Рыцарь синей розы

"We carry on through the storm

Tired soldiers in this war

Remember what we're fighting for

Meet me on the battlefield

Even on the darkest night

I will be your sword and shield, your camouflage

And you will be mine

Echoes and the shots ring out

We may be the first to fall

Everything can stay the same, or we could change it all

Meet me on the battlefield"

Meet Me on the Battlefield - Svrcina

Письмо приходит через месяц после того, как карета Анхоры скрылась за воротами Драконьего Камня. Стоит поздний вечер, когда в дверь его солярия тихо стучат. Бейлор не поднимает головы от бумаг, только бросает короткое: «Войдите». Валарр просовывает голову в щель, и выражение его лица такое, что Бейлор откладывает перо. — Что случилось? — Ворон из Винтерфелла, — Валарр говорит это тихо, словно боится, что слова разлетятся по комнате, если произнести их громче. — Письмо от Анхоры. На имя Андреаса, но он… подумал, что вы… Он замолкает, не в силах закончить. Бейлор не двигается с места. Сердце, привыкшее биться ровно, пропускает удар — один, другой. Пальцы, державшие перо, замирают над столом, и капля чернил срывается вниз, оставляя на пергаменте тёмную, некрасивую кляксу. — Оставь на столе, — говорит он, и голос его звучит ровно, слишком ровно. Валарр кивает и выходит, закрывая за собой дверь. На столе, у самого края, лежит письмо. Плотный конверт из грубой северной бумаги, перевязанный простой шерстяной нитью, запечатанный сургучом. Три молнии, пронзающие грозовую тучу. Её печать. Её знак. Он смотрит на этот конверт, на эти молнии, на тучу, и внутри него что-то сжимается — так сильно, что перехватывает дыхание. Три молнии. После молнии приходит гром. Слова ее дома. Бейлор берёт письмо в руки. Бумага шершавая, пахнет копотью и далью, чем-то холодным, северным. Он медленно срывает печать, разворачивает конверт, достаёт сложенный втрое лист. Пальцы его почти не дрожат, он научился держать их в узде за долгие годы. Он разворачивает письмо. Ваша милость — два слова, жирно зачёркнутые. И ниже — одно, написанное твёрдо, почти вызывающе, как удар копья в турнирном бою: Бейлор. У него перехватывает дыхание. Он проводит пальцами по чернильным буквам — по тому, как она вывела его имя, по тому, как зачеркнула титул. Жирная линия, почти злая. Будто она боролась с этим обращением и победила. Он читает. Строка за строкой, слово за словом, в тишине кабинета, где только свечи потрескивают да догорающие угли в камине. Я наконец прибыла в Винтерфелл. Путь занял мучительные две недели в море — четырнадцать дней и ночей, в течение которых я считала удары волн о борт, потому что только это помогало не думать о тебе. Он закрывает глаза. Видит её — в тесной каюте, прижавшей колени к груди, с его кольцом в ладони. Знает, что она держала его. Чувствует это кожей, хотя между ними сотни миль. Шторма были крепкими, Узкое море металось в ярости, как раненый зверь, и иногда, когда корабль бросало с волны на волну, мне с трудом удавалось заснуть — я лежала в своей тесной каюте, прижимая к груди твоё кольцо, и пыталась унять дрожь, не имевшую ничего общего с морской болезнью. Он подносит руку к лицу, смотрит на палец, где двадцать лет лежало серебро. Теперь там только бледная полоска кожи — след, который никогда не исчезнет. Так же, как след, который она оставила в нём. А после Брандон встретил меня в доках Белой Гавани. Он стоял на причале, закутанный в меха, и я с первого взгляда поняла, что он всё знает — или, по крайней мере, догадывается. Брандон Старк. Тот самый мальчик, с которым она бегала наперегонки по двору Винтерфелла. Тот, кто стал мужчиной и пришёл забрать её у него. Бейлор сжимает челюсть, но читает дальше. Скачка до Винтерфелла заняла ещё три недели. Мы почти не говорили поначалу — он давал мне время, а я не знала, с чего начать. И вот я здесь, в месте, по которому так тосковала в первые месяцы после Эшфорда, когда каждый уголок Красного Замка казался мне чужим и враждебным. Он вспоминает те первые дни. Как она бродила по замку, высокая, неуклюжая, чужая. Как смотрела на всё широко раскрытыми фиалковыми глазами, в которых горел огонь. Как впервые подняла меч на тренировочном дворе — неуверенно, но упрямо. Теперь же северный воздух кажется мне удушающим. Знаешь, это странное чувство — дышать полной грудью и понимать, что в этом воздухе нет тебя. Что каждый вдох, который я делаю, не приближает меня к тебе ни на шаг. У него перехватывает дыхание. Он кладёт письмо на стол, проводит рукой по лицу. Она пишет ему это. Пишет, зная, что он прочитает. Пишет, потому что не может молчать. Забавно, правда? Теперь вонь столицы, запах Блошиного Конца, смесь рыбы, навоза и дешёвых благовоний, кажутся мне в сотни раз милее, чем этот чистый, хрустальный северный воздух. Потому что там, в этой вони, был ты. А здесь — только память. Он почти смеётся — сдавленно, хрипло. Вонь Королевской Гавани. Она скучает по вони. Потому что там был он. Сколько раз она морщила нос, въезжая в городские ворота? Сколько раз он ловил её гримасу и усмехался про себя? А теперь она готова дышать этой вонью вечность — только бы быть рядом. Он читает дальше. О Брандоне, который всё видел, но не осудил. О правде, сказанной в богороще. О свадебном пире, который она почти не помнит, потому что всё косилась на дверь. Я всё ждала, что ты ворвёшься в Великий Чертог и… не знаю. Схватишь меня в охапку, усадишь на коня и увезёшь прочь. Вернёшь домой. Бейлор закрывает глаза, и перед ними встаёт эта картина: она сидит за высоким столом, в белом платье, с мехами Старков на плечах, и смотрит на дверь. Смотрит так, как смотрела на него в тот последний день, когда карета увозила её прочь. Он мог бы. Мог бы сесть на коня, приказать готовить корабль, примчаться в Винтерфелл, ворваться в зал. Мог бы. Но не сделал. Потому что любил. Потому что отпустил. Глупо, правда? Я и сама знаю. Его пальцы сжимают край стола. Он сглатывает, прогоняя ком в горле, и читает дальше. О первой брачной ночи. О том, как она закрыла глаза и представила, что это он. Я знаю, это неправильно. Знаю, что Брандон заслуживает большего. Но пока — пока я могу только это. Бейлор смотрит на эти слова, и в груди его разливается такая боль, что он не может дышать. Она там, на другом конце королевства, в объятиях другого мужчины, и представляет, что это он. Представляет его руки, его губы, его шёпот. И этот другой — он знает. Знает и молчит. Гладит её по волосам, пока она не уснёт. Он отрывает взгляд от письма, смотрит на огонь в камине. Пламя пляшет, бросая тени на стены, и ему кажется, что в этих тенях он видит её лицо. Такое, каким оно было тогда, в ту ночь на берегу, когда дождь хлестал по лицу, а она смотрела на него снизу вверх огромными, испуганными, любящими глазами. Он переводит взгляд на последние строки. Я здорова, как говорит мейстер. Каждое утро он заходит ко мне, щупает пульс, задаёт глупые вопросы и записывает что-то в свои пергаменты. Я хорошо ем и стараюсь хорошо спать — ради ребёнка, ради будущего, ради того, чтобы хоть что-то в этой новой жизни имело смысл. Ребёнок. Она носит ребёнка. Его ребёнка? Или того, другого? Он не знает. И не узнает никогда. Но где-то на Севере, через месяц или два, появится новая жизнь. Маленький мальчик или маленькая девочка с тёмными волосами или светлыми, с серыми глазами Старков или фиалковыми. Ребёнок, который никогда не узнает его имени. Он сжимает письмо в руках, и впервые за долгие годы — с того самого утра, когда она уехала — позволяет себе закрыть глаза и просто дышать. Дышать сквозь боль, сквозь пустоту, сквозь всё, что он потерял. Надеюсь, что и ты не изводишь себя работой допоздна, как любишь это делать. Надеюсь, что Алисанна следит за тем, чтобы ты вовремя ел. Надеюсь, что Валарр хоть изредка заставляет тебя смеяться. Очень волнуюсь — больше, чем имею право. Уголок его рта дёргается — не в улыбке, нет, в чём-то другом. В том, что могло бы быть улыбкой, если бы ему было позволено смеяться. Она волнуется о нём. Среди всего этого — свадьбы, новой жизни, ребёнка — она волнуется, что он не ест вовремя. Передай Алисанне и Валарру мою нежную любовь. Безумно скучаю по их перепалкам, по тому, как Валарр мучился с валирийским, а Алисанна закатывала глаза. По тем вечерам у камина, когда мы сидели все вместе и было… тепло. Он представляет это. Сидит у камина, смотрит на пустое кресло, где она сидела на скамеечке у ног Алисанны, и чувствует, как пустота в груди становится невыносимой. И по тебе. Перо её дрогнуло здесь. Чернила легли чуть толще, неровно. Она колебалась, писала эти слова. Знала, что они значат что-то. Знала, что это письмо — единственное, что у них осталось. Больше жизни. Он смотрит на эти три слова, и комната вокруг перестаёт существовать. Нет кабинета, нет свечей, нет камина. Есть только она — там, на краю земли, в снегах, в объятиях другого, и эта строчка, которая говорит ему всё. Твоя Анхора. Бейлор сидит неподвижно, глядя на последние строки письма, на её подпись. «Твоя». Она всё ещё называет себя его. Даже теперь. Даже после всего. Он не помнит, сколько проходит времени — час, два, вся ночь. Свечи догорают одна за другой, погружая кабинет в полумрак, угли в камине превращаются в пепел, и в комнате становится холодно. Но он не чувствует холода. Он чувствует только её слова, врезающиеся в память, как удары молота по наковальне. Наконец он поднимается, держа письмо в руке. Подходит к камину, смотрит на догорающие угли, на красный пепел, что ещё хранит тепло. И замирает. Он мог бы сжечь его. Мог бы бросить в огонь, как делал со всеми письмами, что приносили дурные вести. Но это письмо — не дурная весть. Это — всё, что у него осталось от неё. От них. Он медленно складывает письмо — по тем же сгибам, что сделала она, — и убирает за пазуху. Теперь у неё его кольцо... и возможно ребенок. А у него — эти слова. Он выходит в коридор. Ночь уже почти на исходе, за окнами сереет рассвет, и где-то далеко, за стенами замка, слышен шум моря, ровный, бесконечный, как время. Валарр стоит на посту у дверей, ждёт. — Отец? — тихо спрашивает он, и в этом одном слове столько всего. Бейлор смотрит на сына. На его разномастные глаза — карий и голубой, на тёмные волосы с серебряной прядью, на лицо, в котором угадываются черты матери. На человека, который родился от другой любви, другой жизни, другого выбора. — Всё хорошо, — говорит он, и голос его звучит ровно, почти обычно. — Просто… письмо. Валарр кивает, не спрашивая больше ни о чём. — Алисанна ждёт вас за завтраком, — говорит он. — И внучка ваша проснулась, капризничает. Говорят, у неё режутся зубы. Бейлор почти улыбается. Почти. — Иду. Он идёт по коридору, и в груди у него под плащом лежит письмо — тяжёлое, как кольцо, что она взяла с собой. Тёплое, как её руки, когда она касалась его лица в темноте. Он идёт к семье, к завтраку, к новой жизни, которая продолжается — с ним или без него. И где-то далеко на Севере, в стенах Винтерфелла, женщина с фиалковыми глазами и серебряным кольцом на пальце, наверное, тоже встаёт к завтраку. Наверное, тоже смотрит в окно на серое небо. Наверное, тоже думает о нём. Это не конец. Это — жизнь. Та, которую они выбрали. Та, которую они проживут — порознь, но всё ещё вместе, связанные словами, памятью, любовью, что не умирает даже за сотни миль. Бейлор открывает дверь в столовую. Слышит голос Алисанны, смех Валарра, плач внучки. И делает шаг вперёд. Всё будет хорошо. Она хотела, чтобы он жил. Он будет жить. Ради неё. Ради себя. Ради всех, кто остался. А письмо будет лежать у сердца, пока оно бьётся. И после.