Рыцарь синей розы

Она не помнит, как поднялась с колен. Ноги двигаются сами — тяжёлые, ватные, будто не свои. Коридоры Драконьего Камня плывут перед глазами, факелы размазываются в оранжевые полосы, стражи шарахаются от неё, не решаясь окликнуть. Анхора не видит их. Не слышит испуганных шепотков за спиной. Внутри пустота. Та самая, что бывала после поединка, когда адреналин схлынул, а боль ещё не пришла. Только здесь не бой был. Здесь что-то другое. И боль была такая острая, такая сильная, что тяжело было даже сделать маленький вдох. Она вылетает во внутренний двор, и небо обрушивается на неё. Дождь льет стеной, холодный, хлёсткий, беспощадный. Тяжёлые капли врезаются в лицо, смешиваясь со слезами, которые она больше не пытается сдерживать. Тёмное небо раздирает вспышка молнии, и на одно мгновение двор озаряется белым, призрачным светом. Гром бьёт почти сразу — буря уже здесь, накрыла остров, накрыла её, накрыла всё. — ГРОМ! — кричит она, но ветер швыряет слово обратно в глотку. Конюхи жмутся под навесом, не решаясь выйти под ливень. Они оборачиваются на крик, и один из них, молодой парнишка с веснушчатым лицом, делает шаг вперёд, но Анхора уже не ждёт. Она сама рвётся в конюшню, влетает внутрь, срывая с крюка уздечку. Гром бьёт копытом в деннике, косит на неё диким глазом. Грива его намокла, по крутой шее стекают струйки воды — он тоже чувствует бурю, тоже дрожит от напряжения. Но когда Анхора распахивает дверцу, он не шарахается. Она хватает его за гриву, накидывает уздечку дрожащими пальцами, торопливо седлает. Она вскидывает руку, хватается за холку, подпрыгивает — и тяжесть собственного тела переносит через круп, заваливаясь на спину жеребца. Гром всхрапывает, делает круг по конюшне, но не сбрасывает её. — Вперёд, — шепчет она, прижимаясь к его мокрой шее. — Пожалуйста. Конюх, тот самый веснушчатый, выскакивает под дождь с криком: — Сер, туда нельзя! Там скалы, там... Она уже не слышит. Копыта Грома гремят по камню, вылетая со двора, и дождь принимает их в свои объятия. Волны бьются о скалы далеко внизу, ветер воёт, как раненый зверь. Анхора не знает, куда скачет. Вдоль берега? В глубь острова? К обрыву? Ей всё равно. Ей нужно двигаться. Нужно бежать. Нужно оставить это всё за спиной — замок, коридоры, его глаза, его голос, его «...а ты?», которое теперь будет преследовать её до самой смерти. Дождь хлещет по лицу, по рукам, по спине. Туника промокла насквозь и липнет к телу холодом, но она не чувствует ничего, кроме жжения в груди и пустоты там, где должно быть сердце. Она любит его. Она любит его так сильно, что это физически больно — каждый вдох отдаётся спазмом в горле, каждый стук копыт отзывается эхом в рёбрах. И она уходит. Сама. По своей воле. Потому что так надо. Молния рассекает небо прямо над головой — на мгновение мир становится белым, ослепительным, нереальным. Гром бьёт тут же, такой силы, что конь шарахается в сторону, едва не сбрасывая её. Анхора вцепляется в гриву, прижимается к мокрой шее, чувствуя, как под ней дрожит огромное тело. — Тихо, мальчик, — шепчет она в его влажную шерсть. — Тихо. И они скачут дальше. В никуда. В бурю. В темноту. И только ветер знает, сколько слёз потерялось в этом дожде.

***

Дождь хлещет так, будто небо решило утопить этот берег. Гром спотыкается на мокром песке, и Анхора летит через его голову, не успев даже закричать. Вода принимает её — солёная, ледяная, беспощадная. Волна переворачивает, крутит, бьёт о камни, и лёгкие уже горят, и мир сужается до одного только «вынырнуть, вдохнуть, жить». Она выныривает. Раз. Хватает ртом воздух пополам с водой. Волна снова накрывает. Второй раз уже слабее. Пальцы скребут по мокрому песку, но волна тащит обратно, и сил нет, и кажется, что это и есть конец — глупый, нелепый, под стать всей её глупой, нелепой жизни. Чья-то рука вцепляется в её запястье. Рывок такой силы, что плечо едва не вылетает из сустава. Её тащат, переворачивают, куда-то волокут, и она уже не понимает, где верх, где низ, где небо, где вода. Потом — тишина. Только дождь. Только собственное дыхание, рваное, хриплое, со всхлипами. Только песок под щекой и соль на губах. Она открывает глаза. Рядом, в нескольких футах, на песке лежит человек. Тяжело дышит. Грудь вздымается и опадает так же судорожно, как у неё. Мокрая рубаха облепила широкие плечи. Тёмные волосы прилипли к лицу, седина на висках блестит в свете молний. Бейлор. Она смотрит на него — и внутри что-то обрывается. А потом взрывается. Ярость. Бешеная, слепая, несправедливая ярость. На него. На себя. На всё. Он не имел права. Не имел права соглашаться так легко. Не имел права смотреть на неё этими своими глазами и говорить «я принимаю твой выбор». Не имел права быть благородным, когда ей нужно было, чтобы он взбесился, закричал, запретил, удержал. Не имел права её спасать. Она бьёт его. Кулак, тяжёлый, обессиленный, врезается ему в грудь. Песок летит во все стороны. Он даже не вздрагивает. Только смотрит. Она бьёт снова. И снова. Без силы, без толку, просто чтобы выплеснуть эту чёртову боль, что разрывает грудную клетку. — А-а-а... — вырывается из горла не то рык, не то всхлип. Он ловит её руку. Запястье оказывается в его ладони. Мокрое, холодное, но такое живое. Пальцы смыкаются не больно, но крепко. Не отпускают. Она дёргается. Пытается вырваться. Бьёт свободной рукой, снова в грудь, в плечо, куда придётся. Он ловит и вторую. Теперь обе её руки в его руках. Она прижата к нему — или он к ней? — она не понимает. Песок под спиной. Дождь по лицу. Тяжёлое дыхание над ухом.Она пытается вывернуться. Бьёт ногой. Брыкается, как дикая кошка, которую загнали в угол. Он держит, не даёт уйти, не даёт убежать. — Пусти, — хочет крикнуть она, но из горла вырывается только хрип. Он не пускает. И тогда она замирает. Смотрит на него снизу вверх — дождь заливает глаза, слёзы или вода, уже не разобрать. Видит только его лицо. Мокрое. Усталое. Искажённое чем-то, чему она не знает названия. Болью? Отчаянием? Любовью? Неважно. Она сама не знает, кто тянется первым. Может, она. Может, он. Это не имеет значения. Их губы встречаются — солёные, холодные, дрожащие. И это не поцелуй, нет. Это война. Это та самая борьба, которая не кончалась ни на мгновение весь этот год. Только теперь она выплеснулась наружу — без слов, без правил, без пощады. Он целует её так, будто она воздух. Будто если отпустит утонет. Она отвечает так, будто он — последнее, что у неё есть. Будто завтра не наступит никогда. Пальцы путаются в мокрых волосах. Его — в её диких кудрях. Её — в его коротких, тёмных, с серебром. Грубая ткань мокрой одежды, холодный песок, горячее дыхание — всё смешалось в один безумный, невозможный миг. Где-то далеко гремит гром. Дождь всё так же хлещет. Море ревёт, разбиваясь о скалы. Они не слышат. Они целуют друг друга так, будто это в первый и последний раз. Так, будто от этого зависит жизнь. Так, будто завтра — пустота. Потому что завтра — пустота. Она знает. Он знает. Но сегодня — есть. Сейчас — есть. Этот берег, этот дождь, этот песок — есть. И они есть. Вместе. Хоть раз. По-настоящему. Гроза бушует над ними, но им уже всё равно. Дождь не стихает. Они отрываются друг от друга, тяжело дыша, с бешено колотящимися сердцами, с солёным привкусом на губах, в котором смешались море и кровь и что-то ещё, чему нет названия. Анхора смотрит в его лицо. Мокрое. Усталое. Совсем рядом. И не может отвести взгляд. Бейлор подхватывает её под бёдра — рывком, будто она ничего не весит. Приподнимает над песком, и она на мгновение зависает в воздухе, чувствуя только его руки, его дыхание, его близость. Молния озаряет небо, выхватывая из темноты его глаза, тёмные, глубокие, смотрящие так, будто он видит её всю, до самого дна. Она склоняет голову. Жалко. Жадно. Как пьют последний глоток воды, зная, что больше не будет. Ещё один поцелуй. Короткий. Солёный. Почти беспомощный. А потом он уже тянет поводья, ловит Грома под уздцы одной рукой. Конь всхрапывает, косит глазом, но слушается. Бейлор сажает её на спину коня. Она садится, не чувствуя седла, не чувствуя ничего, кроме дрожи, что бьёт всё тело. Он забирается следом. Их первый — и последний — совместный рывок сквозь ночь. Гром летит вдоль берега, копыта взрывают мокрый песок, брызги летят во все стороны. Дождь хлещет по лицу, по спине, заливает глаза. Анхора почти ничего не видит — только темноту, только силуэт его руки, сжимающей поводья рядом с её телом. Но она чувствует. Чувствует, как его грудь прижимается к её спине на каждом скачке. Как жар его тела просачивается сквозь мокрую одежду, сквозь кожу, сквозь рёбра — прямо в сердце. Как его дыхание касается её мокрого виска. Она дрожит. От холода. От предвкушения. От того, что происходит, и от того, что произойдёт, и от того, что завтра всё равно наступит, но сейчас — сейчас это есть. Он есть. Её руки сжимают мокрую гриву Грома. Пальцы немеют от холода, но она не замечает. Она чувствует только его. Только его тепло. Только его близость. Только то, как сильно бьётся её сердце — в унисон с копытами, в унисон с дождём, в унисон с ним. Гром несётся в ночь, и кажется, что этому не будет конца, что они могут скакать так вечно, что завтра не наступит никогда. Что есть только дождь, только ветер, только песок под копытами и он — за спиной, тёплый, живой, её. Хоть раз. По-настоящему.

***

Сквозь пелену дождя впереди расплываются бледные огни факелов. Замок. Тёмный, грузный, зловещий. Вырастает из ночи, как зверь, который только и ждал, чтобы заглотить их обратно. Анхора сжимает гриву Грома. Пальцы впиваются во влажную, спутанную шерсть. Всё тело напрягается, каждая мышца, каждый нерв, каждый удар сердца. Потому что замок — это реальность, всё то, от чего они только что бежали. Его рука ложится ей на бедро. Мимолётное прикосновение, успокаивающее, твёрдое. Одно движение пальцев — и напряжение чуть отпускает. Она чувствует это тепло даже сквозь мокрую ткань, даже сквозь холод, даже сквозь дрожь, что бьёт её тело без остановки. Они взъезжают в ворота. Свет факелов бьёт по глазам. Анхора жмурится, морщится, чувствуя, как от резкого перехода из темноты в свет начинает ломить виски. Кто-то подлетает к ним — она едва различает лицо, только смутный силуэт, только руки, тянущиеся к поводьям Грома. — К-командир?.. Бейлор уже спрыгнул на землю. Голос ровный, спокойный, будто не было этой бешеной скачки, будто не было дождя, будто не было поцелуя на песке: — Вели конюшим обтереть коня и дать ему овса. И пришли кого-то с горячим вином в мою комнату. Короткая команда. Никаких объяснений. Никаких "почему она здесь" или "что случилось". Просто распоряжение. Человек исчезает, уводя Грома. Анхора стоит посреди двора, мокрая, дрожащая, не в силах пошевелиться. Вода стекает по лицу, по волосам, по шее, затекает за воротник. Зубы выбивают мелкую дробь. Бейлор подходит ближе, останавливается в шаге, смотрит сверху вниз на её мокрое лицо, на трясущиеся губы, на глаза, в которых плещется столько всего, что словами не передать. Он протягивает руку. Не спрашивает. Не предлагает. Просто протягивает — ладонью вверх, как тогда, в её комнате, когда она думала, что умирает. Анхора смотрит на эту руку. Мокрую. Большую. Такую знакомую, что хочется зарыдать. Она вкладывает свою дрожащую ладонь в его. Пальцы смыкаются. И он ведёт её в замок. Они молча идут по пустым, холодным и тёмным коридорам Драконьего Камня. Шаги глохнут в каменных мешках, факелы давно догорели, только редкие светильники на стенах бросают дрожащие пятна на древний базальт. Где-то далеко перекликаются стражники, но звук тонет в шуме дождя, что продолжает хлестать по стёклам узких бойниц. Рука Анхоры по-прежнему сжимает его руку. Упрямо. Твёрдо. Не отпуская. Она не смотрит на него — смотрит только вперёд, в темноту коридора, по которому они идут. Но пальцы держат его так, будто он единственное, что держит её в этой реальности. Будто если разжать, она упадёт. Путь до его личных покоев кажется бесконечно длинным. Бесконечно долгим. Каждый шаг отдаётся в груди глухим ударом. Каждый поворот — новой вечностью. Анхора считает их, сбивается, перестаёт считать. Есть только темнота, только холод, только его рука в её руке. И когда, наконец, перед ними из темноты вырастает знакомая дубовая дверь, тяжёлая, старая, с вырезанным на створах драконом, — Бейлор заводит её внутрь и плотно закрывает створки. Щелчок засова отрезает мир. Анхора садится на его постель. Прямо так — в мокрой, грязной одежде, с которой на каменный пол уже натекла небольшая лужица. Она даже не замечает. Совсем не до того. Она смотрит, как он склоняется над почти потухшим очагом, как начинает подбрасывать свежих дров, как раздувает огонь. Пламя лижет сухое дерево, оживает, разгорается. Тени пляшут по стенам. Он возится у камина долго. Слишком долго. Или ей только кажется. Она не знает. Время сейчас не имеет значения. — Ты плохо целуешься, — раздаётся его голос. Бормочет, даже не поворачиваясь. Анхора медленно моргает. — Ч-что? — Наседаешь, как осадный таран. Бейлор выпрямляется. Огонь уже пылает, отбрасывая тёплые отсветы на его профиль — на острые скулы, на седину в тёмных волосах, на глаза, в которых пляшут те же языки пламени. Он делает несколько шагов по направлению к кровати. Анхора напрягается всем телом. Чувствует, как в груди спиралью скручивается что-то — нетерпение, страх, желание — всё сразу. Руки сами собой впиваются в край постели. Он останавливается перед ней. Стоит — высокий, широкоплечий, закрывая собой свет очага. Смотрит сверху вниз, медленно поднимает руки. Пальцы цепляются за шнурки её промокшего насквозь плаща, торопливо возятся с ними. Узлы не поддаются — намокшая кожа, озябшие пальцы. Он чертыхается едва слышно, продолжает. Анхора смотрит на его руки. На то, как они справляются с этой простой задачей. Как дрожат — самую малость. Она подаётся вперёд. Сама не знает, зачем. Просто — не может больше ждать. Их губы снова встречаются. В этот раз — иначе, медленнее. Она чувствует, как он задаёт ритм — мягко, но властно, как и во всём. Как учит — даже здесь. Как ведёт. Анхора следует, растворяется. Позволяет. — Лучше, — выдыхает Бейлор ей в губы. Делает шаг вперёд. Оказывается между её бёдер. Так близко, что она чувствует жар его тела сквозь мокрую одежду, чувствует его дыхание на своих губах, чувствует, как сильно бьётся его сердце — в унисон с её. Её руки сами тянутся к нему. К его груди, к его плечам, к его лицу. Пальцы гладят мокрые волосы на затылке, спускаются по шее, цепляются за воротник его рубахи. Он целует её снова. И в этот раз она не наседает, учится. — Анхора. Он выдыхает ей в губы между поцелуями. Тихо. Хрипло. Так, что это слово проваливается прямо в грудь и остаётся там. — Сними одежду. Она замирает. Всё тело напрягается в одно мгновение от макушки до пяток. Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом разгоняется так, что начинает стучать где-то в горле. Анхора отстраняется. Смотрит на него снизу вверх — глаза огромные, фиалковые, расширенные. В них плещется всё сразу: страх, желание, недоверие, надежда, ужас. Смесь, от которой перехватывает дыхание. Она не двигается. Не дышит. Просто смотрит. И в этом взгляде — вся она. Вся её семнадцатилетняя неопытность. Вся её отчаянная смелость. Весь её страх перед тем, что будет дальше. Перед тем, что она хочет, чтобы было дальше. Бейлор смотрит на неё. Мгновение — длинное, тягучее, горячее. Потом его большая рука опускается ей на голову. Тёплая. Тяжёлая. Такая знакомая. Пальцы путаются в мокрых кудрях — ласково, осторожно, успокаивающе. — Чтобы помыться, глупая, — голос низкий, с хрипотцой, но в нём проскальзывает что-то... тёплое. Почти смешливое. Анхора моргает. Секунду переваривает. Потом до неё доходит. И она — надо же — смеётся. Коротко, удивлённо, облегчённо. Плечи вздрагивают. Напряжение спадает — не всё, но достаточно, чтобы можно было дышать. Она смотрит на него — на этого человека, который даже сейчас, в эту минуту, когда всё решено и всё будет, умудряется быть тем, кем был всегда: учителем, наставником, тем, кто заботится. Даже когда просит снять одежду. Даже когда сам едва держится. Чтобы помыться. Она утыкается лбом ему в грудь. Плечи всё ещё вздрагивают — то ли от смеха, то ли от подступающих слёз, то ли от всего сразу. Он гладит её по голове, ждёт, даёт время. А потом она поднимает лицо. Смотрит на него — уже спокойнее. Почти решительно. И тянется к шнуркам своего плаща. В этот момент раздаётся стук в дверь. Короткий, осторожный. Так стучат те, кто знает, что могут помешать, но не смеют ослушаться приказа. Анхора вздрагивает. Всё тело напрягается мгновенно, как натянутая тетива. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова ухает в пятки и разгоняется до бешеного ритма. Между створок просовывается лицо служанки. Молоденькая, с гладко зачесанными волосами, с опущенными глазами. В руках — кубок. Пар поднимается над ним тонкой струйкой, пахнет корицей и гвоздикой, мёдом и чем-то ещё пряным. Вино. Вскипячённое со специями. То самое, которое он приказал принести. — Господин... — начинает служанка и замирает. Глаза её на мгновение поднимаются. Скользят по комнате — по очагу, по кровати, по фигуре Бейлора, стоящего между ней и... И по Анхоре. Та стоит посреди комнаты, мокрая насквозь. Рубашка облепила тело, каждый мускул, каждый изгиб, каждое движение дыхания. Штаны тяжёлые, тёмные от воды. Плащ упал к ногам лужей мокрой ткани. Волосы дикие, спутанные, с которых всё ещё капает на каменный пол. Она не двигается. Не дышит, кажется. Просто стоит — и смотрит на служанку широко раскрытыми, испуганными глазами. Служанка сглатывает. Взгляд её мечется — от Анхоры к Бейлору, от Бейлора обратно к Анхоре, от них обоих — к двери, к выходу, к спасению. — Я... — начинает она, и голос её срывается. — Я принесла... как приказывали... Повисает тишина. Тяжёлая. Густая. Наполненная тем, что не скажешь словами. Бейлор делает шаг. Один, второй. Подходит к служанке. Берёт кубок из её дрожащих рук. Смотрит ей в глаза — спокойно, ровно, без тени смущения или злости. — Свободна, — говорит он тихо. Служанка кивает и быстро исчезает. Дверь закрывается за ней с мягким стуком. Тишина возвращается. Бейлор стоит спиной к Анхоре. Держит кубок. Смотрит на дверь — или сквозь неё, на ту реальность, которая только что ворвалась в эту комнату. Анхора не шевелится. Только слышно, как капает вода с её волос на камень. Кап. Кап. Кап. Медленно Бейлор поворачивается. Лицо его спокойно. Но в глазах — что-то такое, от чего у неё сжимается сердце. Не страх. Не сожаление. Что-то другое. Твёрдое. Решительное. — Пей, — говорит он, протягивая ей кубок. Она смотрит на него, на пар, поднимающийся над вином. На его руку — большую, мокрую. Медленно протягивает свою, пальцы встречаются на тёплом металле. Их взгляды встречаются над паром. И в этом взгляде — всё. Весь год. Вся тоска. Всё, что они не сказали. И всё, что сейчас будет. Анхора подносит кубок к губам, делает жадный глоток. Пряность обжигает язык. Тепло разливается по груди. Она смотрит на него поверх края кубка. Он смотрит на неё. В комнате тихо. Только потрескивает огонь в очаге да дождь за окном. И тишина эта — громче любого крика. — Обмойся и оботрись как следует. Бейлор отстраняется. Делает шаг назад. Два. — Я не смотрю. Он сдирает с кровати мокрое, грязное покрывало, ткань тяжёлая, пропитанная водой, летит на пол с глухим шлепком. Подхватывает другое, чистое, расстилает перед очагом. Там, где теплее всего, где огонь уже лижет сухие дрова, разгораясь всё жарче. Кивок в сторону тёмного угла. Там, в нише, стоит большая чаша с водой. Простая, каменная, нагретая, видимо, ещё с вечера для его нужд. Пар поднимается над ней слабым, но заметным облачком. Анхора смотрит на него, стоит, не двигаясь. Мокрая рубашка липнет к телу, штаны тяжело оттягивают бёдра. Вода всё ещё капает с волос — на плечи, на грудь, на пол, к её босым ногам. Он не смотрит. Правда. Бейлор стоит к ней спиной, смотрит на огонь. Руки заложены за спину — поза командира, поза того, кто ждёт. Пальцы сцеплены в замок — слишком сильно, слишком напряжённо для спокойного ожидания. Пламя пляшет в его глазах, отражается в мокрых волосах, выхватывает из темноты серебро на висках. Тишина. Только дождь за окном. Только треск поленьев. Только её дыхание — и его. Анхора сглатывает. Медленно, очень медленно, она поворачивается. Идёт в угол. Каждый шаг по камню, мокрыми ногами оставляет тёмные следы. Чаша пахнет травами. Кто-то позаботился. Кто-то нагрел воду. Кто-то оставил рядом кусок мягкой ткани — чистый, сухой, пахнущий лавандой. Она стягивает рубашку через голову. Ткань шлёпается на пол. Следом — штаны. Вода тёплая. Обжигающе тёплая после ледяного дождя. Анхора шипит сквозь зубы, когда ткань касается кожи, сначала плеч, потом груди, потом живота. Смывает соль. Смывает песок. Смывает море. Она моется быстро. Деловито. Как после тренировки — без кокетства, без стеснения, просто чтобы стало чисто, но руки дрожат. Потому что за спиной — тишина. И он. Он не смотрит. Но она знает, он слышит каждое её движение. Каждый вздох. Каждый всплеск воды. Анхора закусывает губу. Заканчивает. Обтирается насухо тканью, пахнущей лавандой. Стоит голышом в тёплом полумраке, не зная, что делать дальше, оглядывается. Он всё ещё стоит у очага. Всё ещё смотрит на огонь. Но на чистом покрывале перед камином лежит что-то ещё. Его рубашка. Большая. Тёмная. Сухая. Анхора смотрит на неё. Смотрит на него. В горле снова встаёт ком. Она медленно подходит, босая и тихая. Вода всё ещё стекает с волос на плечи, оставляя тёмные следы на чистой коже. Каждый шаг — по каменному полу, по теням, по собственному сердцу, которое колотится где-то в горле. Останавливается у края покрывала, смотрит на рубашку. Его рубашка, большая, тёмная и сухая. Пахнет им — тем самым запахом, который она научилась узнавать затылком, спиной, всем своим существом. Дымом костра. Сандалом. Железом. Чем-то ещё, чему нет названия, но от чего внутри всё сжимается. Пальцы дрожат, когда она подцепляет ткань, тянет на себя, надевает через голову. Рубашка падает до середины бедра, мягкая, тёплая, чуть шершавая. Она кутается в неё, как в единственное спасение, и чувствует, как по телу разливается что-то... странное. Будто он обнял её. Будто она уже там, где должна быть. С овечьей покорностью она шлёпает босыми ногами к кровати. Камень холодит ступни, огонь греет спину. Она забирается под тяжёлое одеяло. Ткань грубая, плотная, пахнет им же. Она подтягивает колени к груди, обхватывает их руками и смотрит на огонь. Ждёт. Он всё ещё стоит у очага. Всё ещё спиной к ней. Пламя пляшет в тёмных волосах, выхватывает серебро на висках, играет на широких плечах. Молчит. Она молчит. Только дождь за окном. Только треск поленьев. Только её дыхание — и его. Анхора смотрит на него и думает: ну же. И боится того, что будет, когда он повернётся. И хочет этого. Так сильно, что кружится голова. Она зарывается носом в край одеяла. Пахнет им. Всё пахнет им. Закрывает глаза. Открывает. Он всё там же, ждёт, даёт ей время. Даёт ей эту минуту, чтобы успокоиться, чтобы привыкнуть, чтобы перестать дрожать. Глупый. Самый лучший. Самый правильный мужчина на свете. — Бейлор, — шепчет она в тишину. Так тихо, что он не может услышать, но он слышит. Поворачивается. Он медленно приближается, останавливается у чаши, там, где только что стояла она. Где ещё не остыла вода, где на полу остались мокрые следы её босых ног. Анхора не сводит с него глаз. Она лежит под тяжёлым одеялом, поджав колени к груди, закутанная в его рубашку, пахнущую им. Смотрит и не может отвернуться. Не хочет. Бейлор поднимает руки. Пальцы — те самые, что гладили её по голове, что сжимали её запястье на песке, что держали поводья Грома во время бешеной скачки, — цепляются за мокрый воротник. Он стягивает рубаху через голову. Анхора перестаёт дышать. Она видела его без доспехов. Видела в тренировочном дворе, в простой одежде, с закатанными рукавами. Но это — другое. Пламя очага пляшет на его коже, высвечивает каждый шрам, старые, боевые, те, что рассказывают истории без слов. Играет на мышцах плеч, груди, живота. Скользит по седым волосам на груди, по тёмной дорожке, уходящей вниз, под пояс штанов. Красивый. Он — самый желанный мужчина на свете. Анхора сглатывает. Пальцы впиваются в край одеяла. Бейлор наклоняется, стаскивает сапоги. Один. Второй. Мокрые, тяжёлые, падают на камень с глухим стуком. Руки тянутся к поясу штанов. Анхора закусывает губу, кровь стучит в ушах так громко, что заглушает дождь. Но она не отводит взгляда. Он позволяет ей смотреть. Мокрые штаны падают на пол. Лужа под ногами становится шире. Он остаётся перед ней — совершенно голый, освещённый огнём, с каплями воды, стекающими по коже, смотрит на неё сверху вниз тёмными, глубокими глазами, в которых плещется то же самое, что и у неё. Желание. Страх. Нежность. И что-то ещё. То, чему она не знает названия. — Анхора, — говорит он тихо. Она слышит своё имя и вздрагивает. Он шагает к кровати, медленно, тяжело, оставляя мокрые следы на камне. Анхора откидывает край одеяла, приглашает, просит, умоляет, молча, одними глазами. Он ложится рядом, тяжёлый, тёплый, настоящий. Их взгляды встречаются в полумраке. Пламя очага догорает. Дождь за окном стихает. Мир сжимается до размеров этой кровати. До его дыхания. До её дрожащих пальцев, что тянутся к его лицу. — Я боюсь, — шепчет она. Он накрывает её ладонь своей. — Я знаю. Целует её пальцы, один за другим, медленно и нежно. — Я тоже.

***

Всё больше похоже не на страстный шторм, который она в множество раз себе представляла тёмными ночами. Там, в своих фантазиях, Анхора видела другое. Бешеный ритм. Жадные руки. Неистовство, достойное той бури, что швыряла их на песке. Она думала, что это будет похоже на бой — на последний, отчаянный поединок, где нет правил, нет пощады, есть только победа и поражение. Это не бой. Это — медленная, терпеливая ласка. Его руки, те самые, что держали меч, что сжимали поводья, что отдавали приказы, скользят по её коже так, будто она сделана из чего-то хрупкого. Будто боится сломать. Он не торопится, изучает, спрашивает — молча, одними касаниями. Здесь? Можно? А так? Она отвечает — дрожью, вздохами, пальцами, вцепляющимися ему в плечи. И когда происходит самое страшное, самое немыслимое — то, о чём шептались на кухне служанки, то, от чего септы краснели и отводили глаза, то, что мерещилось ей в липких, постыдных снах, — она не чувствует боли. Нет. И крови — нет. Анхора замирает на мгновение, прислушиваясь к себе. Ищет этот момент — тот самый, о котором все говорят, которого боятся, который ждут. Ничего. Только он — внутри, тяжёлый, горячий, настоящий. Только его дыхание над ухом, сбившееся, хриплое. Только его шёпот — её имя, снова и снова, как молитву. — Анхора... Она выдыхает. И вдруг понимает, почему нет крови. Всё-таки в седле с десяти лет. Где-то внутри, в самой глубине, рождается смех. Тихий, удивлённый, почти истерический. Она годами терпела насмешки — «девка на коне», «не леди, а мужик в юбке». Тренировалась до кровавых мозолей, до дрожи в ногах, до того, что мышцы сводило судорогой по ночам. И всё это — чтобы сейчас, в эту минуту, когда она наконец принадлежит ему, не чувствовать боли. Она утыкается лицом ему в шею. Плечи вздрагивают то ли от смеха, то ли от подступающих слёз. — Что? — его голос хриплый, встревоженный, руки замирают. — Ничего, — шепчет она в его кожу. — Ничего. Всё хорошо. Она целует его в шею. В щёку. В уголок губ. И позволяет себе наконец просто быть. Не воином. Не оруженосцем. Не дочерью лорда Тандердаста. Просто — его. А он — её. И пусть завтра наступит. Пусть всё рухнет. Пусть мир разлетится на осколки. Сейчас есть только это. Медленное, тёплое, бесконечное. Они. Анхора вжимается в его плечи. Пальцы скользят по влажной коже, по напряжённым мышцам, по двигающимся под её ладонями лопаткам. Каждое движение отзывается во всём теле дрожью, жаром, чем-то первобытным, чему нет названия. Она не знает, что делать, только чувствовать, только быть. Его руки ложатся ей на бёдра, тяжёлые, горячие, уверенные. Пальцы сжимаются, и она сипло выдыхает, запрокидывая голову. Звук вырывается сам, не спросив разрешения. А потом он переворачивает её одним движением. Легко, будто она ничего не весит. Будто не было этих лет тренировок, не было мышц, закалённых сталью, не было её высоты и силы. Она оказывается сверху, оседлав его бёдра, растерянная, запыхавшаяся. С глазами, в которых плещется всё сразу — испуг, восторг, недоверие. Он смотрит на неё снизу. В тёмных глазах блестят отблески догорающего огня. По лицу скользит тень — или улыбка. Она не может разобрать, но руки его всё ещё на её бёдрах. Тёплые. Тяжёлые. Успокаивающие. — Ты, — говорит он тихо, и голос его звучит так, будто он признаётся в чём-то важном. — Ты ведёшь. Анхора моргает. Секунду переваривает. А потом медленно, неуверенно двигает бёдрами. Он выдыхает, рвано и хрипло. Её руки ложатся ему на грудь, чувствуют, как колотится сердце под ладонью. — Так? — шепчет она. Он не отвечает. Только сжимает её бёдра чуть сильнее. Этого достаточно.

***

Они лежат в темноте. Огонь почти догорел, только угли тлеют в очаге, отбрасывая слабый красноватый свет на стены. Анхора рядом, тёплая и живая, в его рубашке, которая сползла с одного плеча. Дышит тяжело, но уже ровнее. Тишина. Потом её голос — тихий, задумчивый, с той самой интонацией, с которой она спрашивала его о книгах, о тренировках, о жизни: — Что такое дорнийский поцелуй? Бейлор, который уже начал закрывать глаза, замирает, медленно поворачивает голову: — ...Что? — Я слышала, как Алисанна об этом говорила. А когда спросила у Валарра, он посмотрел на меня так, будто я его оскорбила. И подумал, что я издеваюсь. Пауза. Он смотрит на неё, на её профиль в полумраке, на серьёзное лицо. На абсолютно честные глаза. И вдруг до него доходит. Она правда не знает. Весь этот год все намёки, все слухи все разговоры за спиной. А она — вот такая. Спрашивает прямо, как ребёнок, потому что никто не объяснил. Бейлор закрывает глаза, плечи начинают трястись. Анхора напрягается: — Что? Что смешного? Он смеётся. Тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в подушку. Смеётся так, как не смеялся, наверное, никогда в жизни. От облегчения, от нежности, от абсурдности всего происходящего. Анхора садится на кровати. Смотрит на него возмущённо: — Бейлор! Он ловит её руку, тянет обратно, вниз, к себе. Она плюхается рядом, всё ещё возмущённая, всё ещё ничего не понимающая. Он поворачивается к ней, кладёт ладонь на её щёку, большим пальцем гладит скулу. — Ты невероятная, — говорит он тихо. Всё ещё улыбаясь. — Это ответ? — она хмурится. — Нет, — он усмехается. — Это просто правда. Пауза. — Хочешь, покажу? Её глаза расширяются. В темноте видно, как вспыхивают щёки. — Ты... мы же только что... — Знаю. Он ждёт, даёт ей выбор. Она смотрит на него долго. Потом — медленно, очень медленно — кивает. И Бейлор наклоняется к ней. Не торопясь. Как учитель — в последний раз.