Театр исповеди

      В подземном склепе, в этой выстуженной каменной утробе, он чувствовал себя почти умиротворённо. Забытые мертвецы, с которыми он делил тишину, были лучшей компанией, чем живые прихожане наверху. Их молчание не требовало ответа, их присутствие не нарушало его одиночества. Каждый день, словно по звёздному ритуалу, он спускался сюда, садился на холодный пол и смотрел на узкое, как бойница, окошко под самым потолком. Там, под полосой бледного света, он беззвучно шевелил губами, вымаливая за что-то прощение. Будто ещё одна форма оцепенения.       Поэтому чужое присутствие здесь ощущалось как нигде отчётливо. Холод, обычно ровный и каменный, вдруг стал пронзительным, промозглым, пробрал до костей, до самого нутра. Сердце, наученное не биться слишком сильно, сжалось от чёрной, маслянистой ауры, которая начала заполнять помещение, вытесняя собой привычный сумрак. А затем порыв ветра – резкий, сильный, неуместный в этом герметичном склепе – едва не сбил вскочившего от тревоги священника с ног. Это было вторжение. Наглое и бесцеремонное.       В стороне, в углу, где гуще всего клубилась тьма, начал материализоваться образ. Сначала хрупкий, словно дрожащий мираж над раскалённой пустыней, он с каждым выдохом становился всё плотнее и реальнее. Воскресенье нахмурился. Его пальцы сомкнулись на серебряном кресте, висевшем на груди. Свеча в другой руке заметалась, отбрасывая на потрескавшиеся от времени стены длинные пляшущие тени, словно в издевательском хороводе. Время, казалось, остановилось, застыло, как смола. Ужас не накатывал волнами, он был везде, в каждом кубическом дюйме спёртого воздуха, парализуя волю, делая тело чужим и непослушным.       Прошла вечность – или, может быть, так только казалось – прежде чем шум в ушах стих, отступив до отдалённого, едва слышного звона. Воскресенье заставил себя дышать ровно, по крупицам собрал остатки смелости, и сделал шаг вперёд. Тень, окутывающая чужеродный силуэт, отреагировала мгновенно – она стекла на каменный пол чёрной жижей, впиталась в щели между плитами, обнажая перед священником лицо. Самое настоящее человеческое лицо. Живое, подвижное, с тонкими чертами, на котором застыло выражение... удивления.       – Ну надо же, и вам добрый вечер. Сейчас ведь вечер? М-м, здравствуйте? – ехидный голос, будто из ущелья, с каждым слогом становился крепче.       В груди Воскресенья вскипела ледяная ярость.       – Ты смеешь говорить со мной? Ты понимаешь, где ты, нечисть? – он сделал ещё два осторожных, но твёрдых шага, сокращая расстояние. Крест тускло блеснул в колеблющемся свете. – Ты в доме Господа. А я – Его слуга. И моё дело – очищать мир от таких, как ты.       Слова звучали уверенно, жёстко, отскакивая от каменных плит. Но в глубине души он продолжал утопать в страхе. И только усилием воли держал плечи расправленными, а спину прямой. Древний, архаичный ужас сковывал внутренности, но глаза его оставались холодными.       – Отвечай: зачем ты здесь?       Демон на мгновение втянул голову в плечи, словно нашкодивший клерк перед разгневанным начальником. Его пёстрая одежда – светло-зелёный плащ с меховой оторочкой, тёмно-зелёная рубаха – выглядела до смешного неуместно среди этих мрачных сводов. Это несоответствие на секунду сбило Воскресенье с толку.       – По-постой! Нельзя же так сразу разбрасываться угроз... – демон запнулся, вглядываясь в лицо священника. – Стой, ты сказал «в доме Господа»?       На лице Воскресенья мелькнула тень надменной усмешки, как у того, кто наблюдает за осознанием у жертвы её безвыходного положения.       – Ты не ослышался. Это Дом Господа. И ты не должен здесь находиться. Ты – мерзость перед Его глазами!..       Демон нахмурился, пробормотал что-то себе под нос, затем снял перчатку и провёл обнажённой ладонью по каменной плите. Помедлил, прислушиваясь к своим ощущениям.       – Вот как? Тогда почему я не корчусь в агонии? Освятить забыли? Ленитесь, братья ангелы, такое и жизни стоить может, – он не скалится, а ухмыляется, чем селит в душе Воскресенья раздражение.       Воскресенье поморщился. Часовня с этим склепом стояла на отшибе за церковной оградой – отдельное место для упокоения грешных тел, земля здесь действительно не была освящена. Но признавать это вслух означало выдать своё слабое место. А это уже большой перевес в предстоящей битве.       – Зачем ты здесь? – повторил он, игнорируя выпад.       Демон отступил на шаг, заметив крест. Помещение было для него безопасно, но остальная церковная атрибутика всё ещё могла ему навредить.       – Да не собирался я здесь быть! Ошибка вышла. Скажи, где выход в этом лабиринте дурного вкуса, и я немедленно исчезну.       Его голос, густой и вкрадчивый, как тягучий мёд, контрастировал с нервным смешком. Воскресенье нахмурился сильнее, его пальцы сжимают крест так, что белеют костяшки и без того на бледной коже.       – Ты не только омерзительная нечисть, но и наглая вошь. Я тебе покажу выход. Прямиком в преисподнюю, – он резко дёрнулся к карману с маленьким мешочком трав, но отдёрнул руку. Голос его зазвучал угрожающе. В голове не укладывалась сложившаяся ситуация. – Но сначала ты расскажешь, как ты здесь оказался и кто тебя послал.       – Да говорю же!.. – демон досадливо отмахнулся. – Случайно! Кто в здравом уме захочет оказаться в этой архитектурной катастрофе? У меня вообще-то вечер в театре запланирован, а вон куда занесло. Какое-то... смешное недоразумение, – он задумчиво оглядел лабиринты склепа, потом перевёл взгляд на горящие глаза священника, добавляя пояснения: – Представление посмотреть, а не злодейства творить.       Усмешка Воскресенья стала шире, но радости в ней не было – только презрение.       – Ах да, конечно. Случайно, – голос его сочился едким неверием. Он замедлил речь, словно разговаривал с идиотом. – Демоны теперь в театр ходят?       – Ну, не все, – скромно заявил тот. – Да, это считается странным. Но там, – слово «там» он произнёс с надрывом, – ты бы знал, как там скучно. У них у всех одно на уме: разрушать, убивать и блядстововать... Прости за ругательство в Доме блаженном.       Демон театрально прижал руку к сердцу, не сменяя ухмылки. И продолжил свой монолог, словно не о хрестоматийном Аде рассказывал, а о затянувшейся командировке за границу. Будто все последние четыреста лет только и ждал возможности выговориться.       – Поговорить не с кем. Все либо на тебя кидаются, либо ты на них. Представляешь? А никому, не говоря уж про меня, выходить-то нельзя, я из этого дурдома бежал. Всё в спешке, на ходу. Это тебе не ворота во дворец пересечь. В прошлый раз в курятник влетел... Чуть не загоняли, как лиса дикого. Ну и решил ещё раз попробовать – вдруг получится без происшествий? В театр выбросило, прямо в разгар спектакля. Мне понравилось. Я ничего не понял, что там происходило, но зацепило. А в третий раз – сюда. Правду говорят, что Бог троицу любит...       Несмотря на бурю чувств, Воскресенье слушал с растущим изумлением. Он ругал себя за то, что поддаётся на эти угодливые речи демона, но ничего не мог поделать. Демон попался... разговорчивый. Более того, напористый. Любопытство, это запретное в данных обстоятельствах чувство, потихоньку брало верх над праведным гневом.       – Ты сбежал из ада, чтобы пойти в театр? Ну и ну. Демон-театрал.       – Эй, давайте без оскорблений, – демон прищурился, а потом, поняв смысл сказанного, рассмеялся. – А-а, в смысле от слова «театр»! Ха, а прозвучало как что-то неприличное и угрожающее. Из твоих уст, наверное, всё грозно звучит. Ну-ка, скажи: «Я люблю варенье».       – Я здесь не для твоего развлечения, – голос Воскресенья был ледяным, механическим, будто слова выходили из него помимо воли.       – О-о, и правда, так и хочется бежать и спасать от тебя детей! – демон медленно, победно хлопнул в ладоши и подмигнул. – Ну так что, я могу идти? В этот раз хочу с начала представление застать.       Воскресенье на мгновение замер, брови его удивлённо взметнулись. Затем он выхватил мешочек и шагнул к выходу, загораживая путь. Горсточка высушенных благовоний предупреждением окропила плиты у его ног.       – Ты серьёзно думаешь, что я тебя отпущу? – в голосе теперь было меньше ярости и больше недоумения. – Что ты на самом деле задумал?       Веки демона на несколько секунд устало смыкаются. Диалог его забавлял, но упёртость этого священника начинала утомлять. К тому же, от креста, отражавшего свет свечи, неприятно покалывало кожу. Он натянул перчатку обратно.       – Слушай, я правда не собирался здесь злодействовать. Но ты... – он шагнул вперёд, терпя жжение, – будто сам напрашиваешься.       Он демонстративно поднял руку – и на глазах у Воскресенья человеческая кисть перевоплотилась в когтистую звериную лапу, покрытую жёсткой шерстью. Демон в упор посмотрел на священника, а затем резким взмахом...       ...Принялся выцарапывать ругательства на каменной стене.       – Пущу слух, что это ты, – увлечённо сообщил он, выводя буквы. – По всему городу оставлю! Все силы приложу.       Изумление на лице Воскресенья сменило первоначальный испуг и отступил на шаг. Он видел в своей жизни многое, ожидал любого исхода, но, чтобы такое…       – Ты... ты хочешь меня... шантажировать? На мой авторитет? – в его повышенном тоне сквозило негодование. – Ты сам-то себя слышишь?       – Ну, ты не оставляешь мне выбора. А что, ты думал, я разорву тебя на части?       Он отвлёкся от стены и внимательно посмотрел на священника, который скрестил руки на груди и окидывал его оценивающим взглядом.       – Обычно этим и занимаются ваши сородичи. Но ты... Что с тобой не так? Ты глупый и наглый, и это даже не смешно.       Повисла пауза. Поняв, что большего от демона не добиться, Воскресенье разжал пальцы, пряча крест под рясой, и повернулся к двери. Но прежде чем уйти, бросил через плечо:       – Ладно. Я тебя не трону. Но если узнаю, что от твоих рук кто-то пострадал – я найду тебя и отправлю обратно. Прямо во время спектакля.       И вышел, оставив демона одного.       – Вот это да! – демон радостно потянулся и хотел было подорваться к выходу... направление которого он всё ещё не знал! – А куда идти-то? Чёртов святоша! А ну вернись! Демоны сквозь стены не ходят, мы вам не святой дух!       Его крики догнали Воскресенье в коридоре. Тот остановился, покачал головой, и вернулся. Как бы невзначай коснулся холодных плит, доказывая себе, что это всё не сон.       – Ты что, совсем?.. – его голос был полон раздражения, но он всё же указал на дверь.       – Ну спасибо, – с ответным раздражением буркнул демон. – Ваша богадельня не может на таблички наскрести?       Воскресенье резко обернулся, глаза его полыхнули.       – Ты только что назвал Дом Господа «богадельней»? Если тебе здесь не нравится, ищи выход сам. Уверен, стены склепа тебе в этом помогут, – он язвительно указал на крепкую каменную кладку. Но тут же, словно вспомнив что-то, просто махнул рукой. – Вон та дверь – сразу на улицу. И если ещё раз оскорбишь этот Дом, я тебя найду, где бы ты ни был.       Он ушёл.       Демон фыркнул и быстрым по-птичьи легким шагом преодолел расстояние до выхода. На поверхности он поморщился от свежего вечернего порыва ветра – такой противный после спёртого воздуха Ада! – и, прищурившись, отыскал взглядом крышу театра. Кажется, она. Нашёл.       В сумерках пёстрый наряд ничуть не привлекал внимания – для обычного человека его силуэт был не более чем тень от них самих. Подойдя к внушительному, величественному зданию, он зло цокнул языком, услышав, что представление уже началось. Тем не менее, пропускать не хотелось. Проскользнул в зал, нашёл неприметное место на балконе, откуда открывался отличный вид на сцену, и, облокотившись на бархатные перила, заворожённо наблюдал за одним особо выделяющимся актёром. Взгляд каждого зрителя был к нему прикован.       Он не врал, когда говорил, что ему хотелось взглянуть на выступление. Только не упомянул, зачем. Среди актёров был один, заключивший контракт с демоном двенадцать лет назад. Срок подходил к концу, сделка вот-вот закроется.