Рыцарь синей розы

Анхора просыпается от непривычного ощущения чьего-то присутствия совсем рядом. Теплое, ритмичное дыхание щекочет ей затылок, и это заставляет ее замереть на мгновение, не открывая глаз. Потом медленно, очень медленно, она разлепляет тяжелые веки и поворачивает голову, морщась от утреннего света. Покои принца. Все те же разводы от мокрых ног на каменном полу, сереющее на горизонте Узкое море, выглядывающее из широкого окна, и почти потухший очаг. И спящий Бейлор. Он выглядит умиротворенным, — широкая ладонь с серебряным перстнем покоится под щекой, лицо расслабленное, разгладившееся, без этой вечной маски принца. Тёмные ресницы чуть трепещут при каждом тихом вдохе и выдохе. Он дышит ровно, глубоко, спит так, как человек, который не высыпался годами. И Анхора смотрит на него и не может отвести взгляд. Взгляд фиалковых глаз пытается жадно ухватить и серебро в висках и бороде, и горбинку сломанного носа, и каждую мелкую деталь, чтобы вырезать всё это в памяти. В груди зарождается странное, щемящее чувство. Не страх, не стыд и не та тоска, что грызла её все эти месяцы. Что-то другое. Тёплое и тягучее, словно мёд или сладкий бальзам от кашля. Она не знает, как это называется, но ей нравится. Рука робко вскидывается сама собой, замирает в воздухе с мгновение, прежде чем касается его щеки. Уголки губ невольно приподнимаются вверх, когда щетина щекочет кончики пальцев. Ладонь смелеет, скользя чуть выше вдоль впалой щеки, большой палец осторожно гладит родинку под правым глазом, кожа под пальцами тёплая, живая. Её. Хотя бы на эти две недели. — Если ты продолжишь на меня пялиться, мне придётся сделать вид, что я всё ещё сплю, чтобы не краснеть. Голос Бейлора — хриплый, сонный, низкий — режет тишину, как нож, заставив ее вздрогнуть от неожиданности. Анхора отдёргивает руку, будто обожглась, и лицо тут же заливается краской. — Я не пялюсь. — Пялишься. — Откуда вы… ты знаешь? У тебя глаза закрыты, — фыркает она, легонько надавливая подушечкой большого пальца в впадину щеки, чтобы подразнить. Бейлор открывает глаза. Один. Второй. Смотрит на неё, и вдруг его губы искривляются в попытке сдержать усмешку. Он фыркает. Звук такой непривычный — не смех, не кашель, что-то среднее, — что Анхора выныривает из подушки и смотрит на него подозрительно сщурившись. Внезапное осознание собственной наготы накатывает жаркой волной, и она стыдливо натягивает простынь до подбородка. — Ты смеёшься? — Нет. — Смеёшься, — она толкает его в плечо и громко охает, вздрогнув всем телом, когда его рука скользит под складки рубашки и щипает ее за ягодицу. Улыбка принца, та самая, редкая, от которой у неё внутри всё переворачивается, становится шире. И прежде чем она успевает возмутиться, большие руки оглаживают ее ягодицы, скользят вверх вдоль спины, заставляя кожу мгновенно покрыться мурашками. – Ляг на живот, — хриплый голос Бейлора опаляет ухо. Она краснеет до корней волос, но подчиняется. Его руки скользят по спине, легко, почти невесомо, чтобы смахнуть в сторону кучерявые вихры. Анхора ждет чего-то жаркого, как прошлой ночью, но его ладони не опускаются ниже плеч, массируют напряженные мышцы спины и шеи. Ей хочется мурчать, как довольной кошке, по телу разливается тепло. – У меня теперь будет ребенок… ну, после… ты знаешь? — она бормочет это лицом в подушку, так что слова звучат глухо, почти неразборчиво, но он слышит. Руки его замирают на её спине ровно на одно мгновение. Потом продолжают движение, будто ничего не случилось. Будто она не сказала ничего особенного. — Знаю, — отвечает он тихо. Анхора приподнимает голову, пытается повернуться, но его ладонь мягко, но настойчиво возвращает её обратно. — Лежи. — Но... — Лежи, — голос его ровен, но в нём проскальзывает что-то... она не может определить. — Я массирую тебе спину. Ты расслабляешься. Мы говорим. Всё как обычно. — Это не «как обычно»! — Анхора пытается возмутиться, но выходит скорее жалобно. — Я только что спросила, будет ли у меня ребёнок от тебя, а ты делаешь вид, что я спросила, какой сегодня ветер! — Я не делаю вид. — Делаешь. — Я просто... — он замолкает, пальцы на мгновение сильнее вжимаются в напряжённый узел между лопатками. Она шипит сквозь зубы. — Думаю. — О чём? — О том, что ты задала хороший вопрос. — И? — И о том, что я не знаю ответа. Она замирает. Всё тело напрягается снова, сводя на нет все его усилия. — То есть... может быть? — Может быть. Тишина. Только треск догорающих вчера в очаге углей и далёкий крик чаек за окном. — И что тогда? — голос её тихий, почти детский. Внутренности скручивает холодной, липкой волной страха. Он молчит долго, очень долго. Пальцы его продолжают гладить её спину медленно, успокаивающе, будто он успокаивает не её, а себя. — Тогда, — говорит Бейлор наконец, — у тебя будет ребёнок. — Это я и без тебя знаю, — фыркает она в подушку. — Я спрашиваю: что мы будем делать? Он усмехается тихо, почти неслышно. — «Мы». — Ну да. Мы. Ты и я. Ребёнок. Что будем делать? — Ты выйдешь замуж за Старка. Она дёргается, пытаясь вскочить, но его рука снова прижимает её к постели. Легко, но настойчиво. — Дослушай. — Я не хочу замуж за Старка! — Я знаю. — Я хочу... — Я знаю, — перебивает он. — Всё знаю. А теперь дослушай. Она замолкает, только плечи вздрагивают то ли от сдерживаемых слёз, то ли от ярости, смотрит на него так же упрямо, как тогда в Эшфорде. — Если у тебя будет ребёнок, — говорит он медленно, взвешивая каждое слово, — ты выйдешь замуж за Старка. Он будет считать ребёнка своим. Никто не узнает правды. — Я не хочу, чтобы он считал... — Ты хочешь, чтобы ребёнок рос бастардом? С клеймом на всю жизнь? Чтобы над ним смеялись? Чтобы он никогда не знал, кто его отец? Анхора молчит. Ответить совершенно нечего, потому что между ними всегда будет пропасть. И дело даже не в разделяющих их годах, а в том, насколько немыслима разница между дочкой мелкого штормового лорда и наследным принцем. Она никогда не тешила себя надеждой, а сейчас — тем более. — Я дам ему имя, — продолжает Бейлор. — Тайно. Перед богами и перед тобой. Ты будешь знать, я буду знать. Но для всех остальных он будет Старком. Она фыркает сквозь слёзы, сквозь ярость, сквозь всё. Знает ведь, что всё, что Бейлор может ей предложить — это здесь и сейчас. Что не сможет сделать ее своей женой по праву, даже до помолвки со Старком не мог, что не переступил через себя, чтобы сделать любовницей. Не потому что жесток, не потому что не любит, а потому что наоборот. И Анхора любила его за это и ненавидела. И этот проклятый мир, в котором существует Королевская Гавань с ее слухами, каменная клетка из долга и обязательств. — Ты всё продумал, — наконец, бормочет она хрипло. — Я принц. Это моя работа — думать наперёд. — Даже об этом? Анхора смотрит на собственные руки, сжатые на простынях, и наконец поднимает взгляд фиалковых глаз на Бейлора, полный уязвимости. — Особенно об этом. Она молчит, переваривает. Мысли роятся в голове, одна горше другой. Потом поворачивает голову набок, чтобы видеть его краем глаза. — А если не будет ребёнка? — Тогда ты выйдешь замуж за Старка. — И... — И будешь жить своей жизнью. Будешь его женой. Будешь рожать ему детей. Будешь счастлива. — Я не буду счастлива, — она хмурится, смотрит упрямо, поджав губы. Почти как ребенок. — Будешь, — в голосе его звучит такая спокойная уверенность, что она верит. Почти. Его большая рука касается ее щеки, успокаивая. — Ты сильная. Ты справишься. Ты всегда справляешься. — А ты? — А я буду здесь. — Ждать? — Жить, — поправляет он. — Мы оба будем жить. Потому что другого выбора у нас нет. Она закрывает глаза. Чувствует, как его пальцы разминают забитые мышцы, как тепло разливается по телу, как боль в груди становится чуть тише. — Я не хочу замуж за Старка, — шепчет она в подушку, будто это может хоть что-то изменить. Она была далеко не первой девушкой, сосватанной не по любви, и далеко не последней. Но этот год, проведенный подле Бейлора, вскружил ее голову призрачной надеждой о том, что она имеет хоть какой-то контроль над собственной жизнью. Глупая. — Знаю. — Я хочу быть с тобой. — Знаю. — Всю жизнь. — Знаю. — Это нечестно. — Знаю. Она замолкает. Потом шепчет тихо, почти неслышно: — Ты мог бы запретить. Ты принц. Ты мог бы... — Мог бы. — Почему не запрещаешь? Он убирает руки с её спины. На мгновение ей становится холодно — физически холодно, будто одеяло содрали. Потом он ложится рядом, притягивает её к себе, спиной к своей груди, обхватывает руками, утыкается носом в макушку. — Потому что ты не вещь, — говорит он в её волосы. — Потому что ты выбрала это. Потому что ты решила уйти, чтобы защитить меня. И я не имею права отнимать у тебя этот выбор. — А если я сейчас выберу остаться? — Тогда оставайся. — И что будет? Пауза, долгая и тяжелая. Он гладит её по волосам — машинально, будто ищет опору в этом жесте. — Злые языки, — говорит он наконец. Голос глухой, усталый. — Много злых языков. И если я оставлю тебя подле себя, то развяжу им руки. Они линчуют тебя по косточкам, потому что не смогут добраться до меня. Она замирает. Пытается повернуться, посмотреть ему в глаза, но он держит крепко, не даёт. — Это не то, что ты заслуживаешь, — шепчет он ей в макушку. — Быть грязным секретом. Любовницей. — Я не... — Тс-с, — он целует её в висок. — Ты заслуживаешь большего. Гораздо большего. Она молчит. Только пальцы сильнее сжимают его руку. — Тогда что мне делать? — Жить, — отвечает он просто. — Жить ту жизнь, которую ты выбрала. Быть счастливой. Рожать детей. Стареть. — Без тебя. — Без меня. — Это не жизнь. — Это жизнь, Анхора. Просто другая. Она закрывает глаза. Чувствует, как слёзы всё-таки находят дорогу, щиплют глаза, текут по вискам, теряются в волосах. Знает, что он прав. Знает, что это правильно, что слухи уничтожат их обоих, если останется. Что клялась честно служить ему и защищать, даже от себя самой. — Две недели, — шепчет она. — Две недели, — эхом отзывается он. — Тогда давай не будем тратить их на разговоры о будущем, — пухлые губы упрямо сжимаются, пытаясь скрыть дрожь. — Давай. И они лежат так, обнявшись, в тишине, под крики чаек и шум моря. Две недели. Всего две недели. Но сейчас есть только это утро, только его руки. Только её слёзы, которые он не видит, но чувствует кожей. И этого достаточно. Пока — достаточно.

***

Две недели пролетают как в тумане. Анхора выполняет свои обязанности автоматически, как деревянная марионетка на нитях — её тело движется по одному и тому же распорядку, снова и снова повторяя одни и те же действия, в то время как разум где-то далеко, в тех немногих украденных часах, что принадлежат только им. Тренировки. Проверка постов. Ужины, которых она не замечает, потому что думает только о том, как дожить до ночи. А ночью, когда замок погружается в темноту, а стража меняется по давно заученному расписанию, она пробирается по холодным каменным коридорам Драконьего Камня к его покоям. Босиком, чтобы сапоги не стучали по камню. С бьющимся, как у воришки, сердцем. Как у влюблённой дуры. Однажды, на четвёртую ночь, она выскальзывает из его двери на рассвете — волосы растрёпаны, рубашка наспех завязана криво, сапоги зажаты подмышкой, потому что обуваться в коридоре тише, чем топать в них по каменным плитам. Анхора поворачивает за угол... и громко охает, когда врезается в Валарра. Он замирает. Она замирает. Время останавливается. Валарр смотрит на неё — на её спутанные кудри, на криво завязанную рубашку, на сапоги в руках, на алый румянец, заливающий щёки даже в сером утреннем свете. Его разномастные глаза расширяются сначала от удивления, потом от понимания, потом от чего-то такого, чему Анхора не может подобрать названия. Она открывает рот, чтобы сказать... что? Что она не то, что он думает? Что она просто... ну... Слова застревают в горле. Но Валарр не даёт ей провалиться в эту пропасть стыда. Он просто — просто — неловко кашляет в кулак. Звук получается какой-то сдавленный, неестественный, карикатурный. И отводит глаза. — Утренняя стража скоро сменится, — бормочет он в стену мимо неё, голос хриплый, какой-то совсем не его. Анхора моргает, таращится на него с широко распахнутыми глазами. — Я... да. Я знаю. — Ну так иди, — он всё ещё смотрит в стену, но уголок его рта предательски дёргается. — Чего стоишь? Она не ждёт больше ни секунды. Проходит мимо него на полусогнутых ногах, прижимая сапоги к груди, чувствуя, как горят щёки, как сердце колотится где-то в горле, как хочется провалиться сквозь камень прямо в море. Валарр не оборачивается. Но когда она уже почти сворачивает за следующий угол, его голос догоняет её — тихий, но отчётливый: — Анхора. Она замирает. — Если кто-то спросит, — говорит он, всё ещё глядя в стену, — я тебя не видел. И вообще, мне кажется, у меня проблемы с глазами. Надо бы к мейстеру зайти. Она смотрит на его фигуру — прямую, напряжённую, благородную даже в этой нелепой ситуации. — Спасибо, — шепчет она. Он отмахивается — небрежно, через плечо, будто от мухи. — Иди уже. Она идёт. И почему-то на душе становится чуть легче.

***

Никто не осмеливается поздравить её с помолвкой. Вместо этого все пялятся — кто с любопытством, кто с презрением, кто с плохо скрытым злорадством. Словно всегда знали, чем это кончится. И, возможно, так и было. Эти две недели тянутся бесконечно и одновременно пролетают со скоростью стрелы, выпущенной из туго натянутого лука. Каждый день, каждая ночь — последние, и они оба знают это, но молчат, потому что слова всё равно ничего не изменят. Ранним утром, в день отъезда, Бейлор собирает двор снаружи. Моросит дождь, не тот яростный ливень, что встретил их в ту ночь на берегу, а мелкий, противный, въедливый, пробирающий до костей. Узкое море бушует, его воды серы и мрачны, всего на несколько оттенков темнее тяжелого неба, нависшего над Драконьим Камнем. Ветер треплет знамёна, бросает в лицо холодные брызги, но никто не уходит. Все ждут. Лорды и леди выстроились полукругом, глядя на неё, как на дикого зверя, готового в любой момент наброситься. Они боялись её. Не из-за того, кем она была — дочерью какого-то штормового лорда, выскочкой, девкой с мечом, — а из-за тени, что стояла за ней. Дракона. Анхора переминается с ноги на ногу, губы сжаты в тонкую линию. Платье, которое отец настоял надеть, висит на ней мешком, юбки путаются в ногах, корсет давит под рёбра — она чувствует себя в нём как в клетке, но терпит. Потому что это последнее, что она здесь терпит. Лорд Трант выходит вперёд, и она смотрит на него пустыми глазами. — Сер Тандердаст, я приношу извинения за своё поведение на пиру в честь именин юного принца. Это было... — его тёмные глаза скользят к Бейлору, стоящему во главе двора, и возвращаются к Анхоре. — Это было недостойно. Бейлор не отвечает, выражение его лица так же бесстрастно, как статуя короля Джейхейриса в Красном Замке. Он просто кивает лорду, жестом отпуская его. Анхора сжимает кулаки и держит взгляд прямо. Все они смотрят на неё с едва скрываемой враждебностью. Им не стыдно. Они были унижены ею. Своим принцем. И они никогда не простят ей этого. Один за другим лорды кланяются, большинство по обязанности, а не из уважения, с пустыми глазами и кривящимися ртами. — Лорд Трант, — окликает она, и все замирают на месте. Даже Бейлор. Её фиолетовые глаза впиваются в спину лорда. — Я не говорила, что принимаю ваши извинения. Возможно, при других обстоятельствах она бы проглотила гордость и просто ушла, но гнев кипел внутри неё все эти две недели — не на него, конечно, не на них, а на весь чёртов мир, который не позволяет ей быть с тем, кого она любит. Лорд Трант просто был достаточно неудачлив, чтобы попасться под руку. Анхора делает шаг вперёд, рука поднимается с рукояти меча. Её пальцы медленно стягивают перчатку. Весь двор затаивает дыхание. Лорд Трант бледнеет, на висках выступает пот, когда он осознаёт — слишком поздно — что она собирается сделать. Анхора бросает перчатку к его ногам резким движением кисти. — Поднимите, — её голос разносится по двору чистый, как сталь, холодный, как зимний ветер. Бейлор резко вдыхает, руки сжимаются в кулаки по бокам. На одно бесконечное мгновение их взгляды встречаются — и в его глазах она видит всё: страх, гордость, отчаяние, мольбу, и ту самую бурю, что бушует и в ней самой. Но он не вмешивается. Он не имеет права. Она сама выбрала этот путь. Лорд Трант смотрит на перчатку, как на живого скорпиона. — В-вы не можете серьёзно... — Могу. Я рыцарь, и вы оскорбили мою честь, — её тон не терпит возражений. Бейлор может гордиться. Двор взрывается приглушённым шёпотом, но Анхоре всё равно. Если она должна уйти, если должна выйти замуж за Брандона Старка, если должна провести остаток жизни в постели мужчины, которого не любит, на Севере, который никогда не будет ей домом, — она сделает это на своих условиях. Она покажет им именно ту женщину, над которой они насмехались. Ту, которую полюбил дракон. Лорд Трант сглатывает, затем неуклюже наклоняется, подобрав полы плаща, чтобы поднять перчатку дрожащими пальцами, и в этом жесте столько унижения, что даже самым злобным зрителям становится не по себе. Голос его дрожит, когда он хрипло выдавливает: — Назовите ваши условия. Анхора улыбается — холодно, остро, смертоносно. — Мечи. И впервые за две недели — с того самого утра, когда она проснулась в его постели и поняла, что это ненадолго, что время утекает сквозь пальцы быстрее, чем вода в Узком море, она чувствует себя живой. Она не боится смерти, никогда не боялась. На краткий миг, пока дождь стекает по лицу, смешиваясь с чем-то солёным, что она отказывается называть слезами, она думает о том, что если проиграет наглому старику, на её кости будут лежать в этой земле, всегда рядом с ним, вросшие корнями в тот же камень, дышащие тем же воздухом, а не гнить где-то в промёрзшей земле Севера, в постели Брандона Старка. Может, так и лучше. Анхора мрачно улыбается. Проносится ропот недоумения, затем понимание прокатывается по двору, тяжёлое и неотвратимое, как приливная волна. Мгновение Анхора боится, что кто-то запротестует, что они будут настаивать, что женщине не имеет право вызывать на поединок чести лорда, что это неслыханно, но к её изумлению, никто не поднимает голоса. Может, они понимают, что это её решение. Может, понимают, что это её право. Может, они просто хотят увидеть, как она умрёт. Она не смотрит на Бейлора. Она не может. Потому что если посмотрит, сломается, рассыплется на мелкие куски прямо здесь, под этим серым небом, под этим мелким дождём, под взглядами всех этих хищников, которые только и ждут, чтобы увидеть её слабость. Он не проронил ни слова с тех пор, как это началось. Стоит отдельно от толпы — как всегда, отдельно, на полшага впереди всех, но недосягаемый — и молчит. Но Анхора чувствует его взгляд кожей, затылком, каждой клеточкой тела, которое помнит его руки, его губы, его шёпот в темноте. Дождь полирует камни двора, делая их похожими на чёрное стекло, когда Анхора занимает свою позицию. Она расправляет плечи, чувствуя привычный вес меча, подхватывает полы длинных юбок, затыкая их за кожаный пояс. Лорд Трант выглядит как человек, уже наполовину в объятиях Неведомого. Его хватка на собственном мече неуверенна — от страха или сырости, ей всё равно. — До первой крови? — хрипит он, и голос его срывается на последнем слоге. Анхора смеётся коротко и остро, как клинок, вынимаемый из ножен. — До сдачи. Его кадык дёргается. Зрители придвигаются ближе, затаив дыхание, и даже дождь, кажется, стихает на мгновение, чтобы не пропустить ни единой детали. Схватка вспыхивает внезапно, как летняя молния. Анхора движется, как шторм, в честь которого она названа — стремительная, безжалостная, удары точны, как раскаты грома. Лорд Трант отчаянно парирует, но его работа ног неуклюжа, стойка широка от паники, дыхание сбивается уже после первых трёх выпадов. Она не играет с ним, не затягивает. Мгновение он стоит, пытаясь собраться... В следующее — её навершие врезается ему в висок с глухим, тошнотворным звуком, отправляя на колени. Её клинок касается его горла прежде, чем он успевает моргнуть, прежде, чем кровь из рассечённой брови успевает залить ему глаза. — Сдавайтесь, — рычит она. Он сдаётся — задыхаясь, униженный, хриплый, с кровью, смешанной с дождевой водой, стекающей по лицу. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой слышно только, как дождь стучит по камням и как тяжело дышит побеждённый. Одна пара рук начинает хлопать. Медленно. Осознанно. Размеренно. Анхора поворачивается. Бейлор стоит отдельно от толпы, его тёмные глаза горят. Он хлопает, один, под дождём, не сводя с неё взгляда. Плащ его намок и тяжело осел на плечи, тёмные волосы прилипли ко лбу, седина на висках блестит в сером свете, но в глазах — пламя. В этом взгляде — всё. Гордость. Боль. Любовь. Прощание. И что-то ещё, чему она не знает названия, но от чего сердце сжимается до боли в груди. Аплодисменты распространяются, как лесной пожар — неуверенно, потом всё громче, потом уже не остановить, пока сами камни, кажется, не начинают дрожать от них, пока стыд и злоба не тонут в этом нарастающем гуле. Анхора убирает меч в ножны. Она не кланяется, не улыбается, просто встречает взгляд Бейлора — и впервые за две недели... позволяет ему увидеть бурю внутри. Он видит. И кивает едва заметно, одними уголками губ, одними глазами. Я знаю. Я тоже.

***

В день отъезда она стоит во дворе, глядя на знамёна своей семьи. Три молнии, пронзающие белую грозовую тучу на тёмно-синем поле. После молнии приходит гром. Слова её дома продолжают крутиться в голове, пока слуги упаковывают последние её вещи, пока лошади нетерпеливо бьют копытами по мокрому камню, пока дождь, наконец стихший, оставляет после себя только влажный холодный воздух и тяжёлое, свинцовое небо. — Обещай писать, когда доберёшься до Винтерфелла, — Алисанна сжимает её руку в своей, тёплой и мягкой, какой она всегда была. В глазах принцессы слёзы, которые она не позволяет упасть, и эта сдержанность дороже любых рыданий. — Хотя бы раз в неделю. Анхора медленно кивает, мысли её где-то далеко. Вчерашняя ночь. Его руки. Его молчание. То, как они просто лежали, обнявшись, не в силах произнести ни слова, потому что всё уже было сказано. — Обещаю, — бормочет она хрипло, чувствуя, как горло сдавливает ком. Алисанна обнимает её в последний раз — крепко, отчаянно, так, что рёбра трещат — шепча что-то слишком тихо, чтобы другие могли услышать. От неё пахнет лавандой и льном, так знакомо, что сердце сжимается, и Анхоре приходится бороться с желанием задержаться ещё на одно мгновение, вцепиться в неё и не отпускать, спрятаться от всего мира в этом хрупком тепле. Но она отпускает прежде, чем слёзы начинают течь. Потом перед ней вырастает Валарр. Он смотрит на неё сверху вниз, разномастные глаза блестят, лицо серьёзное, без привычной лёгкой ухмылки. Молчит долгую секунду. Потом вдруг шагает вперёд и сгребает её в объятия — крепко, по-мужски, почти до хруста. — Ты дура, — шепчет он ей в макушку. — Самая большая дура из всех, кого я знаю. Анхора зарывается лицом в его плечо, чувствуя, как защипало в глазах. — Знаю. — Если этот Старк хоть пальцем тебя тронет... — он отпускает её, отступает на шаг, и на лице его снова появляется та самая кривая ухмылка, только в глазах всё ещё плещется что-то тёплое и грустное. — И знаешь... я тебя не видел. Ни разу. Ни в каких коридорах. Анхора застывает на мгновение, потом чувствует, как уголки губ предательски ползут вверх. — Спасибо. — За что? Я ничего не делал, — он пожимает плечами с таким невинным видом, что хочется рассмеяться. — У меня вообще со зрением проблемы в последнее время. Надо бы к мейстеру. — Сходи обязательно. — Схожу. Когда-нибудь. Они смотрят друг на друга. Потом Анхора разворачивается и идёт к карете, чувствуя его взгляд на своей спине. Зная, что он будет смотреть, пока она не скроется из виду. Бейлор стоит поодаль. Один. Все эти две недели она приходила к нему ночами, и они молчали, потому что слова были бессильны. Она касалась его лица в темноте, запоминая пальцами каждую морщинку, каждый шрам, каждую седую прядь на висках. Он обнимал её так, будто мог удержать, будто мог защитить от всего мира, будто время не было их главным врагом. А теперь он просто стоит — наблюдает, лицо непроницаемо, но челюсть напряжена так, что желваки ходят под кожей. Он не подходит, не заговаривает. Просто смотрит — и в этом взгляде столько всего, что слова были бы лишними. Прежде чем она успевает забраться в карету, поправляя несносную юбку платья, которое отец настоял надеть — дурацкого, неудобного, с корсетом, который душит её уже который час, — рука Бейлора тянется открыть для неё дверцу. Анхора смотрит на его протянутую руку. Большую. Тёплую. Шершавую. Ту самую, что гладила её по голове, когда она плакала от страха перед лунной кровью. Ту, что сжимала её запястье на песке под дождём, не давая утонуть. Ту, что держала её в тёмные ночи, когда они не спали, потому что время утекало сквозь пальцы быстрее воды, когда каждый час был последним, когда они любили друг друга так, будто это могло остановить неизбежное. Сердце пропускает удар, сжимается резкой, режущей болью, что сперает дыхание. Она берёт его руку. Её пальцы сжимаются сильнее, чем она намеревалась, задерживаются дольше, чем следовало. На одно бесконечное мгновение она чувствует его тепло в последний раз. Чувствует, как под её ладонью бьётся его пульс, спокойный, ровный, мучительно знакомый. И отпускает. Анхора устраивается в карете и не произносит ни слова. Просто машет Валарру, стоящему за спиной Алисанны с ребёнком на руках. Машет Алисанне, которая прижимает к груди маленькую принцессу и улыбается сквозь слёзы. Карета трогается. И когда колёса начинают громыхать по камням, унося её прочь от всего, что стало домом, Бейлор внезапно осознаёт, что его фамильное кольцо — то самое, тяжёлое, с чёрным камнем, которое он носил более двадцати лет, которое отец надел ему на палец в восемнадцатый день именин, благословляя на путь воина и принца, — исчезло. Он смотрит на свою руку. Там, где было серебро, осталась лишь бледная полоска кожи — свидетельство того, что кольцо было, свидетельство того, что его больше нет. Дыхание перехватывает. Она взяла его. Нет — не просто взяла. Она украла его. Его губы кривятся, не в гневе, а в чём-то опасно близком к гордости. К смеху. К рыданию. К той самой буре, что бушует в груди и не находит выхода. Валарр подходит ближе, хмурится, заметив, как отец смотрит на свою пустую руку. — Отец? Что случилось? Бейлор сжимает пальцы в кулак, пряча отсутствие, пряча горькую улыбку, пряча всё, что рвётся наружу. — Ничего, — бормочет он, провожая взглядом карету Анхоры, уже почти исчезнувшую за воротами, уже почти растворившуюся в серой дымке осеннего утра. Но призрак её прикосновения всё ещё живёт на его коже. А тяжесть его кольца — теперь её. Навсегда.

***

Карета громыхает по камням, унося её прочь от всего, что стало домом. Анхора смотрит в окно, на серое небо, на бушующее море, на башни Драконьего Камня, что становятся всё меньше и меньше, пока не превращаются в едва различимые точки на горизонте, пока не исчезают совсем, проглоченные туманом и расстоянием. Пальцы её сжимаются в кулак. Внутри, спрятанное глубоко в кармане, прижатое к бедру, согретое теплом её тела, — тяжесть серебра и чёрного камня. Она не смеет достать его. Не сейчас. Но она чувствует его там — тепло, оставшееся от его кожи, вес, который теперь принадлежит только ей, обещание, скреплённое сталью и кровью и всем тем, что они не сказали друг другу. Анхора закрывает глаза. Две недели. Всего две недели. Но она увозит с собой больше, чем можно измерить временем.