Театр исповеди

      Демон решил воспользоваться странным «гостеприимством» священника и вернулся в комнату. Идти ему всё равно было некуда, особенно в таком состоянии. Он поудобнее устроился на жёсткой кровати, закутался в грубое одеяло и снова провалился в неспокойный, лихорадочный сон. Окончательно он пришёл в себя только к наступлению следующей ночи.       Но день для Воскресенья прошёл как в тумане. Недосып, перенапряжение – всё это смешалось в вязкую, давящую массу, которая не давала сосредоточиться. Ему казалось, что на плечи ему взвалили бремя, слишком тяжёлое для одного человека. Временами, отдавшись работе, он забывал, что Авантюрин всё ещё в часовне. А вспоминая – чувствовал, как перехватывает дыхание. Слова демона о сестре, о её душе, о том, как он «стал другим» – они звучали в его голове снова и снова, разбередив что-то в его сознании. Он просто не мог принять этого, сколько бы не мучился думами.       Ближе к ночи Воскресенье снова вернулся в склеп. Ему казалось, что он сходит с ума. В благодатной, густой тишине лишь свечи на стенах едва слышно потрескивали. Плечо неприятно заныло, и только тогда он осознал, что вцепился в него пальцами с такой силой, будто пытался удержать самого себя от падения.       – Твоё тяжёлое, маньячное дыхание слышно даже наверху, – раздался голос Авантюрина, бесшумно материализовавшегося из темноты, но остановился на почтительном расстоянии.       Воскресенье словно начал привыкать к этому. В глазах его на мгновение мелькнуло что-то дикое – смесь ярости, паники и стыда, – прежде чем он заставил себя резко встать.       Пробудившись ото сна, теперь демон чувствовал себя заново родившимся. К нему вернулось полное владение телом, движения вновь стали быстрыми и бесшумными. Силы восстановились, раны затянулись, лишь добавив бледные рубцы. И ещё – у него было время подумать обо всём.       – Выглядишь лучше, – пробормотал Воскресенье, избегая прямого взгляда. – Значит, тебе уже пора.       Авантюрин окинул его долгим, изучающим взглядом, не спеша уходить. Заметив, как священник машинально тянется к кресту и тут же, напоминая себе о чем-то, одергивает руку, ехидно замечает:       – Может, хочешь что-то добавить? – это звучало скорее как утверждение. На лице его застыла нервная улыбка, пока он, не моргая, смотрел на крест.       Воскресенье стиснул зубы. Нет, он ничего не хотел добавлять. Он вообще не должен был с ним разговаривать, и, чёрт возьми, тем более затягивать этот момент. Но взгляд его, против воли, упёрся в плечи Авантюрина, туда, где под тонкой тканью рубахи прятались те самые отметины из прошлой жизни.       – Как её звали? – спросил он, не думая о том, что говорит.       Авантюрин замер, пропустив выдох. Он старался не показывать, как даже мимолётная мысль о прошлом заставляет его внутренности сжиматься от страха и ненависти к себе.       – Какая тебе разница? Тебе ведь всё равно.       – Нет, я не...       – А, теперь решил взыграть совестью?       – Ты думаешь, мне легко!? – прошипел Воскресенье, вскипая. Он указал рукой на Авантюрина, как на приютившуюся побитую, бездомную собаку, и теперь не знает, что с ней делать. – Держать тебя здесь! Видеть тебя, слушать твои речи... Я ненавидел таких, как ты! Я учился бороться с вами! А теперь... Что за семена раздора ты посадил во мне!?       Авантюрин дал себе слово больше не выходить из себя. Он правда старался. Но этот чёртов святоша умел подлить масла в огонь в самое неподходящее время. И слова, которые копились в нём слишком долго, наконец вырвались наружу.       – Как же вы все бесите! – голос его сорвался. – Почему вам так важно выстраивать эти грёбаные рамки и иерархии? Почему вы так боитесь их переступать? Сколько мне ещё так жить!? Тебе-то тяжело, конечно, свой характер подвинуть. Не переучишь тому, что сотнями лет каждому из вас в голову вдалбливали. А мне каково!? – от обиды он с силой ударил себя кулаком в грудь. – Я был ребёнком! Мелким, глупым, испуганным ребёнком! И теперь мне за это расплачиваться бесконечный цикл жизней?       Воскресенье смотрел на него странно. Будто перед ним стоял не демон, а человек – живой, настоящий человек с глубокой, незаживающей обидой на весь мир.       – Не говори так, – священник стиснул зубы. – У тебя есть выбор. А у меня... у меня только долг!       – Какой, к чёрту, выбор? – последние остатки самоконтроля покинули Авантюрина. Он резко оказался рядом с Воскресеньем, схватив его за воротник рясы. Тот даже не попытался увернуться. – Окончательно превратиться в демона? Или позволить себя убить? Это, по-твоему, выбор!? Неужели, столько лет изучая нас, ты правда думаешь, что мы свободны в своих желаниях? Запиши себе в тетрадку: одержимыми становимся мы только тогда, когда из нас выжигают всё человеческое!       – Если ты хочешь знать, почему я не могу... – голос Воскресенья дрогнул. – Потому что если я начну сомневаться в тебе... мне придётся усомниться во всём.       – Этого ты боишься? Сомнений? – Авантюрин разочарованно хмыкнул и отпустил его, оттолкнув. Ему стало горько и обидно, что его собственная боль, его страх и ненависть разбиваются о какую-то стену из священнических догм.       – Нет, ты не понимаешь, – в голосе Воскресенья зазвучал леденящий ужас от самого себя. – Если я усомнюсь – я рухну. А мне нельзя. Я не имею права. Ты живёшь в своём Аду. А я – в своём.       – И ты вот так просто позволишь своей жизни застопориться? – не понимал демон. – Тебе правда это нравится? Мучить себя, игнорировать разнообразие мира? Ты говоришь так, будто я – ошибка, которой не должно было случиться. А сам боишься стать ошибкой. Разве я... разве я не могу получить второй шанс?       Авантюрина накрыло волной бессилия, такой плотной, что стало невозможно вздохнуть. В груди всё сжималось от несправедливости происходящего. Чёрт, сейчас из них двоих именно он был готов сломаться первым.       – Почему ваш Бог так жесток? – еле слышно вопрошал он, и в голосе его не было злости, только усталая, выматывающая горечь. – Не сказав, как справляться с трудностями, насылает испытания... И за каждую ошибку заставляет вечно страдать. Я... я просто хотел жить... не нуждаясь...       Воскресенье замер. Руки его дрожали – он сжал их в кулаки, но это не помогло. Глаза, обычно такие холодные и отстранённые, теперь смотрели на Авантюрина с чем-то, что невозможно было назвать равнодушием.       – Я не знаю, – признался он, и голос его звучал тихо, почти растерянно. – Я не знаю, почему всё так устроено.       Он сделал неуверенный шаг вперёд, будто пол под ногами вдруг перестал быть надёжным.       – Но ты... ты не ошибка. Ты просто жив. И я не знаю, что с этим делать. И не знаю, как тебе помочь. Но я точно не хочу больше видеть, как ты ломаешься.       Эти слова, казалось, стоили ему гораздо большего, чем он был готов отдать. Произнеся их, он признал свою неправоту, переступил через что-то очень важное в себе. И это повергло Авантюрина в настоящий шок. Его не пожалели снисходительно, его не простили великодушно – его просто увидели. Увидели настоящего, за всей этой шелухой демонической бравады, и не оттолкнули, перестали презирать. Этого ему не хватало с тех самых пор, как ему дали «вторую жизнь». Ирония только заставляла его улыбаться натянутой дикой улыбкой: это сделал священник, его библейский враг. Лицо исказила гримаса, сдерживающая нахлынувшие на него эмоции.       Воскресенье застыл, глядя на демона. Он видел перед собой нечто, нарушающее все его мыслимые и немыслимые законы, разрушающее фундамент, на котором он строил свою жизнь долгие годы. Но поворачивать назад было уже поздно. И когда Авантюрин понял, что священник не отступает от своих слов, он стыдливо прикрыл глаза. В нём накопилось столько всего за эти столетия. Стань он демоном по-настоящему, эти чувства сгнили бы заживо, не оставив и следа. Но он их сохранил.       – Спасибо, что помог, – сказал Авантюрин, с видимым усилием возвращая на лицо невозмутимый вид, озаряемый саркастичной ухмылкой. Голос его, однако, всё ещё дрожал. – Я твой должник. Любая услуга, за которую не попрошу ни грамма твоей души.       – Не рушь всё своими глупыми шутками, – наконец с облегчением улыбнулся Воскресенье.       Он не знал, как быть дальше. Не знал, как объяснить это ни Богу, ни самому себе, ни тем более кому-то ещё. Но сейчас, глядя на демона, который пытался спрятать свою уязвимость за привычной маской, он знал одно: что открыт чему-то новому. Жизнь, какой бы страшной и непредсказуемой она ни была, продолжалась. И это, возможно, было страшнее всего.       Выдохнуть теперь мог и Авантюрин. Пусть этот священник многого не понимает, пусть его мир соткан из догм и запретов, но в одном они сошлись точно: сейчас они понимали друг друга.