Рыцарь синей розы

Чем холоднее становятся дни, мучительно долгие, как заунывная церемония в септе, тем реже Анхоре удается даже мельком увидеть Бейлора. Данный им на чтение месяц уже прошел, но никто не приходит, чтобы проверить ее, что отчасти является облегчением, потому что Анхора не успевает закончить вовремя все отправленные принцем книги. Пожелтевшие от времени, ветхие тома об истории великих домов Вестероса, написанные дотошными мейстерами, с утром усваиваются у нее в памяти, но она продолжает заниматься ими так же упорно, как продолжает тренироваться с мечом. И иногда, возвращаясь в Башню Десницы в час волка, видит слабый огонек свечи на самом ее верху, из окна солярия Бейлора. И каждый раз странное, скручивающееся в желудке чувство заставляет ее остановиться, вскинуть голову к окну, наблюдая за тем, как трепещет на осеннем ветру маленькое, слабое пламя. Когда подходит к концу очередная тренировка, коридоры Красного Замка в этот час почти пусты, лишь стража у дальних дверей да редкие слуги с охапками белья. Анхора крадётся вдоль стены, прижимая к груди тяжёлый кувшин с дорнийским красным, и чувствует себя заговорщицей. Она уже научилась двигаться тихо. Месяцы тренировок с Бейлором, бесчисленные тренировочные поединки с рыцарями разного толка и упражнения на равновесие сделали своё дело, теперь даже её высокая фигура может скользить почти бесшумно. Из-за двери, к которой она приближается, доносится тягучее, страдальческое: — Ик... с... т-т-тааа... Голос принца Валарра дрожит от растущего раздражения, сдерживаемого одной вежливостью. — Нет. Слушайте ритм. Iksan — «я есть». Iksā — «ты есть». Повторите. — Ик-сан. Ик-сааа... — голос Валарра звучит так, будто его пытают калёным железом. Анхора прижимает кувшин к груди одной рукой, а второй осторожно толкает тяжёлую дубовую створку. Внутри — сцена, от которой у неё непроизвольно дёргаются уголки губ. За длинным столом, заваленным пергаментами и тяжёлыми книгами в кожаных переплётах, сидит молодой принц с остекленевшими от отчаяния разномастными глазами. Тонкие пальцы вцепились в мятый свиток, серебряная прядь выбилась из причёски и торчит в сторону, как перепуганная змея. Перед ним раскрытый фолиант с выцветшими валирийскими знаками. Рядом с принцем, заложив руки за спину, расхаживает невысокий сухой человек в простой тёмной одежде. Лысая голова блестит в свете свечей, острое лицо напоминает хищную птицу, взгляд такой же острый, а акцент, с которым он говорит на общем, выдаёт в нём уроженца Вольных Городов. Учитель из Браавоса, которого Бейлор пригласил для сына, чтобы тот, наконец, овладел языком предков. — Корень глагола, принц, — терпеливо, но с металлическими нотками говорит браавосиец, его скрипучий голос разносится по каминному залу. Он хмыкает, глядя на молодого человека с ноткой пристрастия и совершенного безразличия к его статусу. — Вы теряете корень. Глагол jumbagon — «ждать». Jumbagon! А не то, что вы там бормочете про кошек и молоко. Валарр издаёт звук, похожий на предсмертный хрип, борясь с желанием бросить в ответ едкий комментарий и достоинством принца. Она редко видела что-либо, что могло вывести его из себя подобным образом. Анхора осторожно ставит кувшин на край стола, стараясь не сильно мешать уроку. Валарр поднимает на неё мученический взгляд. — Ты принесла вино или яд? Если яд — оставь побольше. — Вино, — шепчет она в ответ, и уголки её губ уже предательски ползут вверх. О, как бы она хотела ему посочувствовать, но при всем оставшемся в ней сострадании — не может. Браавосиец оборачивается, окидывает Анхору коротким взглядом, оценивающе скользит по её высокой фигуре, простой одежде, мечу на поясе — и ничего не говорит. Только кустистая бровь слегка приподнимается, прежде чем он возвращается к своей жертве. — Ещё раз. Jumbagon. Спряжение в настоящем времени. Анхора тихо, на цыпочках, — насколько это возможно при её росте, — обходит стол и направляется к камину. Алисанна сидит в глубоком кресле у огня, накрытая шерстяным одеялом, глаза устало прикрыты. На коленях давно позабытая книга. Одна рука лежит на животе, уже заметно округлившемся под свободным платьем из мягкой шерсти. В свете огня её оливковая кожа кажется золотистой, длинные ресницы отбрасывают тени на скулы, а на губах застыла мечтательная полуулыбка. Она открывает глаза, когда Анхора опускается на скамеечку рядом с её креслом. — Спасение, — одними губами шепчет принцесса и кивает на кувшин, оставленный на столе. — Там ещё осталось? — Тебе хватит, — так же тихо отвечает Анхора. — Боги Валирии, принц, драконы плачут! — крик старика, сопровождающийся драматичным всплеском руками, прерывает их тихий разговор. Браавосиец шумно выдыхает, потирая лысые виски. Алисанна прикрывает рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. Анхора закусывает губу, глядя в огонь. — Он уже третий час так мучается, — шепчет Алисанна, склоняясь к ней. — Я думала, браавосийцы умеют учить мягко. — Может, это метод такой? — предполагает Анхора. — Жестокость — залог успеха? — Если так, к утру Валарр заговорит на древнем валирийском, но возненавидит всех, кто на нём говорит. Они обмениваются взглядами. И обе прыскают. Тихо, стараясь не привлекать внимания, прижимая ладони ко рту и трясясь от беззвучного смеха. Алисанна утыкается лбом в плечо Анхоры — благо та сидит на скамеечке, и плечо оказывается как раз на нужной высоте. Анхора трясётся всем телом, пытаясь сдержать рвущийся наружу хохот. — Jumbagon! — гремит за спиной голос браавосийца. — Я здесь, чтобы учить вас, принц, а не развлекать! — А вот это уже похоже на правду, — саркастично выдыхает Алисанна, вытирая выступившие слёзы. Анхора украдкой бросает взгляд через плечо. Валарр сидит, уронив голову на раскрытую книгу, и его плечи тоже трясутся — то ли от смеха, то ли от раздражения, то ли от всего сразу. — Бедный, — шепчет она без особого сочувствия, плотно сжав губы в тонкую линию, однако уголки ее рта по-прежнему продолжают дрожать. — Бедный, — эхом откликается Алисанна, и в её голосе звучит ровно столько же жалости. Они снова переглядываются. И снова давятся смехом, прижимаясь друг к другу у тёплого камина, пока за спиной браавосиец методично добивает остатки достоинства принца Валарра. Смех застревает в горле раньше, чем Анхора успевает понять, что случилось. Дверь открывается без стука, и в проёме возникает тёмный силуэт, который она научилась узнавать затылком, спиной, всем своим бытием. Бейлор. За его плечом маячит сухая фигура лорда Стефона с неизменной стопкой пергаментов, а следом, чуть прихрамывая, ковыляет мейстер Джеррис, чья цепь тихо позвякивает при каждом шаге. Анхора уже на ногах. Она даже не помнит, как вскочила. Повинуясь инстинкту, тело сработало быстрее мысли — спина прямая, как копьё, руки вдоль тела, взгляд потуплен в пол. Рядом Алисанна только элегантно выпрямляется в кресле, поправляя складки платья на округлившемся животе. Она не вскакивает, лишь выставляет вперед изящную ручку, дожидаясь, пока каждый из мужчин коснуться ее губами. Валарр поднимает голову от книги с таким выражением лица, будто браавосиец только что перестал пытать его калёным железом и вместо этого пришёл спаситель. — Отец, — выдыхает он с неподобающей принцу радостью. Бейлор окидывает комнату коротким взглядом. Анхоре кажется, что он задерживается на ней ровно на мгновение дольше, чем на остальных, но, может быть, ей просто кажется. — Продолжаешь терзать валирийский? — в голосе принца слышится скрытое веселье, он обменивается взглядом со старым стюардом, который пытается сдержать улыбку. — Что же, тебя слышно из комнаты Малого Совета. Валарр издаёт звук, который должен был означать «да, отец, я прилежно учусь», но на деле больше напоминает скулёж побитой собаки. Выражение Бейлора твердеет, становясь строже. — Твой брат уже свободно говорит на валирийском, — роняет он будто между прочим. — А ему четырнадцать. Валарр втягивает голову в плечи, потупив взгляд на книги. Анхора почти чувствует, как больно ему сейчас — не от слов отца, а от осознания собственной никчёмности. Она знает это чувство. Оно знакомо до оскомины. Бейлор переводит взгляд на Алисанну. Та встречает его спокойно, чуть склоняет голову. — Как себя чувствуешь? — спрашивает он, и голос становится значительно мягче. — Ребёнок не мучает? — Пинается по ночам, — улыбается Алисанна, гладя себя по животу. На ее хорошеньком личике на мгновение проскальзывает усталость. За эти несколько месяцев она успела чуть подурнеть, но темные глаза дорнийки по-прежнему пышели тем же задорным огнем. — Мейстер говорит, всё идёт хорошо. Мейстер Джеррис согласно кивает, поглаживая седую бороду. Бейлор удовлетворённо кивает и поворачивается. К ней. — А что насчёт тебя? Анхора моргает. Мысли, только начавшие успокаиваться после его внезапного появления, разлетаются в разные стороны, как вспугнутые воробьи. — М... меня? — переспрашивает она и тут же чувствует, как щёки начинают гореть. Наверное, он спрашивает про книги. Те самые книги, которые она так и не смогла закончить все. Но Бейлор не выглядит раздражённым. Он смотрит на неё тем самым взглядом — изучающим, спокойным, от которого хочется или спрятаться, или шагнуть вперёд. — Валарр учит язык предков, — говорит он ровно. — А ты? Анхора хмурится, пытаясь понять, куда он клонит. — Я... учусь фехтованию, — осторожно отвечает она. — И истории. Как вы приказали. Бейлор склоняет голову чуть набок. В глазах мелькает что-то — не насмешка, нет. Скорее... любопытство? — Валирийский был языком твоей матери. Тишина в комнате становится абсолютной. Анхора чувствует, как пол уходит из-под ног. Мать. Она никогда не думала о ней в этом смысле. Ульда Веларион, женщина с тёмной кожей и фиалковыми глазами, умершая, подарив ей жизнь. Валирийская кровь в её жилах — оттуда. От неё. — Я... — голос срывается, и Анхора прокашливается, чувствуя, как взгляды присутствующих впиваются в неё. Даже браавосиец замер у стола, забыв про свою жертву. — Я не... Она замолкает. Что она может сказать? Что не знает ни слова? Что единственные валирийские фразы, которые она помнит — это те, которыми братья перекидывались в детстве, думая, что она не понимает? Грязные ругательства, смысл которых она угадала позже, когда доросла? Бейлор ждёт. Терпеливо. Спокойно. Не торопит. И от этого ожидания становится только хуже. — Я... — Анхора сглатывает, чувствуя, как снова начинает краснеть. — Я знаю только... несколько слов. Которые... ну... Она замолкает, молясь всем богам — Старым и Новым, — чтобы он не спросил, какие именно. Пауза затягивается. Алисанна прикрывает рот ладонью с тихим смешком. Бейлор молчит ещё мгновение. Затем уголок его рта дёргается. — Понятно, — говорит он ровно, и в этом «понятно» умещается столько, что Анхора не знает, хочет ли она провалиться сквозь землю или рассмеяться. Он поворачивается к выходу, но на пороге останавливается. — Лорд Стефон подберёт тебе учителя, — бросает через плечо. — Если твои братья успели научить тебя только непристойностям, значит, кто-то должен восполнить этот пробел. Дверь закрывается за ним. Валарр издаёт звук, похожий на всхлип — то ли смех, то ли рыдание. Алисанна уже не скрывает улыбку. Даже браавосиец, кажется, одобрительно кивает. Анхора стоит посреди комнаты, пылающая, как факел, и пытается понять: это было унижение или забота? Судя по тому, как тепло разливается в груди — скорее второе. — Мда, похоже, отец решил серьёзно тобой заняться, — хмыкает Валарр, с явным облегчением отставляя в сторону злосчастный фолиант и делая щедрый глоток вина прямо из кувшина, который принесла Анхора. Браавосиец издаёт неодобрительный звук, но принц ловко игнорирует его, закатывая разномастные глаза. — Компенсирует то, что у него никогда не было дочери? Алисанна фыркает в кулак, но быстро принимает невинный вид. Анхора всё ещё стоит посреди комнаты, пытаясь унять пожар на щеках. Она переводит взгляд с Валарра на дверь, за которой только что скрылся Бейлор, и обратно. — У него есть вы, — бормочет она хмуро, глядя на принца из-под насупленных бровей. — И Матарис. — И это, по-твоему, одно и то же? — Валарр драматично вздыхает, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу на ногу. — Я — источник бесконечных разочарований и неоправданных ожиданий. Матарис — любимчик, который всё схватывает на лету. А ты... Он делает многозначительную паузу, обводя её взглядом с головы до ног. — Ты — та, кому он лично приказывает учить валирийский. Не через лорда Стефона, не через мейстера, а лично. В присутствии свидетелей. Анхора хмурится, пытаясь понять, к чему он клонит. — И что? Валарр обменивается быстрым взглядом с Алисанной. Та едва заметно качает головой — не надо, — но Валарр, кажется, только воодушевляется. — Анхора, милая, — говорит он тоном, каким объясняют очевидное слабоумным. — Мой отец не занимается людьми, которые ему безразличны. Он вообще ничем не занимается просто так. Если он решил, что ты должна знать язык своей матери... Он замолкает, давая ей возможность додумать самой. Анхора додумывает. Еще как додумывает. И чувствует, как жар снова приливает к щекам. — Он просто... — начинает она, но Валарр перебивает. — Он просто считает, что ты заслуживаешь знать свои корни. Что твоя мать — не пустое место в твоей истории. Что та часть тебя, которая от неё, — важна. Тишина повисает в комнате, тяжёлая и тёплая одновременно. Алисанна мягко касается руки Анхоры. — Это подарок, — тихо говорит принцесса. — Не все получают такие. Анхора сглатывает. В горле внезапно пересыхает. Она никогда не думала о матери как о чём-то, что можно узнать. Мать была смертью. Мать была отсутствием. Мать была старым выцветшим портретом на потрепанном гобелене в спальне отца. А теперь Бейлор говорит: она была. Она — часть тебя. Узнай её. — ...Я не знаю, с чего начать, — признаётся она еле слышно. Валарр расплывается в улыбке. — О, это легко. Я знаю одного замечательного браавосийца, который с радостью замучает тебя до полусмерти спряжениями. Браавосиец, до этого момента хранивший молчание, издаёт звук, который можно истолковать как одобрение. — Завтра на рассвете, — говорит он. — Я жду. Анхора поднимает на него полный отчаяния взгляд. Валарр давится вином. Алисанна снова прижимается лбом к плечу Анхоры, и они обе трясутся от смеха, пока за окном медленно догорает закат.

***

В её комнате тихо. Только потрескивает одинокая свеча на столе да где-то далеко, в коридорах Красного Замка, перекликаются стражники. Анхора сидит на кровати, поджав под себя ноги, и смотрит на огонь. В груди — странное, тягучее тепло. Она пытается его игнорировать, как делала уже сотню раз за этот год. Но сегодня почему-то не получается. Подарки Бейлора. Она проводит рукой по волосам, та путается в непослушных кудрях, и шумно выдыхает. Мысли кружатся, как мотыльки вокруг пламени, обжигаются и падают. Он никогда не дарил ей того, что можно было бы положить в сундук. Ни драгоценностей, ни красивых безделушек, ни даже нового меча — хотя её меч и так всегда наточен до блеска, потому что она его оруженосец и иначе нельзя. Его подарки — другие. Кролики. Задание, которое он придумал. День в Королевском лесу с Андреасом. Солнце, пробивающееся сквозь осеннюю листву. Запах прелой листвы и дыма от костра, который развёл брат. Его рассказы об отце, о Люке, о Демьене, о Штормовом Пределе — всё то, чего она не знала годами. Бейлор дал ей этот день. Не золотом — временем. С братом. С собой. Валирийский. Она почти смеётся, вспоминая ужас на лице Валарра и зловещую улыбку браавосийца. Ей предстоят месяцы мучений. Ей предстоит путаться в окончаниях и ненавидеть древний язык всеми фибрами души. Но внутри, под слоем ужаса, теплится что-то ещё. Мать. Ульда Веларион, которую она никогда не знала. Женщина с тёмной кожей и фиалковыми глазами, чью кровь она носит в себе. Бейлор сказал: «Валирийский был языком твоей матери». Не приказ. Не урок. Возможность. Возможность узнать ту, чьё имя она носит, чью смерть оплакивала семья, чьё лицо она видела только на старом выцветшем портрете в Штормовой Скале — и то мельком. Анхора сглатывает, чувствуя, как защипало в глазах. Она злилась на отца годами. За молчание, за расстояние, за то, что её отослали. Она никогда не позволяла себе думать о матери — слишком больно, слишком пусто, слишком много вопросов без ответов. А теперь Бейлор протягивает ей ключ. Не от сундука с драгоценностями. От неё самой. — Проклятый принц, — шепчет Анхора в тишину, и голос срывается. Она падает на подушку, утыкаясь лицом в шершавое одеяло, и позволяет себе то, чего не позволяла никогда — просто лежать и думать о нём. О его руках, которые касаются её плеча. О его голосе, который спрашивает мягко «как ты?». О его глазах, которые смотрят так, будто она — не ошибка, не чужая, не «слишком». Всё, что он дарит ей — нельзя потрогать. День. Язык. Знание. Но можно носить в себе. Всю жизнь. Анхора зажмуривается, чувствуя, как одна слеза всё-таки скатывается по виску и теряется в волосах. Но иногда она думала: а не надумывает ли она? Лежа вот так, в темноте, уставившись в потолок и прокручивая в голове каждую мелочь. Его взгляд за ужином, который, кажется, задержался на секунду дольше? Или просто так сошлось, что он смотрел в её сторону, когда она поправляла волосы? Она перебирает моменты, как чётки, и каждый раз выходит разное. В один вечер она уверена: он смотрит на меня иначе. В другой — я просто глупая девчонка, которая придумывает то, чего нет. И это второе — страшнее. Потому что если он не имел в виду ничего особенного, если все эти прикосновения, эти взгляды, эти «как ты?» — просто часть его работы, его долга, его проклятой рыцарской вежливости... Тогда кто она? Дура, которая влюбилась в собственную фантазию. Анхора переворачивается на бок, поджимая колени к груди. В углу комнаты тихо потрескивает догорающая свеча, отбрасывая пляшущие тени на стены. Он просто добр ко всем, — шепчет внутренний голос. — Ты видела, как он разговаривает с лордом Стефоном. С мейстером. С Алисанной. Со слугами. Он со всеми такой. Но другой голос, более тихий и упрямый, возражает: Со всеми? Он садится на постель ко всем? Он приносит воду всем, кто плачет? Он смотрит на всех так, будто они — единственные в комнате? Она зарывается лицом в подушку. Перестань. Ты сходишь с ума. Но рассудок не слушается. Потому что рассудок оказывается бессильным, когда в груди живёт этот нестерпимый, тяжелый жар. Когда каждая встреча — событие. Каждое слово — на вес золота. Каждая улыбка — подарок, который она разворачивает потом часами, рассматривая со всех сторон. Он улыбнулся мне. Значит ли это что-то? Он коснулся моего плеча. На секунду дольше, чем нужно? Он сказал «мы встретим это вместе». Мы. Не «ты», не «я». Мы. А вдруг он просто оговорился? Вдруг для него это ничего не значит? Вдруг она — просто одна из многих, просто оруженосец, просто очередной ученик, которых у него были десятки? Анхора сжимает кулаки в простынях. Нет, — решает она. — Я не буду об этом думать. Но думает. Всю ночь. И наутро, когда браавосиец в сотый раз заставляет её повторять проклятое jumbagon, она ловит себя на том, что улыбается. Потому что это — его подарок. Даже если он просто выполняет долг. Даже если она всё придумала. Даже если. Но иногда, когда ночь становилась совсем непроглядной, а свечи догорали до самого огарка, Анхора позволяла себе закрыть глаза. И представить. Это было как падение в тёплую воду — страшно, сладко, невозможно остановиться. Она представляла, какого это было бы — быть его женщиной. Не тайно. Не украдкой. Не под прицелом грязных слухов и перешёптываний за спиной. А просто — быть. У всех на виду. Иметь право коснуться его руки, когда он проходит мимо. Поправить ему воротник, не думая, что кто-то увидит. Сидеть рядом у камина — не как оруженосец в двух шагах, а как та, кому позволено быть близко. В этих фантазиях всё было просто. Никаких косых взглядов, никакого шёпота, никакого Андреаса с его мрачными нравоучениями о морали. Только они двое. Только его рука в её руке. Только его улыбка, обращённая к ней — не та, сдержанная, для всех, а настоящая, тёплая, та, что появилась только один раз, у костра, когда никто не видел. Иногда эти фантазии заводили её дальше. Анхора краснела даже в темноте, позволяя себе это. Она представляла, как целует его. Как тянется вверх... и касается губами его губ. Как сначала он замирает, не веря. А потом отвечает. Как его руки, — тяжёлые, тёплые, надёжные, — ложатся ей на талию, притягивают ближе. Как пахнет его кожа — сандалом, дымом костра, чем-то ещё, что она не могла назвать, но узнала бы из тысячи. В этих фантазиях она не была неуклюжей. Не была слишком высокой, слишком сильной, слишком непохожей на леди. Она была просто — его. И ему это нравилось. Всегда. А потом фантазия обрывалась. Потому что дальше она не знала, что бывает. Не знала, как это — быть с мужчиной по-настоящему. Алисанна говорила, что это может быть приятно, но «приятно» — слишком расплывчатое слово. Анхора привыкла к конкретным вещам: больно — не больно, горячо — холодно, можно — нельзя. А здесь была полнейшая тайна, на которую она не решалась ступить даже в мыслях. Она открывала глаза. Темнота. Тишина. Огарок свечи, догорающий последними искрами. И пустота в груди — такая же чёрная, как небо за окном. Глупая, — шептал внутренний голос. — Ты придумываешь то, чего нет. Но в следующий раз, когда она закрывала глаза, фантазии возвращались. Потому что они были единственным, что у неё было. Потому что наяву он был слишком далеко. Слишком высоко. А в темноте — только в темноте — он мог принадлежать ей. Хоть немного.

***

Браавосиец, наконец, оставил её в покое. Временно. По счастью, у Валарра случился очередной приступ отчаяния по поводу разницы между родительным и дательным падежами, и учитель переключил всё своё внимание на законную жертву, забыв про дополнительную ученицу. Анхора облегченно выдохнула и тут же поймала на себе взгляд Алисанны. Принцесса сидела в своём обычном кресле у камина, вытянув ноги к огню. Живот уже округлился настолько, что платье натягивалось спереди, и Алисанна то и дело поправляла складки, словно никак не могла привыкнуть к новым очертаниям собственного тела. В свете огня её тёмные глаза блестели, а на губах играла лёгкая улыбка — та самая, с которой она наблюдала за мучениями мужа уже не первую неделю. Анхора пересела ближе. Скамеечка, на которой она обычно сидела рядом с креслом принцессы, за этот месяц стала почти её собственностью. — Алисанна… — начала она и запнулась. Слова застряли в горле. Принцесса перевела на неё взгляд — всё ещё тёплый, но уже внимательный. Выжидающий, как у коршуна. — Помнишь, ты говорила, что я могу прийти к тебе с чем угодно? Голос Анхоры прозвучал тихо, почти виновато. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, на мозолистые пальцы, на въевшуюся в кожу металлическую пыль — следы вчерашней полировки доспехов. — Помню, — просто ответила Алисанна. Пауза. Где-то за их спинами браавосиец терпеливо объяснял Валарру, чем lukar отличается от lukarion, и молодой принц издавал звуки, похожие на предсмертный хрип. — Я… — Анхора сглотнула. — Я не знаю, как спросить. Алисанна молчала, не торопила, просто ждала. — Ты говорила… ну, тогда, в саду… — Анхора покраснела до корней волос, но упрямо продолжила, потому что если не сейчас, то никогда. — Что это может быть… приятно. Когда мужчина… Она замолчала, не в силах произнести это вслух. Алисанна поняла. Её улыбка стала мягче, и в ней не было ни капли насмешки, только тепло и, кажется, облегчение от того, что Анхора наконец решилась спросить. — Ты хочешь знать, что это такое? — тихо спросила принцесса. Анхора вздрогнула, но отрицать не стала. Бесполезно. Алисанна видела её насквозь с первого дня. — Я не знаю, — честно призналась она. — Я просто… думаю об этом. Иногда. И не знаю, нормально ли это. И что с этим делать. И… Она снова замолчала, чувствуя, как жар заливает щёки. Алисанна протянула руку и накрыла её ладонь своей — тёплой, мягкой, удивительно успокаивающей. — Это нормально, — сказала она просто, поведя плечиками. — Хотеть. Думать. Представлять. Анхора подняла на неё глаза — удивлённые, недоверчивые. — Правда? — Правда. За их спинами Валарр простонал что-то нечленораздельное, и браавосиец вздохнул с таким трагизмом, будто рушилась вся древняя культура Валирии. — А… — Анхора замялась, но решила идти до конца. — А что именно… приятно? Я имею в виду… как это вообще… Алисанна мягко сжала её пальцы. — Ты хочешь, чтобы я рассказала? Анхора кивнула, не в силах выдавить ни слова. И принцесса начала говорить. Тихо, спокойно, иногда поглядывая на огонь, словно черпая в нём смелость. О том, что первый раз почти всегда неловкий. О том, что когда становится страшно — это нормально. О том, что тело само знает, что делать, если дать ему волю. О том, что Валарр, несмотря на весь свой деловой вид и вечные ухмылки, был нежен и терпелив с ней, и это оказалось важнее всего. — Он спрашивал, — прошелестела Алисанна ей на ухо, и в её голосе послышалась улыбка. — Каждую минуту спрашивал. «Тебе больно? Ты хочешь остановиться? Может, так лучше?» Я думала, сойду с ума от этих вопросов. А потом поняла — это и есть то самое. Анхора слушала, затаив дыхание. — Что? — То, что отличает мужчину от животного, — Алисанна посмотрела ей прямо в глаза, взгляд стал на удивление серьезным, совсем ей не свойственным. — Животное берёт. Мужчина спрашивает. И если твой… если он спросит — значит, оно того стоит. Она не назвала имени. Не нужно было. — А… — Анхора снова сглотнула. — А если… если он не спросит? — Он спросит, — уверенно сказала Алисанна. — Он не из тех, кто берёт. Они обе знали, о ком речь. Анхора смотрела на огонь и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не страх — нет. Страх оставался. Но к нему добавилось что-то ещё. Надежда. — Спасибо, — прошептала она. Алисанна улыбнулась и снова сжала её руку. — Всегда пожалуйста.