Рыцарь синей розы

Дорога до Винтерфелла мучительно тянется бесконечной чередой серых дней и чёрных ночей, но хуже всего быть живой. Потому что быть живой означает чувствовать, а чувствовать — это пытка, от которой невозможно укрыться в тесной каюте корабля, что везёт её на Север, прочь от всего, что стало её домом. Море за бортом дышит тяжело и равномерно, как спящий зверь, и каждый его вздох уносит её всё дальше от Драконьего Камня, от той комнаты, от его рук, от его губ, от его имени, которое она теперь может произносить только шёпотом в подушку, когда уверена, что никто не слышит. Волны бьются о борта с монотонным, усыпляющим ритмом, но сон не идёт — вместо него приходят воспоминания, такие живые, такие болезненно отчётливые, что кажется, будто всё было только вчера. Она проводит всё время в своей маленькой каюте, забившись в угол узкой койки, поджав колени к груди и глядя, как за иллюминатором мелькают серые воды Узкого моря. Сжимает украденное кольцо в ладони до тех пор, пока очертания дракона не начинают врезаться в кожу, иногда подносит его к губам и целует холодную поверхность, пытаясь воссоздать в памяти тот самый запах, что навсегда въелся в память: сандал, дым костра, железо и что-то ещё, чему нет названия, но что теперь будет сниться ей каждую ночь до конца жизни. Она не плачет. Не позволяет себе. Но иногда когда ветер завывает в снастях особенно тоскливо, когда море становится чернильно-чёрным, а небо таким низким, что кажется, до него можно дотянуться рукой, она прижимается лбом к сырой деревянной стене каюты и просто дышит. Дышит сквозь боль в груди, сквозь спазм в горле, сквозь пустоту там, где раньше было сердце. Вдыхает запах старого дерева и соли, давясь собственными слезами, которые всё-таки находят дорогу, когда никто не видит. Кольцо остаётся спрятанным под туникой на простом шерстяном шнурке, прижатое к коже, там, где серебро нагревается от тепла её тела и становится почти незаметным, почти частью её самой. Иногда, просыпаясь среди ночи от кошмаров, в которых она снова стоит на том берегу, а дождь хлещет по лицу, и его руки сжимают её запястья, она шарит под одеждой, чтобы убедиться: оно здесь. Оно с ней. Значит, всё было по-настоящему. Ночью, когда море укачивает корабль, как колыбель, а за стенами каюты слышны только шаги вахтенных да скрип дерева, она проводит пальцами по гравюре дракона на кольце снова и снова, до оскомины, до боли в подушечках, воображая, что всё ещё чувствует слабый запах его обладателя, застывший на металле. Воображая, что это не холодное серебро, а его рука, сжимающая её пальцы. Она вспоминает его лицо в те две украденные недели. Как он смотрел на неё по утрам, когда думал, что она спит, как его пальцы путались в её волосах, разбирая спутанные кудри, словно распутывая заодно и её мысли. Как он шептал её имя в темноте, такое интимное, такое её, что даже сейчас, вспоминая это, она чувствует, как краснеет до корней волос. Две недели. Всего две недели, но они въелись под кожу глубже, чем все семнадцать лет до этого. И когда доки Белой Гавани наконец проступают сквозь утренний туман сначала расплывчатыми очертаниями, потом всё отчётливее, всё реальнее начинают вырисовываться очертания города, она надевает кольцо на свой собственный палец, просто чтобы почувствовать его тяжесть, помнить. Просто чтобы не сойти с ума от мысли, что всё это могло быть сном. Она смотрит на серебряного дракона, обвившего чёрный камень, и думает: теперь он часть меня. Как и ты. Как и та ночь на берегу. Как и всё, что мы не сказали друг другу. Кольцо жжёт кожу, когда корабль с глухим стуком ударяется о причал Белой Гавани. Этот толчок отдаётся во всём теле, возвращая её в реальность с жестокостью пощёчины. Анхора стоит у перил, вцепившись в мокрое дерево так, что костяшки пальцев белеют, и смотрит, как серые силуэты знамён Винтерфелла колышутся вдали на холодном ветру. Лютоволк Старков. Небольшая процессия уже ждет на причале, пока команда сушит снасти. Её новый дом. Её новая жизнь. Холодный воздух кусает щёки, острый, как лезвие ножа, как предательство, как правда, которую она носит в себе. От дыхания поднимаются облачка пара, смешиваясь с туманом, и на мгновение ей кажется, что она видит в этой дымке очертания другой фигуры — широкоплечей, с седыми висками и тёмными глазами. Она моргает, и видение исчезает. Не вздрагивает, не позволяет себе. Анхора сжимает кулак вокруг кольца, вдавливая очертания дракона в ладонь так сильно, что боль пронзает руку до самого локтя. Эта боль помогает, заглушает ту, другую, что гнездится в груди и не думает утихать. Затем она поднимает подбородок, расправляет плечи, прячет кольцо поглубже под перчатку, где его не увидит никто. И ступает на берег, не оглядываясь. Потому что если оглянется — не выдержит. Если оглянется — побежит обратно к морю, прыгнет в ледяную воду и поплывёт назад, к нему, к его рукам, к его губам, к его шёпоту в темноте. А она не может. У неё есть долг. У неё есть будущее. Поэтому она идёт вперёд, и каждый шаг по мокрым доскам причала отзывается в сердце глухой болью. Гравий хрустит под сапогами, чайки кричат где-то над головой, пахнет рыбой, смолой и чем-то ещё — новым, чужим, северным. — Анх! — Брандон приветствует её с распростёртыми объятиями — не как невесту, а как старую подругу детства. Он вырос с тех пор, как она видела его в последний раз год назад, превратившись из долговязого подростка в широкоплечего мужчину с той особенной уверенностью, что отличает истинных северян. Солнце, пробившееся сквозь утреннюю дымку, отражается в его тёмно-рыжих кудрях, падающих на воротник мехового плаща, веснушки, что когда-то густо покрывали его лицо, почти сошли, оставив после себя лишь лёгкую россыпь на скулах. Длинные бакенбарды обрамляют лицо, придавая ему разбойничий, но не лишённый привлекательности вид. — Брандон, — она сходит по трапу, проигнорировав его протянутую руку, что он по привычке выставил вперёд, чтобы помочь ей сойти на берег. Она выдавливает слабую, усталую улыбку, пряча руку в складках плаща, чтобы случайно не коснуться его пальцев. — Целая вечность прошла с нашей последней встречи. Брандон ухмыляется, ничуть не смущённый её отказом, совсем как в детстве, когда она закидывала его снежками за попытки обращаться с ней как с нежной леди, которую нужно оберегать от любой опасности. Тогда это бесило, теперь — почти умиляет. — Ага, и ты всё такая же упрямая, — говорит он, и смех его разносится над водой, гулкий и тёплый. — Всё ещё притворяешься, что тебе не нужна помощь? Его тон поддразнивающий, тёплый, не имеющий ничего общего с чопорными формальностями Королевской Гавани, где каждый жест был рассчитан, каждое слово взвешено, а за улыбками скрывались кинжалы. Здесь всё иначе, проще и честнее. И от этой честности становится почти больно. Впервые за долгие недели Анхора чувствует, как напряжение в плечах ослабевает самую малость, едва заметно, но всё же. Она выдыхает, полуулыбаясь, несмотря на себя, и в этом выдохе выходит часть той тоски, что копилась внутри всю дорогу. — Кто-то же должен не давать тебе расслабляться, Старк. Брандон запрокидывает голову и смеётся, громко и беззаботно, звук эхом разносится по докам Белой Гавани, заставляя обернуться нескольких грузчиков и торговок. Анхора ловит на себе их любопытные взгляды и в очередной раз радуется, что стоит спиной к городу, скрывая лицо в тени капюшона. Ей не нужны лишние вопросы, не нужны взгляды, в которых она прочитает всё те же слухи. На мимолётное мгновение — всего лишь на одно биение сердца — она забывает о тяжести кольца на своём пальце. Забывает о том, что оставила позади. Просто смотрит на Брандона, на его открытую улыбку, на его руки, раскинутые в стороны в приглашающем жесте, и почти чувствует себя... нормально. Брандон внезапно тянется вперёд и взъерошивает её волосы, капюшон слетает, и белые кудри рассыпаются по плечам, путаясь на ветру. Это такой раздражающе ребяческий жест, такой естественный, такой знакомый, что у неё на мгновение перехватывает дыхание. Никто, кроме него, никогда не позволял себе такой фамильярности. Никто, кроме... Она обрывает мысль на полуслове. Не сейчас. Не здесь. — Пойдём, — говорит он, ухмыляясь своей кривой ухмылкой, и поправляет сбившийся капюшон у неё на плечах, заодно отряхивая невидимые пылинки с меха. — Укроем тебя от этого ветра. А то замёрзнешь, потом не отогреешь. И с этими словами он разворачивается и идёт вдоль причала, не оглядываясь, не оставляя ей выбора, кроме как последовать за ним, сапоги его гулко стучат по деревянному настилу, тёмный плащ развевается на ветру, открывая рукоять меча у пояса. Анхора качает головой, поправляя сползший капюшон, и идёт следом. Брандон ведёт её к ожидающим лошадям, не умолкая ни на минуту. Он показывает на старую рыбацкую лодку, рассказывая, как в детстве чуть не утонул, пытаясь на ней уплыть к Летнему острову. Указывает на таверну у причала, где подают лучшее в городе мясо, и обещает обязательно сводить её туда, когда она отдохнёт с дороги. Вспоминает какую-то историю про своего брата Торрхена, которую она уже слышала, но звучит она по-новому в его пересказе. Анхора то включается в его болтовню, то выключается, вполуха слушая, как он перескакивает с одной темы на другую, не заботясь о том, слушает ли кто-то вообще. У него есть талант без усилий заполнять любые неловкие паузы — болтовня льётся из него естественно, как вода из родника, и Анхора в который раз удивляется, как в одной семье могут уживаться такие разные люди, молчаливый Торрхен, вечно серьёзный, словно он уже родился с грузом ответственности на плечах и этот ураган по имени Брандон, который, кажется, способен рассмешить даже камень. Когда они подходят к лошадям, крепким северным коням с густыми гривами, покрытым попонами от холода, он почти ничего не говорит, помогая ей сесть в седло. Его руки уверенно ложатся на её талию, приподнимая, и она чувствует, как напрягаются его пальцы, как он намеренно избегает касаться тех мест, которые могли бы смутить. Он просто делает свою работу: подсаживает, поправляет стремя, проверяет подпругу. Всё это молча. Только дыхание вырывается облачками пара, да снег поскрипывает под ногами. Когда они трогаются, направляя лошадей по людной торговой улице, в сторону дороги на Винтерфелл, он бросает на неё быстрый взгляд из-под густых бровей и внезапно говорит: — Наперегонки до ворот? В его серых глазах загорается знакомый азартный огонёк, тот самый, с которым они в детстве носились по двору, распугивая кур и получая нагоняи от старших. Анхора почти смеётся вслух. Это так абсурдно нормально — холодный воздух, кусающий лицо, лошадь между коленей, Брандон Старк рядом, его глаза уже сияют предвкушением, и ветер треплет его рыжие кудри, выбившиеся из-под капюшона. На мгновение она забывает, кто она, где она и почему вообще здесь оказалась. На мгновение она просто чувствует. Она не чувствовала себя такой свободной месяцами. Кажется, целую вечность. — Договорились, — говорит она, ухмыляясь ему в ответ, и пришпоривает коня. Гром, её верный жеребец, только этого и ждал. Он рванул с места так, что снег взметнулся фонтаном из-под копыт, обдав Брандона с ног до головы. Анхора хохочет, пригибаясь к мокрой шее коня, и ветер свистит в ушах, заглушая все мысли, все сомнения, всю боль. Брандон издаёт радостный вопль — настоящий, дикий, северный — и тоже пришпоривает коня, взметая гравий и снежную крошку из-под копыт, когда вырывается вперёд. Они мчатся по замёрзшей дороге галопом, наперегонки с ветром и заходящим солнцем, что уже начинает золотить горизонт. Анхора смеётся впервые за долгое время по-настоящему, от души, чувствуя, как холод хлещет по щекам, как слёзы наворачиваются на глаза от встречного ветра, и пригибается к спине Грома, уговаривая его скакать ещё быстрее. Ворота Белой Гавани уже виднеются вдалеке, тёмные створки, флаги на башнях, фигурки стражи. Брандон всё ещё впереди, его рыжий конь летит стрелой, но Гром не сдаётся. — Давай, мальчик! — кричит она, вонзая пятки в бока коня. И затем, с рывком скорости, от которого дух захватывает, они вырываются вперёд и пересекают ворота под недовольный свист и ругань стражи, всего на несколько секунд опережая Брандона. Анхора свешивается с шеи Грома, тяжело дыша, раскрасневшаяся, с бешено колотящимся сердцем, и ухмыляется разочарованному лицу Брандона. — Говорила же, — выдыхает она, соскальзывая со спины лошади и чуть не падая в снег от усталости. — Я выиграю! Он смеётся и спрыгивает со своей лошади, приземляется легко, по-кошачьи, хотя в его движениях чувствуется тяжёлая мужская сила. Выражение его лица смесь веселья и лёгкого раздражения, но в глазах плещется тёплый свет. — Жульничаешь, как всегда, — возражает он, принимая поводья её лошади и наматывая их на руку. — У тебя была фора, и конь у тебя... — У меня был просто лучший конь, — перебивает она, усмехаясь, и треплет Грома по влажной шее. — И ты всегда не умел признавать поражения. Она спрыгивает на землю, ноги слегка подкашиваются после бешеной скачки, но это приятная усталость, та, что заглушает другую боль. Пальцы нежно касаются вспотевшего бока коня, она что-то шепчет ему, успокаивая после гонки. Гром всхрапывает довольно, кося на неё большим тёмным глазом. Анхора наблюдает, как стража Старков скачет за ними вдалеке, постепенно приближаясь, и вздыхает. Прошли годы с тех пор, как она покинула Север, и вот она снова здесь, глядя на его бескрайние снежные поля и серое небо, нависшее низко-низко, почти касаясь верхушек сторожевых башен. Холодный воздух наполняет лёгкие, хрустящий и свежий. Не сравнить с душной вонью Королевской Гавани. Пахнет сосной, дымом из труб и чем-то ещё — тем особенным запахом зимы, который она помнила с детства. Брандон просто стоит рядом, ухмыляясь, наматывая поводья её лошади на ближайший колышек. Гром встряхивает гривой и принимается щипать траву, пробивающуюся из-под снега, пока стража догоняет их и забирает остальных лошадей. — К твоему сведению, — говорит Брандон, всё ещё пытаясь отдышаться, и голос его звучит хрипловато от быстрого бега, — я выигрывал много чего. Грудь его тяжело вздымается под тёплой туникой, ветер треплет рыжие кудри, делая их ещё более взлохмаченными. Он проводит рукой по лицу, стирая снежинки, осевшие на ресницах, и бросает на неё взгляд из-под ладони. В уголке его губ играет намёк на улыбку, тёплую и почти нежную. — Я великодушно дал тебе выиграть, — фыркает он с показной важностью. — О, конечно, дал, — фыркает она в ответ и, не удержавшись, наклоняется, чтобы зачерпнуть пригоршню снега. Он обжигает ладони холодом, но она не обращает внимания, растирает им разгорячённые щёки и шею, чувствуя, как жар спадает, уступая место бодрящей свежести. Они возятся в снегу, как дети, не заботясь о том, смотрит ли на них стража Старков, не думая о приличиях, не вспоминая о том, кто они теперь друг другу. Мужчины только ухмыляются и обмениваются понимающими взглядами, перешёптываясь между собой. Анхора узнаёт несколько знакомых лиц — старые воины, что помнили её ещё долговязой девчонкой, бегающей за сыновьями лорда Старка. Они стали старше, седина гуще покрыла виски, но в глазах всё тот же тёплый свет. Когда оба наконец останавливаются, тяжело дыша и хохоча, Анхора чувствует, как что-то отпускает внутри. Всего на мгновение она забывает, зачем здесь. Забывает о письме отца. Забывает о Бейлоре. Забывает о кольце, что жжёт палец под перчаткой. Она просто смеётся. Впервые за долгое время по-настоящему. И в этот момент Брандон замечает что-то в снегу — блеск металла, яркую вспышку на фоне белого покрывала, освещённую косыми лучами заходящего солнца. Он замирает. Анхора чувствует, как он напрягается всем телом, мышцы под тёплой туникой деревенеют, дыхание на мгновение замирает. Затем он тянется к предмету, поднимает его, и солнечный свет играет на серебряной поверхности. Это кольцо. Оно всё ещё блестит, несмотря на то, что было зарыто в снегу и испачкано грязью, чёрный камень тускло мерцает в лучах уходящего солнца, трёхглавый дракон отчётливо виден даже в сумерках. Желудок Анхоры сжимается в тугой узел, когда она видит его в руках Брандона. Сердце пропускает удар, потом ещё один, потом разгоняется до бешеного ритма. Но не от удивления, от растущего ужаса. Потому что она знает, что он скажет, ещё до того, как он открывает рот. — Это твоё, да? — спрашивает Брандон, и голос его звучит странно ровно, слишком ровно для человека, только что нашедшего в снегу кольцо с драконом Таргариенов. — Ага, — она выхватывает кольцо из его пальцев быстрее, чем успевает подумать, но не раньше, чем Брандон успевает рассмотреть трёхглавого дракона, отчётливо видного на серебре. Анхора прячет кольцо глубоко в карман и встаёт, отряхивая плащ от снега, стараясь не встречаться с ним взглядом. Брандон хмурится, наблюдая за ней. Его серые глаза становятся острыми, как лезвие ножа, пронизывающими, понимающими. На мгновение она почти уверена, что он сейчас скажет это вслух — назовёт имя, которое они оба знают, но которое никто из них не произносил. Но затем он тоже встаёт, отряхивая снег с коленей. Губы его плотно сжаты, всё веселье, что было в глазах минуту назад, исчезло без следа. — Ты всё та же, знаешь? — бормочет он, и в голосе его звучит странная смесь горечи и нежности. — Всё такая же... Он замолкает, не заканчивая фразу. Анхора сипло выдыхает через нос, встречает его взгляд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она ждёт обвинений, вопросов, ждёт всего того, что он имел право спросить. — Что ты имеешь в виду? — её голос звучит жёстче, чем она намеревалась, почти вызывающе. Брандон шумно выдыхает носом, и пар вырывается изо рта густым облаком. Он медленно, с нарочитой неторопливостью отряхивает снег с рукавов, словно тщательно взвешивая каждое следующее слово. — Я имею в виду, — говорит он, и в голосе его появляется та особенная, северная медлительность, — что ты всё ещё думаешь, будто можешь что-то от меня скрыть. Его взгляд скользит к карману, где теперь лежит кольцо, всего на мгновение, но этого достаточно. Затем возвращается к её лицу. — Но ладно, — он пожимает плечами, и в этом жесте появляется что-то новое, не обида, не гнев, а усталое принятие. — Храни свои секреты. Он поворачивается и идёт к воротам, широким шагом, не оглядываясь. Только через плечо, уже почти у самых ворот, бросает: — Только не жди, что я буду притворяться, будто их не вижу. Анхора застывает в снегу, глядя ему вслед. Кольцо жжёт дыру в её кармане, напоминая о том, что она оставила позади. О том, что никогда не сможет забыть. О том, что Брандон, кажется, видит так же ясно, как она сама. И когда она идёт за ним к воротам Белой Гавани, каждый шаг даётся с трудом, словно снег превратился в болото, засасывающее её всё глубже.

***

Пока они едут в молчании по замёрзшей дороге, Анхора то и дело ловит себя на мысли: знает ли он? Слышал ли слухи, что ползли по всему королевству, как змеи, пробирающиеся в самые тёмные углы? Она не смеет произносить это имя даже в мыслях, потому что оно оставляет ноющую боль в груди. Должно быть, слышал. Такие вещи не скроешь. Такие вещи разносятся быстрее ветра. — Сколько нам ехать до Винтерфелла? — спрашивает она наконец, чтобы разорвать гнетущую тишину. Голос звучит хрипло, почти незнакомо. Рука её машинально гладит бок Грома, ища утешения в привычном жесте. — Три недели? Брандон оглядывается через плечо, и в его серых глазах мелькает что-то — то ли понимание, то ли раздражение. — Две, — отвечает он коротко. — Меньше, если не начнется снежная буря. Он придерживает коня, позволяя ей поравняться с ним, и теперь они едут бок о бок. Снег поскрипывает под копытами, где-то вдали воет волк или просто ветер в горах. Тишина между ними тяжёлая, густая, почти осязаемая. Наконец Брандон вздыхает, глубоко, с хрипом, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. — Итак... — начинает он, осторожно, словно ступая на тонкий лёд. — Как ты поживала? Она сглатывает комок, подступающий к горлу. Что, скажите на милость, она могла бы на это ответить? «Я провела две недели в постели принца Таргариена, а теперь приехала выйти за тебя замуж»? — Нормально, — пожимает плечами Анхора, надеясь, что голос звучит достаточно ровно. — Я теперь рыцарь. Брови Брандона взлетают вверх так быстро, что она почти смеётся. Глаза его расширяются в искреннем удивлении, никакой фальши. Затем лицо расплывается в широкой, искренней ухмылке. — Правда? Рыцарь? — переспрашивает он, и в голосе звучит нотка неверия. Он окидывает её оценивающим взглядом с головы до ног, и в этом взгляде нет ничего обидного, только удивление и, кажется, гордость. — Ты? Анхора выпрямляется в седле, задетая этим недоверием, но в то же время чувствуя, как внутри разливается тепло. Хоть кто-то не знает, хоть кто-то смотрит на неё так, будто она просто человек, а не предмет сплетен. — Да, — жёстко отвечает она. — Я. Брандон издаёт резкий смех, не насмешливый, а искренне впечатлённый. — Чёрт возьми. Он качает головой, всё ещё ухмыляясь, и в этом жесте столько мальчишеского восторга, что Анхора невольно улыбается в ответ. — Я всегда знал, что от тебя будут проблемы, — говорит он, и в голосе его звучит тёплая ностальгия. — Но рыцарство? Это смело даже для тебя. Ухмылка его становится чуть мягче, когда он подъезжает ближе — так близко, что колени их лошадей почти соприкасаются. — Ладно тогда, сер Тандердаст. Рассказывай, как, чёрт возьми, тебе это удалось. — Тренировками, — фыркает она, но не вдаётся в подробности. Не может. Потому что не хочет называть имени человека, который её учил. Человека, чьё имя теперь заперто в самом тёмном уголке её души. Брандон закатывает глаза, так выразительно, что даже лошадь под ним всхрапывает. — О, да ладно тебе, — говорит он, и в голосе его звучит раздражение, но не злое, скорее поддразнивающее. — Не заставляй меня гадать. Он подъезжает ещё ближе — их лошади уже буквально трутся боками — и внезапно оказывается совсем рядом, лицо всего в нескольких дюймах от её. Так близко, что она чувствует его дыхание, тёплое на морозе, видит каждую веснушку на его лице, каждую морщинку в уголках глаз. Его серые глаза, твёрдые, но не холодные, смотрят прямо в её фиалковые. — И кто же тебя тренировал? Анхора держит его взгляд. Не отводит глаз. Не дрожит. Она обдумывает ложь. Можно выдумать имя какого-нибудь наёмного рыцаря, забытого мастера над оружием в Штормовом Пределе, который сжалился над странной девчонкой с мечом. Можно сказать, что училась сама, по книгам. Можно просто промолчать. Но Брандон узнает. Он всегда видит ее насквозь. Поэтому она ничего не говорит. И её молчание тяжелее любых слов. Брандон медленно откидывается в седле, и в его глазах появляется то самое выражение — понимающее, но такое тяжёлое. — Ясно, — бормочет он, и в этот раз он не давит. Остаток пути до Винтерфелла они едут в молчании, не говорят без сухой надобности. Только ветер свистит в ушах, да снег поскрипывает под копытами. Кольцо тяжёлым грузом лежит в кармане, напоминая о себе при каждом движении. И имя, которое она не произносит, тяжёлым грузом висит между ними. Вес этого имени непроизнесённым висит в ледяном воздухе, разделяя их, как невидимая стена. Брандон внезапно пришпоривает коня и вырывается вперёд, разрывая тишину резким свистом своим людям. Колонна трогается быстрее, снег взлетает из-под копыт, позвякивание сбруи и хруст снега заполняют пространство. Анхора смотрит ему в спину. Плечи его напряжены, спина прямая. Он явно раздражён, но старается не показывать этого. Она прижимает кончики пальцев к кольцу под плащом, холодный металл обжигает кожу, но она не убирает руку. Она не жалеет, что взяла его. Она не жалеет ни о чём из того, что было. Она не жалеет о той ночи на берегу, о тех двух неделях, о каждом его поцелуе, каждом его слове. Но чем дальше они уезжают от Королевской Гавани, тем сильнее правда оседает в костях, въедается в самое нутро, становится частью неё: Она оставила частицу себя позади. И никакой северный снег не выстудит эту боль. Никакая скачка не заставит забыть. Никакой, даже самый лучший муж не заменит того, что было.

***

Когда они наконец въезжают в главные ворота Винтерфелла, гордо возвышающегося на холме, весь двор уже собрался, чтобы приветствовать их. Люди высыпали из всех построек, глазея на процессию, шепчась и переглядываясь. Лорд Рикард Старк стоит в центре, окружённый семьёй — его супруга, дети, домочадцы. Серые стены замка нависают над ними, хранящие тепло сотен очагов и память тысячелетий. Брандон легко спрыгивает с лошади и сразу же оказывается в объятиях младшей сестры — Уилла, которой сейчас, кажется, всего девять. Она бежит к нему, раскинув руки, и повисает на шее с радостным визгом. Брандон кружит её в воздухе, смеясь, и на мгновение Анхора видит в нём того мальчишку, с которым когда-то бегала по этим дворам. Анхора спешивается медленнее, передавая поводья Грома подбежавшему конюху, и, собрав всё своё мужество, опускается на колени перед лордом Старком. Перед человеком, которого она уважала всю жизнь. Тем, кто выковал её в ту, кем она была прежде, чем Бейлор отшлифовал её во что-то иное — отточил её навыки и талант, как алмаз, как драгоценный камень. — Лорд Старк, — бормочет она, опуская взгляд к замёрзшей земле, и голос её звучит глухо. — Встань, дитя, — голос лорда Рикарда глубок и властен, эхом разносится по безмолвному двору, заставляя стихнуть даже шёпот. Все ждут, что он скажет дальше, затаив дыхание. Анхора подчиняется, выпрямляясь во весь свой немалый рост и поднимая подбородок, чтобы встретить взгляд северянина. И в этом жесте весь её вызов, вся её гордость, вся её боль. Лорд Старк выглядит старше, чем она его помнила. Какой-то год изменил его: морщины на лбу стали глубже, глаза запали, под ними залегли тёмные круги, голос, хоть и остался властным, звучит хрипловато, с надрывом. Но присутствие его всё так же мощно, как камень стен Винтерфелла, как вековые деревья в богороще. Он кивает ей с торжественной улыбкой, и в этой улыбке всё: и одобрение, и грусть, и что-то ещё, чему она не может подобрать названия. — Добро пожаловать домой. Домой. Анхора сглатывает комок в горле и кивает в ответ, не доверяя голосу. — Анхора, мы так рады наконец тебя видеть. Торрхен, старший сын лорда Старка, выступает вперёд и кивает ей с приветственной улыбкой. Он вырос в высокого серьёзного мужчину так сильно похожего на отца, что на мгновение ей кажется, будто перед ней стоит сам лорд Рикард в молодости. Та же осанка, тот же взгляд, та же сдержанность в движениях. — Торрхен, — отвечает Анхора коротким кивком, выдавливая слабую улыбку, но внимание её то и дело возвращается к Брандону, который теперь возится с маленькой Уиллой, взъерошивая её волосы и смеясь, когда она шлёпает его по рукам. Зрелище заставляет что-то сжаться в груди. Как легко он смеётся. Как быстро он движется дальше. Брандон, словно почувствовав её взгляд, поднимает голову. Их глаза встречаются через двор — всего на мгновение. Затем он отводит взгляд, ухмыляясь чему-то, что сказала Уилла, и продолжает игру. Это ощущается как острый удар под дых. Лорд Старк кладёт руку ей на плечо, возвращая к реальности. Рука у него тяжёлая, мозолистая, настоящая рука северянина, привыкшая держать меч. — Пойдём, — бормочет он, указывая на тёплый свет, льющийся из распахнутых дверей Великого Чертога. — Ты, должно быть, устала. Торрхен идёт рядом с ней, когда они направляются к залу, и голос его звучит тихо, почти задушевно, предназначенный только для её ушей. — Ты изменилась, — замечает он, изучая её лицо боковым зрением. Анхора сохраняет лицо бесстрастным, хотя внутри всё сжимается. — Разве? Губы Торрхена сжимаются в тонкую линию, чуть заметно, но она замечает. — Да. Он не уточняет. И не нужно. Внутри слуги уже накрывают ужин, длинные столы ломятся от угощений. Жареное мясо, дымящийся хлеб, пряное вино, ароматные пироги. Запахи окутывают её, знакомые и чуждые одновременно, как старый плащ, в который она влезла после долгих лет отсутствия. Брандон чокается своей кружкой с её, когда она садится за стол, — слишком сильно, так, что темный эль расплёскивается через край. Ухмылка его остра, как лезвие ножа, и в глазах вызов. — За возвращение домой, — говорит он, и в голосе его слышится насмешка. Анхора не вздрагивает. Она пьёт, ставит кружку на стол и поворачивается к нему, встречая его взгляд прямо. — Я тебя чем-то обидела? — спрашивает она, и в голосе её звучит спокойствие, которого она вовсе не чувствует. Взгляд Брандона темнеет — в серой глубине вспыхивает что-то острое, вызывающее. — Нет. Он фыркает, делает ещё один жадный глоток эля, затем с грохотом ставит кружку на стол — слишком сильно, так, что жидкость выплёскивается на скатерть. — А что? — требует он, и в голосе его звучит вызов, граничащий с агрессией. — Имело бы это значение, если бы обидела? Анхора сужает глаза, пальцы сжимаются в кулаки на коленях под столом. Она чувствует, как внутри закипает гнев — тот самый, что помогал ей выживать все эти годы. — Возможно, и нет, — тихо говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но ты ведёшь себя так, будто обиделся. Брандон внезапно подаётся вперёд, нависая над столом, и голос его падает до шёпота, предназначенного только для неё: — Ладно. Хочешь честности? Его дыхание пахнет элем — тёплым, горьковатым, совсем не похожим на изысканные вина Юга. Простым и настоящим. — Ты приезжаешь сюда вся такая загадочная, словно призрак, — шипит он, и каждое слово врезается в неё, как удар кинжала. — И тащишь за собой южных призраков. Не произносишь его имени — но оно написано на тебе. На твоём лице. В твоих глазах. В каждом твоём чёртовом движении. Его пальцы впиваются в край стола так, что костяшки белеют. Он сжимает их, разжимает, снова сжимает, явно борясь с желанием сказать что-то ещё. — Ешь, — наконец выдавливает он, откидываясь на спинку стула. — Пей. Притворяйся, что рада быть дома. Он резко встаёт, опрокидывая свою кружку, и эль заливает скатерть тёмным пятном. — Но не проси меня притворяться, будто я этого не вижу. Анхора тоже встаёт, чувствуя, как закипает в ответ. — Я тебя ни о чём не просила. — Разве нет? Его голос опасно тих, когда он делает шаг к ней. Теперь они стоят лицом к лицу, разделённые только столом и воздухом, который, кажется, искрит от напряжения. Их плечи почти соприкасаются, когда он обходит стол. Их дыхание смешивается в воздухе между ними — запах эля и горечи. — Ты вернулась сюда, ожидая чего? — спрашивает он, и в голосе его звучит такая боль, что у неё сжимается сердце. — Поздравлений? Утешения? Он издаёт резкий смех, и мышцы его челюсти напрягаются так, что желваки ходят под кожей. — Нельзя получить и то, и другое, Анхора. Ты сделала свой выбор. — И я выбрала тебя! — выкрикивает она, и голос её срывается. Она ударяет его кулаком в грудь — не сильно, но чувствуя, как под рукой напрягаются стальные мышцы. — Ты главная причина, почему я здесь, Брандон! — Значит, теперь это моя вина? — огрызается он, и в голосе его звучит столько горечи, что ей становится почти физически больно. Он хватает её за запястья — впервые по-настоящему касается её с тех пор, как она сошла на берег. Это прикосновение ощущается, как удар током. Анхора борется с каждым инстинктом, чтобы вырваться, разорвать этот контакт, сбежать от этих острых серых глаз, но остаётся на месте. Её руки дрожат, сжатые в кулаки в его сильной хватке. Она чувствует жар его ладоней, грубую мозолистую кожу — руки воина, привыкшие держать меч. — Не перекладывай это на меня! — голос его срывается на крик, но он тут же берёт себя в руки, понижая голос до хриплого шёпота. — Я согласился на эту чёртову помолвку, только чтобы спасти тебя от этих мерзких слухов! Анхора резко вдыхает, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Она смотрит на него, пытаясь сдержать слёзы, что подступают к глазам. — Я... я знаю, Брандон, — шепчет она, и голос её слаб и устал, как никогда прежде. — И я обещаю служить тебе верной женой. Брандон шумно выдыхает, и хватка его ослабевает самую малость, но она чувствует. — Тебе не нужно мне служить, — бормочет он, и в голосе его разочарование всё ещё кипит, смешиваясь с чем-то другим, более тёплым. — Просто... Он замолкает, и взгляд его падает на их переплетённые руки. Её пальцы дрожат, его мозолистые и теплые. Затем он отпускает, отступает на шаг, и расстояние между ними становится холоднее северных ветров за стенами. — ...Просто не лги мне. В зале наступает тишина, такая внезапная, что кажется, будто все разговоры оборвались разом. Анхора чувствует на себе десятки любопытных, осуждающих, понимающих взглядов. Лорд Старк выразительно прочищает горло, и звук этот эхом разносится под сводами. Брандон проводит рукой по лицу, устало трёт глаза, затем выдавливает напряжённую улыбку, фальшивую, но старательную. — Ешь, — говорит он хрипло, указывая на нетронутое угощение на столе. — Ты, должно быть, голодна. Анхора смотрит на него. На то, как его челюсть всё ещё сжата. На то, как он не совсем встречает её взгляд. На то, как пальцы его нервно теребят край плаща. Она садится. Он садится рядом. И ни один из них не произносит больше ни слова до конца трапезы.

***

Когда пир закончился и гости начали расходиться, Анхора первой ускользает из шумного зала. Она чувствует на себе взгляд Брандона. Он провожает её глазами с высокого стола, и в этом взгляде столько всего, что ей становится почти физически тяжело дышать. Она надеется, что он последует за ней. Но не оборачивается проверить, лишь осторожно убирает с лица выбившуюся прядь волос, коротко кивает лорду Старку, сидящему во главе стола, и выскальзывает за тяжёлые дубовые двери. Ночной воздух обжигает лёгкие, кусает щёки, треплет волосы. Анхора глубоко вдыхает, чувствуя, как холод очищает, выстужает ту боль, что поселилась внутри. Небо над Винтерфеллом усыпано звёздами — такими яркими, такими близкими, каких никогда не увидишь на Юге. Северное сияние переливается на горизонте зелёными и фиолетовыми сполохами, завораживая своей дикой красотой. Она идёт к богороще, к месту, где всегда могла найти покой. Где Старые Боги слушали её молитвы, когда она была ещё ребёнком. Где она научилась верить в то, что есть силы, больше и древнее, чем люди. Конечно, Брандон следует за ней. Она слышит его шаги за спиной, тихие, почти беззвучные на замёрзшей земле. Он держит дистанцию, наблюдает за ней из темноты, за каждым её движением — её стройный силуэт на фоне снега в бледном лунном свете, её узкие плечи под тяжёлым меховым плащом. Его взгляд твёрд, но в нём нет враждебности, челюсть напряжена. Он чувствует тяжесть меча на поясе, холод, пронизывающий сквозь толстый зимний плащ, но остаётся на месте, глядя, как она входит в богорощу. Анхора останавливается перед чардревом, лицо её обращено к бледным листьям, трепещущим на ветру. Она поднимает руку и касается лица, вырезанного в стволе, проводит пальцами по красным слезам, окрашивающим его щёки. Даже отсюда, из темноты, Брандон видит, как опускаются её плечи, словно она сбрасывает невидимый груз. Как закрываются глаза. Она выглядит так, будто молится. И что-то в этом ранит его глубже, чем он готов признать. Он выходит из тени, и сапоги его громко хрустят по снегу. Голос его странно эхом отдаётся в застывшей тишине ночи: — Тебе всегда нравилось это чёртово дерево. Анхора не оборачивается. Голос её звучит тихо, почти задумчиво. — Старые Боги помогали мне находить покой на Юге. Я приходила молиться в богорощу Красного Замка почти каждую ночь, чтобы очистить мысли. Она всё ещё не оборачивается, но плечи её чуть расслабляются. Брандон шумно выдыхает, почти насмешливо, но в этот раз в этом нет яда. Он подходит ближе, и снег взметается маленькими облачками с каждым его шагом. — Ты никогда не жаловала Семерых, — бормочет он, останавливаясь рядом с ней. Он смотрит на вырезанное лицо чардрева, на сок, сочащийся из вырезанных глаз, похожий на кровавые слёзы. Затем, мягче, почти неслышно: — ...Это помогало? Он не уточняет, что имеет в виду. Но и не нужно. Они оба знают, о чём речь. Анхора вздыхает — долгий, тяжёлый выдох, из которого уходит часть её боли. — Иногда. Тишина растягивается между ними — долгая, тяжёлая, но не тягостная. Просто две души, стоящие под взглядом древних богов, пытающиеся найти слова для того, что нельзя выразить. Затем Брандон протягивает руку, медленно, осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверя, и касается её пальцев. — Ты хотел правды, — шепчет Анхора, и голос её смягчается, становясь почти уязвимым. Брандон выдыхает носом, и его тёплое дыхание смешивается с холодным воздухом, превращаясь в облачко пара. Голос его тих, хрипловат: — Ага. Его рука смыкается вокруг её, и, несмотря на мороз, его пальцы удивительно тёплые. Мгновение они оба смотрят на их переплетённые руки. Затем он поднимает её ладонь — медленно, очень медленно — и поворачивает её раскрытой вверх. Его мозолистый большой палец проводит по линии жизни, и жест этот невыносимо нежен. Она вздрагивает, но не отстраняется. Тепло его прикосновения одновременно чуждо и щемяще знакомо. Напоминает о других руках, о других прикосновениях, о других ночах. Она запрещает себе думать об этом. Наконец Брандон говорит, и голос его хрипловат, но мягче, чем прежде: — Говори. Не приказ и не вызов, а просьба. Анхора сглатывает, чувствуя, как пальцы её крепче сжимаются в его руке. Она тяжело вздыхает и поднимает подбородок, чтобы встретить его взгляд своими фиалковыми глазами. — Ты... веришь слухам? — спрашивает она прямо, без обиняков. — Я должна знать. Выражение лица Брандона темнеет всего на мгновение, тень пробегает по его чертам. Затем он резко выдыхает и отпускает её руку. — Это не тот вопрос, — бормочет он, потирая шею — жест, выдающий его волнение. — Дело не в том, чему я верю. Он поворачивается к ней полностью, и серые глаза его тверды, но не холодны. В них плещется что-то тёплое, почти нежное. — Дело в том, чего ты хочешь. Мгновение тишины. Затем, тише, почти шёпотом: — Ты счастлива? Анхора смотрит на него, ошеломлённая. Она не ожидала этого вопроса. Не от него. Не здесь. Не сейчас. Она сглатывает, колеблется мгновение. — ...Нет. Слово повисает между ними, обнажённое и честное, как удар меча. Брандон коротко кивает, челюсть его напрягается. — Хорошо, — говорит он грубо. — Потому что я тоже нет. — Брандон, — она резко вдыхает и опускает взгляд на вырезанное лицо в стволе. — Ты хотел правды? Так вот она. — Анхора тяжело вздыхает, собираясь с мыслями. — Я никогда не собиралась становиться чьей-то женой. Ни рожать детей. Всё, чего я когда-либо хотела, — стать рыцарем. Ты знаешь это. Брандон шумно выдыхает, с губ срывается горький смешок. — Ага. Я знаю, — он проводит рукой по волосам, взгляд устремлён на плачущее лицо чардрева. — И всё же мы здесь. Он поворачивается к ней, и в глазах его горит что-то дикое и беззащитное одновременно. — Связаны. В ловушке. Из-за слухов. Голос его падает до хриплого шёпота, почти мучительного: — И ты всё ещё не произносишь его имени. Анхора вздрагивает, чуть заметно, но достаточно, чтобы он заметил. Она держит его взгляд, не отводя глаз. — ...Бейлор. Имя трещит между ними, как лёд, ломающийся под ногами. Брандон застывает. Дыхание его перехватывает, словно он сам не ожидал, что она скажет это вслух. Затем он коротко кивает. — Ну вот, сказала. Он подходит ближе, так близко, что она чувствует его тепло, запах кожи и сосны, исходящий от его одежды. Голос его тих, но в нём звучит яростная нежность: — А теперь скажи, чего ты хочешь. Анхора колеблется. Глаза её скользят по его лицу в серебристом свете северного сияния. Его челюсть крепко сжата, выражение настороженное, но взгляд твёрд. Искренен до боли. Сердце гулко колотится в груди, странное, тянущее чувство в животе. Она сглатывает, затем говорит, голос едва громче шёпота: — Я хочу... Она замолкает, и глаза её на мгновение падают на его губы, затем снова поднимаются к его взгляду. И наконец решается произнести правду вслух. Дыхание перехватывает. Она колеблется. Ветер завывает в богороще, шелестя бледными листьями чардрева над ними. Она думает о пальцах в стальных перчатках, касающихся её плеча на тренировочном дворе. О шёпоте обещаний в темноте. О тех двух неделях, когда время текло иначе. О серебряном кольце, тёплом на коже, теперь спрятанном глубоко в кармане, как самая сокровенная тайна. Она поднимает подбородок, и глаза её блестят от непролитых слёз. — Я хочу Бейлора. Она всхлипывает, пряча лицо в ладонях. Этого достаточно. Брандон тянется к ней. Его руки находят её запястья, мягкие, но твёрдые, притягивая к своей груди. Он обнимает её, и дыхание его частое, тёплое у её уха. Он тёплый и надёжный, запах кожи и сосны заполняет ноздри и, несмотря на себя, Анхора обмякает в его руках. Её руки сжимаются в кулаки на плотной ткани его плаща, лицо прижато к изгибу его плеча. — Я знаю. — Но... не так, как говорят слухи, — бормочет она, задыхаясь от слёз. — Он учил меня, он... он выковал из меня рыцаря. И он никогда... Она замолкает, не в силах продолжать. Как объяснить, что было между ними? Как рассказать о тех двух неделях, о той ночи на берегу, о том, как она просыпалась в его объятиях? Брандон, кажется, понимает без слов. Он прижимает её крепче, и в этом жесте обещание не спрашивать, не давить, просто быть рядом. Анхора сильнее прижимается лбом к его плечу. — Я не могу обещать тебе любви, — шепчет она, и голос её дрожит. — Но могу обещать, что никак не опозорю тебя. Я знаю свой долг как твоя жена. И я намерена его исполнить. Брандон прижимает её крепче, грудь его тяжело вздымается. Он зарывается лицом в её волосы, и дыхание его тёплое у её шеи. — К чёрту долг. К чёрту честь, — голос его хриплый, и слова густы от чего-то мягкого и нежного, чему она боится дать имя. Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть её лицо. Глаза его ищут её взгляд, рот плотно сжат. — Обещай мне только одно. Анхора поднимает лицо, встречая его взгляд. Несмотря на слёзы на ресницах, глаза её ясны. — Всё, что угодно, — шепчет она, и голос её едва громче дыхания. Брандон сглатывает, и глаза его не отпускают её. — Обещай, что не будешь закрываться от меня, — голос его мягок, почти умолящий. — Никакой лжи. Никаких секретов. Он делает вдох, затем медленно выдыхает, и взгляд его всё ещё прикован к ней. — Потому что это... Он стирает слезу с её щеки, и пальцы его задерживаются на коже. — ...не сработает без доверия. Анхора смотрит на него — действительно смотрит, впервые по-настоящему. Видит напряжение в его челюсти, неуверенность в глазах, и что-то ещё, то, чему она пока не готова дать имя, но что согревает изнутри. Она вздыхает, затем медленно, словно во сне, она тянется в карман и достаёт серебряное кольцо. Оно блестит в бледном лунном свете, переливаясь, и трёхглавый дракон на нём виден отчётливо, неоспоримо. Дыхание Брандона перехватывает. Глаза его расширяются, но он не произносит ни слова. Без слов, она вкладывает кольцо в его ладонь — её последняя тайна, обнажённая перед ним. Пальцы его смыкаются вокруг него — тёплые и твёрдые. Затем он кивает. Всего раз. И прячет кольцо в карман своего плаща. Больше слов не нужно. Ветер завывает вокруг них, сотрясая ветви чардрева, и снежинки кружатся в воздухе, оседая на их волосах и плечах. Но под древним взглядом богов начинается нечто новое.

***

В брачную ночь Анхора остаётся спокойной, несмотря на бурю эмоций, бушующую внутри. Брандон не обещал ей любви, как и она ему, но он обещал партнёрство и честность. И этого... было достаточно. Её мысли то и дело уносятся на юг, в Красный Замок с его острыми шпилями, в Драконий Камень с его суровыми башнями. Узнает ли он новости? Как отреагирует? Есть ли ему дело до того, что сегодня ночью она станет женой другого? После церемонии она сидит рядом с Брандоном, крепко сжимая его руку, принимает поздравления гостей с вежливой улыбкой, за которой ничего не видно. Бейлор... Бейлор... Бейлор. Её разум без конца повторяет это имя, как молитву, как заклинание, как проклятие. Церемония проходит как в тумане, смесь помпезности, фальшивых улыбок и тяжёлых взглядов. Брандон чувствует нечто вроде покоя, несмотря ни на что. Он не выпускает руки Анхоры под столом, и большой палец его вырисовывает маленькие круги на её коже, пока пир затягивается далеко за полночь. Он не говорит много, не чувствует нужды, но внимательно наблюдает за своей новой женой. Её лицо тщательно составлено, ни одна эмоция не прорывается наружу. Но глаза... глаза её всё время блуждают. Анхора не замечает, что снова смотрит на дверь, пока пальцы Брандона не сжимаются вокруг её чуть сильнее. Она вздрагивает, возвращая взгляд к высокому столу, где лорд Старк наблюдает за ними с непроницаемым лицом. Брандон наклоняется близко, и дыхание его тёплое у её уха: — Хватит, — в его голосе нет гнева. Просто твёрдость. Окончательность. Она шумно выдыхает — затем коротко кивает. Больше никаких взглядов назад. Больше никаких призраков.

***

Когда пир заканчивается и они наконец остаются одни в отведённых им покоях, Брандон не прикасается к ней. Вместо этого он расстёгивает свой подбитый мехом плащ, с вышитым лютоволком Старков на вороте, и накидывает ей на плечи. Ткань ещё хранит тепло его тела, пахнет сосной и дымом, и Анхора невольно кутается в неё, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает. — Спи, — бормочет он, касаясь губами её лба легко, почти невесомо, словно благословляя. — Ты и так настрадалась сегодня. — Нет, — она ловит его руку, когда он уже собирается отойти. Пальцы её сжимаются вокруг его запястья. — Куда ты? Я твоя жена, и сегодня наша брачная ночь. Брандон замирает. Рука его всё ещё в её руке. Долгое мгновение тишины, нарушаемой только потрескиванием дров в очаге да завыванием ветра за окном. Свечи оплыли, огонь почти догорел, и в комнате царит мягкий полумрак, в котором черты лица кажутся мягче, а тени длиннее. Наконец он снова смотрит на неё, и взгляд его насторожен, но в нём столько тепла, что у неё сжимается сердце. — Ты права, — говорит он хрипло, и голос его звучит так, будто он признаётся в чём-то важном. — Мы женаты. И это наша брачная ночь. Он качает головой, и в этом жесте появляется что-то почти сожалеющее. — Ты упрямая, как чёртов мул. Она выдавливает слабую улыбку, и в глазах её вспыхивает знакомый вызов. — Ты женился на мне, — напоминает она. — Ты знал, на что шёл. Брандон фыркает, хотя уголки его губ подёргиваются. — Ага, — признаёт он с коротким кивком. — Не могу теперь жаловаться, верно? Он изучает её мгновение, и взгляд его становится мягче, чем она видела за многие годы. — Ты устала? — внезапно спрашивает он. Анхора качает головой — сперва медленно, затем твёрже. — Нет. Слово повисает между ними, отягощённое невысказанным смыслом. Брандон шумно выдыхает — почти смеётся — затем проводит рукой по волосам, взлохмачивая их. — Хорошо. Он подходит ближе, и пальцы его касаются края плаща Старков, всё ещё накинутого на её плечи. Ткань скользит вниз, открывая ключицы, плечи, смуглую кожу. Его прикосновение задерживается — пробуя, спрашивая, можно ли — прежде чем скользнуть ниже и обвить её талию. Анхора не отстраняется. Она стоит неподвижно, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг неё, как тепло его тела просачивается сквозь тонкую ткань сорочки, как сильно бьётся его сердце — или это её собственное? — Анхора, — шепчет он, уткнувшись носом в её волосы. — Я не буду делать ничего, чего ты не захочешь. Ты понимаешь? Она понимает. Он даёт ей выбор. Даже сейчас. Даже здесь. — Я знаю, — шепчет она в ответ. И когда его губы наконец встречаются с её, это не ощущается долгом. Не ощущается предательством. Это ощущается началом чего-то нового — хрупкого, неуверенного, но настоящего. Она закрывает глаза и позволяет себе быть здесь. С ним. В этой комнате. В этой новой жизни. Позже они лежат в смятой постели, и Брандон смотрит на неё, не на простыни, не на какие-то следы, а прямо на неё. Пальцы его перебирают её спутанные волосы, распутывая кудри, словно распутывая заодно и те узлы, что завязались у неё в душе. Он не ищет крови. Не ищет подтверждений. Ему не нужны доказательства на ткани, он и так знает правду. Она сама сказала ему в богороще, под взглядом Старых Богов. Этого достаточно. — Ты всё ещё здесь, — бормочет он, и голос его хрипловат от переполняющих чувств. Анхора открывает глаза. В темноте его лицо кажется моложе, мягче, почти мальчишеским, несмотря на жёсткую линию челюсти и тени под глазами. — Да. Брандон не улыбается, но что-то в его взгляде смягчается, становится почти нежным. — Хорошо. Он притягивает её к себе, и подбородок его упирается в её макушку. Она чувствует, как бьётся его сердце, ровно, сильно, успокаивающе. Пальцы его продолжают перебирать её волосы, и это простое прикосновение успокаивает лучше любых слов. Потрескивает огонь в очаге, догорая последними углями. За окном завывает ветер, бросая в стёкла пригоршни снега. Где-то далеко, на юге, в Драконьем Камне, тоже воет ветер, обдувая суровые башни. И медленно — так медленно — дыхание Анхоры выравнивается у его груди. Она засыпает, чувствуя, как его рука обнимает её, и впервые за долгое время ей не снится ничего. Ни дождя, ни берега, ни тёмных драконьих глаз. Только тишина. И тепло. И новое утро, которое обязательно наступит.

***

Утро наступает с тихим шёпотом рассвета, пробивающегося сквозь мёрзлые окна. Анхора просыпается и видит Брандона уже одетым, стоящим у окна и смотрящим, как первый свет крадётся по башням Винтерфелла. Плечи его напряжены, осанка человека, готового к битве — или, возможно, уже находящегося в её разгаре. Она садится на постели, и меха спадают до талии, открывая смуглую кожу. Никто из них не говорит. Затем Брандон поворачивается — и взгляд его находит её в бледно-сером свете утра. Он не спрашивает, жалеет ли она, не спрашивает, думает ли она всё ещё о нём. Не ищет на простынях того, чего там нет и быть не может. Он просто протягивает руку. Анхора колеблется — всего на вдох — прежде чем взять её. Его хватка твердая, теплая. Настоящая. И впервые за многие дни она не чувствует, что тонет. Она чувствует, что, возможно — наконец-то — сможет устоять. Большой палец Брандона проводит по её костяшкам раз, другой, словно запечатлевая это мгновение в памяти. Затем он отпускает. — Пойдём, — говорит он хрипло, кивая на дверь. — Завтрак ждёт. И сестра моя уже, поди, заждалась, обещала показать тебе новых щенков на псарне. Анхора выдыхает. И следует за ним.