас булькнул, смешиваясь с нарезанными овощами, и все это великолепие приобрело вид подозрительной болтушки. — А мясо? — слабо спросил Драко, все еще надеясь, что это какой-то розыгрыш, что сейчас кто-то выскочит из-за угла с криком «сюрприз!» и принесет нормальный ростбиф. — А вона, — баба Сеня ткнула ложкой в сторону тарелки. — Колбаска тама плавает. Докторская. Драко присмотрелся. Действительно, в окрошке плавали розовые кубики, отдаленно напоминающие нечто мясное. Очень отдаленно. — И как это... есть? — Ложкой, — терпеливо объяснила старушка. — Зачерпывай и в рот. Или ты хошь, шоб я тя с ложечки кормила, как маленького? — Нет, спасибо, — поспешно отказался Драко и с видом мученика, идущего на костер, зачерпнул ложкой содержимое тарелки. Закрыл глаза. Открыл рот. Проглотил. Передернулся и, не глядя, потянулся к горяченькому пирожку, откусив щедрый кусок. Только теперь он пожалел еще больше. Внутри пирожка оказалось что-то мягкое, хрящеватое, с привкусом, от которого захотелось немедленно выплюнуть все обратно. Драко просто не смог сдержать гримасу отвращения и, морщась, затолкал несчастные куриные потроха в тесте в желудок, где они уже встретились с окрошкой и, судя по ощущениям, начали там бурную дискуссию. — Шо, пирожков с требухой никогда не пробовал шо ли? — удивилась баба Сеня, с интересом наблюдая за его мучениями. — С чем? — переспросил Драко, чувствуя, как куриные сердечки начинают биться в животе в каком-то самостоятельном ритме, отличном от его собственного пульса. — С требухой? Что такое требуха? — Ну, потроха, — объяснила Гера. — Куриные. Очень полезно. — Для кого полезно? — слабо спросил Драко. — Эх, балбес! — Старушка махнула на него рукой и прицокнула. — Гер, дай этой мадам Брошкиной черного хлебушка с подсолнечным маслом и солью, а то совсем без обеда останется. А вам еще в лес сегодня пехать. После такого бранча Драко и думать забыл, о чем хотел поведать Гермионе. Бьющиеся сердечки падших кур плавали в квасе внутри желудка и перебивали все остальные мысли.   «Я никогда не буду прежним, — думал он, глотая черный хлеб, который оказался на удивление вкусным. — Русская кухня меня убьет быстрее, чем сатанисты». Зато в лесу успел хоть немного изъясниться, перед тем как наброситься на нее с жаркими требовательными поцелуями. Так, обычная реакция двух коллег. Ничего особенного. Совсем ничего. Просто коллеги, которые целуются в лесу, прижавшись к дереву. Рабочие моменты. А оказались они там по одной простой причине — надо было шелковицы набрать. Юрию Епифановичу листья срочно понадобились, чтобы холестерин кому-то из пациентов снизить, Гера планировала вареников налепить, ну и плюс на продажу в Белую Гниль — ягоды в этом году уродились на славу. Пошли они вчетвером — Гера со Снежей руководили экспедицией из двух волшебников, но они все равно успели затеряться среди кустов ежевики. Кусты были высокие, колючие, и создавали идеальные условия для... ну, для потери ориентации в пространстве. Тогда-то Драко и решил поведать о своем странном разговоре с речной рыбой. Ну, а дальше, мои хорошие, вы и так все видели — поцелуи, шелковицу, кусты ежевики и двух так называемых коллег, которые почему-то забыли, что вообще-то искали дорогу домой. И если вам вдруг кажется, что после такого признания кто-нибудь из них вспомнил о щуке, о матрешке или хотя бы о бабе с домом на ножках… то вы явно плохо знаете, как работает любовь.