Театр исповеди

      Сон Авантюрина был полон кошмаров, сплетенных из воспоминаний. Лишенные хронологии и жалости, они пропитывали его лихорадочно бьющийся разум, рождая изуродованные картины прошлого. Ужаснее этого были лишь отчаянные попытки бороться и вкладывать последние силы в сопротивление – и видеть, как ничего не меняется, превращая схватку в бесполезную возню.       Он вынырнул из этой трясины резко, как со дна застоявшегося водоема. Глаза распахнулись, рот жадно хватал спёртый воздух часовни, пальцы впивались в грубую простыню как за спасательный круг. Он не слышал собственных мыслей от одичалого стука сердца. Из узкого окна лился бледный, водянистый свет занимающегося рассвета.       Комната пустовала. Он не помнил, как здесь оказался. Взгляд, ещё мутный после сна, медленно обводил убранство: аскетичное, небольшое, выверенное до последней детали. Такая келья могла принадлежать только самому грешному из священнослужителей – тому, кто добровольно обрёк себя на эту скупость, чтобы искупить вину, неподъёмную тяжесть которой выдавали лишь стёртые до блеска колени на полу перед распятием. Дрожащими руками Авантюрин скинул одеяло. Поднялся на ватные, будто и не свои, ноги. Лихорадочной поступью вышел.       В главном зале, в серых предрассветных сумерках, у аналоя сидел Воскресенье. Услышав шаги, он резко обернулся – всем телом. Рука его машинально, рефлекторно дёрнулась к нагрудному кресту, но замерла на полпути и бессильно упала. Лицо его, освещённое первыми холодными лучами, пробивающимися сквозь витраж, выглядело не усталым – оно было измождённым, как у человека, не смыкавшего глаз всю ночь.       – Это ты… – голос его прозвучал глухо, как удар камня о землю. Он застыл, пальцы невольно сжимались в кулаки.       – Да. Я, – ответил Авантюрин знакомой формулировкой. Голос его был сиплым, скрежещущим. Лучи витража упали на его руки – и было видно, как их бьёт мелкая, неконтролируемая дрожь.       Воскресенье заставил себя подняться. Движения его были резкими, ломанными. Зачерпнул деревянной кружкой воды из ведра и с силой швырнул её на столешницу рядом с демоном, будто именно этот жест помог бы выразить всё то презрение, которое он испытывал ко всему демоническому роду.       – Пей.       Он отвернулся, встав спиной. Напряжённые, высоко поднятые плечи выдавали кипящее в нем смятение. Священник, чьё призвание – изгонять нечисть, выхаживал демона в собственном доме. За окном, нарушая тишину, прокричали первые петухи – звук до странного обыденный, мирный, не вписывающийся в эту сюрреалистичную сцену.       Авантюрин смотрел ему в спину, прожигая взглядом дыру и пытаясь разгадать замысел. Осторожно коснувшись кружки, он подцепил её пальцами и с удивлением обнаружил, что она не жжётся. Обычная вода. Он осушил её залпом, чувствуя, как она растекается по пересохшему горлу.       – ...Спасибо.       Сказав это, он вдруг почувствовал себя беспомощным. Дело было не в силе – физически, даже в таком состоянии, он всё ещё мог одолеть священника одной рукой, или вовсе не применяя силы. Беспомощность была иного рода – в уязвимости.       – Не благодари, – прорычал Воскресенье, не оборачиваясь. – Я не для этого...       Он не договорил, резко махнув рукой, словно отмахиваясь от роя невыносимых мыслей. Потом шагнул к двери, схватился за ручку – и замер. Спина его снова напряглась, плечи поднялись.       – Можешь остаться здесь, пока не окрепнешь, – бросил он через плечо, и слова его падали в тишину, как тяжёлые камни. – Потому что если ты... если тебя увидят, у меня тоже будут проблемы. И это...       Он резко распахнул дверь, так и не закончив фразу, вышел, грохнув ею так, что эхо заметалось под высокими сводами. От резкого звука Авантюрин еле подпрыгнул. Он налил себе ещё воды – одной кружки было мало, чтобы утолить жажду. Абсурдность происходящего давно перестала его веселить.       – Да что с ним?.. – прошептал он в пустоту с раздражённым непониманием.       Он сел на скамью, пытаясь перевести дыхание после этого короткого путешествия. В часовне было тихо. Никто не шелестел страницами требника, готовясь к обрядам. Никто не нашёптывал молитв над водой. Не звенели серебряные кресты. Только тишина и его собственные раздумья.       Неужели этот святоша сам, своими омытыми в святой воде руками, перенёс его в комнату? Уложил? Напоил? Чего он ждёт? Чего добивается? После всего, что Авантюрин натворил, после всего, что наговорил, он не заслуживает даже презренного взгляда в свою сторону. А если так рассуждать...       Авантюрина вдруг осенило, как окрашенные витражом лучи осветили зал. Под таким углом стала яснее логика его поступков: этот священник пошёл против всех своих устоев, и сейчас сам до конца не понимает, почему. Это было похоже на то, как сам Авантюрин прятал в себе остатки сострадания и отзывчивости, подчиняясь демонической сущности, после того как попал в Ад. Только у Воскресенья всё было наоборот: за всеми его праведными чувствами прятались сомнения, гнев, страх. И сейчас они вырвались наружу, лишая его рассудка.       Авантюрин размышлял об этом очень долго. Тело и разум ещё не восстановились до конца, но ему нужно было его найти.       Воскресенье метался по коридорам, как одичавший. Шаги его были неровными – от стены до стены, туда-сюда. Иногда топот затихал, будто он останавливался, чтобы перевести дух или принять какое-то для себя решение, но затем возобновлялся с новой силой. Он готов был смеяться в голос от собственных паршивых, нелогичных поступков. В конце концов, он спустился в склеп. Тусклый свет масляной лампы выхватывал из темноты каменные плиты, и в этом подземном убежище, к нему наконец пришло подобие умиротворения. Он сел прямо на пол, прислонившись спиной к холодной стене у памятной плиты. В руках держал небольшую деревянную чашу с водой и неподвижно смотрел в темноту, туда, где свет лампы уже был бессилен.       Он услышал шаги демона за мгновение до того, как тот появился.       – Вот ты где, – Авантюрин подошёл ближе, взглянул на маленькое окошко под сводами, потом перевёл взгляд на священника. На лице его появилась привычная, неизменная улыбка. – Я... правда очень благодарен. Несмотря на свою скотскую жизнь, я не хочу с ней расставаться.       Воскресенье не поднял глаз. Пальцы его так сжали чашу, что костяшки побелели, а вода в ней задрожала мелкой рябью.       – Не благодари, – произнёс он сквозь зубы. – Я не... я не должен был этого делать.       Он резко поставил чашу на пол, и вода выплеснулась через край, тёмным пятном расползаясь по камню. Наконец он поднял взгляд – и в глазах его стояла настоящая буря: злость, растерянность и что-то ещё, гораздо более глубокое, спрятанное так далеко, что он и сам боялся туда заглядывать.       – Уходи, пока я не передумал.       Авантюрин не шелохнулся. Он выдержал этот жгучий взгляд, не отводя глаз. Секунду он колебался, стоит ли начинать этот разговор.       – Да, я демон, – наконец сказал он. – Но из меня такой же демон, как из тебя святоша. Ты сразу решил, что я неправильный. И в чём-то даже был прав... – он слегка сжал кулак за спиной, на миг потеряв контроль, и рука его на долю секунды трансформировалась в звериную лапу, будто часть его существа отчаянно пыталась опровергнуть его собственные слова. – Мне самому тошно от этого. Я заслуженно оказался там, не буду врать...       – Что, хочешь наконец рассказать, за что тебя низвергли? – в голосе священника прозвучала чуть заметная насмешка.       – Исповедаться.       Воскресенье смотрел на него со смесью удивления и недоверия. Но возражать не стал. В конце концов, когда-то он сам просил демона поделиться всем, что у того на душе. И Авантюрин, не дожидаясь согласия, начал рассказ. Ему не терпелось это из себя вывернуть и облегчить душу.       – Когда я ещё был человеком, сколько себя помнил, моя семья жила ужасно, – голос его звучал ровно, почти отстранённо, будто он рассказывал о ком-то другом. – Мать погрязла в долгах. Чтобы выжить, ей пришлось опуститься очень низко. Это её и сгубило. Её любовь к нам – она же её и убила. А сестра... сестра продала душу, чтобы помочь нам выбраться. Вот она: дилемма. Она желала нам счастья, это не был эгоизм. Но только вот прошлое меня не отпускало. В отличие от неё, мой разум уже сформировался в том ужасном образе жизни. Я впитывал это всё, пока рос и везде искал выгоду для себя, нарушал закон. Это потом стало... моей конечной точкой.       Он оттянул рукава пёстрой рубахи, обнажая рубцы, опоясывающие плечи – следы той самой, человеческой смерти.       – Меня четвертовали заживо, когда я нарвался на того, кто был ещё хуже меня. Мой экспресс до Ада на четырёх конях, – он перевёл дыхание, стараясь не смотреть на единственного слушателя. – Одной из первых душ, которую мне приказали забрать, оказалась душа моей сестры: тогда я понял, как мироздание любит насмехаться над своими созданиями… Спустя десять лет она осталась такой же доброй, трепетной и чуткой. Я не смог её отдать. В самый последний момент перехватил… оставил себе. Думаю, она влияла на меня всё это время, не давала погрузиться в адское безумие. Поэтому я другой. Благодаря ей.       Воскресенье слушал, почти не дыша. Силуэт его застыл, превратившись в каменное изваяние, внутри которого бушевала буря, с каждой секундой становясь всё сильнее.       – Чёрт бы тебя побрал, – прохрипел он, наконец поднимая голову. – Чёрт бы тебя...       Он резко вскочил, шагнув к Авантюрину, и тот невольно отшатнулся. В глазах демона на мгновение мелькнул настоящий, неприкрытый страх.       – ...побрал! – выплюнул это слово Воскресенье, будто проклятие. Руки его были сжаты в кулаки, плечи напряжены, на шее вздулась вена. Он не дал Авантюрину отступить, схватил его за грудки и встряхнул с такой силой, на какую только был способен.       Шумно вдохнув воздух через нос, он так же резко оттолкнул демона от себя.       – Иди к чёрту со своей... историей. Я не могу тебя убить. Но не проси меня понять.       Он резко развернулся и направился к выходу из склепа, даже не взглянув на ошеломлённого, растерянного Авантюрина. Демон смотрел ему вслед широко распахнутыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Он снова перестал его понимать.       – Ты сам хотел этого! – крикнул он, когда фигура священника скрылась в темноте коридора.       В раздражении он пнул чашу, и та с глухим бряцаньем покатилась по каменным плитам, пока не ударилась о стену, расплёскивая остатки воды.       Воскресенье слышал этот крик. И только оказавшись на улице, в утренней прохладе он позволил себе выдохнуть. Прислонившись к стене, он чувствовал, как дрожат колени. История Авантюрина оказалась для него слишком... слишком.