Мара и Морро

Тишина в Чайном Домике была обманчивой, наполненной приглушённым гулом сосредоточенной работы. Кай и Джей, устроив импровизированный конвейер у старой бочки, наполняли водяные бомбочки с серьёзностью сапёров, их лица были испачканы глиной, а перепалки носили уже ритуальный, почти братский характер. Зейн и Коул, образуя странный дуэт — бесстрастный металл и меланхоличный призрак, — методично маскировали ближайший овраг, густо заполненный талой водой, настилая сверху хрупкий слой веток и прошлогодней листвы. Их работа была молчаливой, эффективной, каждый понимал другого без слов. Ния, стоя по колено в ледяной воде маленького лесного озера, с лицом, искажённым усилием и фрустрацией, пыталась заставить струйку течь вспять, её брызги сверкали на солнце, как беспомощные слёзы. А Ронан, прислонившись к каркасу своего вертолёта, наблюдал за ней со снисходительной, слегка издевательской усмешкой, изредка бросая едкие, но на удивление точные замечания, от которых девушка лишь злее сжимала кулаки. Ву и Мисако, склонившись над древними свитками и книгами в тени веранды, вели тихую, напряжённую беседу, их пальцы скользили по выгравированным символам, лица были озарены светом знания и тенью беспокойства. И лишь одна фигура в этом улье активности двигалась как неприкаянный дух. Мара, переходя от одной группы к другой, механически поправляла узел, подавала инструмент, кивала в ответ на реплики, но её взгляд был пуст и направлен куда-то внутрь себя. Она была здесь телом, но все её существо витало в лабиринте собственных мыслей, таком же непроходимом, как Пещеры Отчаяния. Остальные, обменявшись краткими, понимающими взглядами, коллективно заключили перемирие с её молчанием. Для них всё было ясно как белый день: конечно, её гложет Ллойд. Мысли сестры, должно быть, разрываются между холодным расчетом и паникой, пока её брат томится в ловушке чужого сознания. Они давали ей пространство, уважая её боль, не досаждая расспросами, в которых, как им казалось, не было нужды. Но они ошибались. Совершенно. Весь внутренний мир Мары сейчас был отдан не Ллойду, а их врагу – Морро. Точнее, его словам. Они звучали в ней навязчивым, неумолкающим эхом: «А как насчёт Проклятой Тройки, созданной Первым Мастером Кружицу?» Почему-то её неопровержимая, почти животная интуиция кричала, что в тот миг он не лгал. Сквозь яд усмешки, сквозь маску всепоглощающей обиды, он бросил ей не издёвку, а ключ. Обрывок правды, который, казалось, он сам отчаянно хотел, чтобы кто-то поднял. Может, в глубине своего ледяного ада он бессознательно жаждал, чтобы Мара докопалась до истины, узнала, что привело его в Царство Проклятых, поняла природу его бури? Но это были лишь беспочвенные домыслы, зыбкие мостки, перекинутые через пропасть между врагами, построенные из её собственной, возможно, наивной надежды. Ещё на корабле, пока другие приходили в себя, Мара перерыла все свитки в судовой библиотеке. Искала хоть малейшую зацепку, любое упоминание о «Проклятой Тройки». Результат был нулевым. И это было немыслимо! Сомнение, чёрным, юрким червём, проникло в её казалось бы непоколебимую уверенность: «А вдруг это всего лишь ещё одна его игра? Ловкая ловушка?». «Сомнения ведут в тупик», — жёстко отрезала Мара сама себе, внутренний голос прозвучал как удар хлыста. Я видела его глаза. В тот миг, когда он это сказал… в них была не просто злоба. Была растерянность.Тоска.Такая знакомая, детская печаль, которую он тут же попытался скрыть за очередной колкостью. Глаза не врут. «Но он мог знать о моей слабости» — тут же, ядовито и рационально, вступил в спор другой голос. Голос той самой девочки с улицы, которая не верила никому и никогда. Он в теле Ллойда. Он имеет доступ к его воспоминаниям, к его знаниям о мне. Это могла быть тонкая манипуляция, расчёт на моё сострадание, чтобы я подставила команду. Нет, это не возможно. Язык может скрыть истину, а глаза — никогда. А его глаза пытались, но не смогли до конца закрыть от меня те сомнения, тот страх. Настойчиво, почти отчаянно, парировала первая её часть. Я читаю людей. Я вижу их тайные страхи, которые они прячут даже от самих себя. Его глаза… они пытались скрыть сомнение. Страх. Страх того, что я не пойму. Что он снова останется один со своей правдой. Но и Морро мог знать мои слабости. Он владеет телом Ллойда, а значит, и всеми его мыслями. Морро мог знать. Выходит, я должна просто поверить. Впервые в жизни довериться врагу. Иначе… иначе можно сойти с ума от этого вечного ожидания подвоха, а мне пока рано. Я верю в то, что видела. Его глаза не лгали. Это безумие! Ллойд на волоске от смерти! Морро убьёт его! Если бы он хотел убить, сделал бы это давно. Ему нужно именно его тело. Тело зелёного ниндзя. Возможно, для того, чтобы пройти в Гробницу. Пора меняться. В одном Морро точно прав — чтобы победить, иногда нужно рисковать. Рисковать доверием. Неся в себе этот изнурительный внутренний диалог, Мара автоматически затягивала последний узел на импровизированной катапульте. Рядом лежала аккуратная пирамида водяных шаров. Оглядевшись, она поняла, что делать больше нечего. Глубокий, уставший вздох вырвался из её груди, и она направилась к озеру, где Ния вела свою личную, отчаянную борьбу. Юная девушка, с напряжёнными до дрожи руками и каплями пота на висках, яростно концентрировалась на струйке воды, пытаясь заставить её изменить направление. Получалось из рук вон плохо. Ния рычала от злости, топая ногой и поднимая фонтан бесполезных брызг. Ронан лишь качал головой, погружённый в починку своего вертолёта. – Вижу, дела идут не очень, – голос Мары прозвучал спокойно, но заставил Нию вздрогнуть от неожиданности. На губах дрогнула тень усталой, понимающей улыбки. – У меня ничего не получается! – крикнула Ния, оборачиваясь. Её лицо было красно от усилия и досады. — Никакой я ни ниндзя воды! Это бред! Это просто... невозможно! – Успокойся, Ния. У каждого ниндзя свой путь. К тому же ни у кого не получалось сразу, — Мара, не снимая обуви, вошла в воду, запрокинув лицо к солнцу, будто пытаясь смыть с себя тяжесть мыслей. — Ты даже не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы просто прикоснуться к своей стихии. Тебе нужно меньше давить на себя. — Как я могу не переживать?! — Ния всплеснула руками, и вода вокруг неё взволновалась. — Ллойд в ловушке! Шестнадцать миров на краю гибели! А я не могу сдвинуть с места одну жалкую каплю! — Ты слишком стараешься, милая, — Мара мягко улыбнулась, найдя на миг покой в роли наставницы. Она присела на валун, половина которого была скрыта в глади озера. — Вода тягуча... она не терпит суеты и нервов. В ней — память и мудрость. Она спокойна и размерена. Вода принимает любую форму, обтекает любую преграду. Вот и тебе нужно не командовать, а… стать водой. Приспособиться, стать плавной, как бы сложно это не было. — Вот именно об этом я и толкую, — с лёгкой усмешкой вставил Ронан, отряхивая руки. — Слишком много шума из-за ничего. Расслабься, перестань дёргаться — и всё получится само собой. — Не думала, что когда-нибудь соглашусь с тобой, — скривила губы Мара, бросая на вора искоса язвительный взгляд, но затем её лицо смягчилось. Она снова повернулась к названной сестре. — Но он прав, Ния. Ты уже владеешь водой. Но чтобы раскрыть истинный потонциал нужно преодолеть свой внутренний, эмоциональный барьер. Доверься инстинктам. Биению сердца. Очисти разум от страха — и сила придёт сама. — Я… я понимаю умом, но… — Ния печально опустила взгляд, смотря на своё отражение в воде, искажённое рябью. — Это невероятно сложно… – Знаю, милая, знаю, – тихо сказала Мара, подходя ближе. Она бережно приподняла подбородок подруги, ставшей ей сестрой. — Я прошла через те же сомнения и страхи. Может, даже через большие. Я ведь даже не знала, какой стихией обладаю. А когда узнала, что это Смерть… Сначала мне казалось, что я проклята. Что несу только боль и разрушение, как… как отец. Я даже Ллойда обратно в приют отдала, так боялась навредить ему… Но потом я научилась контролировать свою силу. И поняла, что даже Смерть – не приговор. — А как ты раскрыла свой истинный потенциал? — спросила Ния, с трепетом внимая каждому слову Мары, и в её глазах вспыхнул живой интерес. — Ты никогда не рассказывала. — История короткая, — Мара вздохнула и отвела взгляд, но он тут же наткнулся на Ронана. Тот, облокотившись на вертолёт, слушал, отбросив маску цинизма, его лицо было непроницаемо, но внимательно. Мара снова вздохнула. — Ллойд… Как я сказала, узнав про стихию Смерти, я вернула его в приют. Думала, что там он будет в большей безопасности, чем со мной. Какой же дурой я была... Над ним там издевались. Жестоко. Дети шутили по-взрослому жестоко. Я тайком навещала Ллойда каждую ночь, но он молчал. Не хотел меня расстраивать, — на её алых губах появилась горькая, бесконечно нежная улыбка. — Но я узнала... Его били. Нет, не били, избивали... Думала, сама убью их всех, уже занесла тессен, но увидела взгляд Ллойда. Он боялся. Боялся уже не их, а меня. Видеть в родных глазах, того, кого растила страх... Это было хуже пытки. И тогда… я просто опустила оружие и обняла его. Крепко. Ничего не сделала его обидчикам. Только обняла. А дети, эти жестокие дети, подняли камни, хотели закидать нас... Кричали что-то про «детей Гармадона», про «проклятых», «недостаточно злых», «слишком добрых». И камни полетели, но... остановились у моей спины. Просто зависли в воздухе, а потом рассыпались в пыль. Я этого тогда не желала, даже не думала об этом. Во мне была одна-единственная мысль, жужжащая, как оса: «Защитить брата. Только защитить. Лишь бы с ним ничего не случилось», – Мара перевела дыхание, обращая взгляд на шокированную сестру. – Как-то так. — Это… ужасно, — прошептала Ния, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Как они могли… — Мир жесток, Ния. В нём много жестоких людей, — Мара вздохнула, и перед её внутренним взором снова, помимо воли, возник образ Морро — жестокого, но такого же израненного. — Но ты поняла суть? Преодолей свой главный страх. Пойми, ради чего в тебе эта сила. Пойми себя. И тогда всё остальное придёт само. Юная куноичи кивнула, закрыла глаза, сделала глубокий, выравнивающий дыхание вдох. Напряжение начало покидать её плечи, лицо обрело оттенок спокойной сосредоточенности. Мара, удовлетворённо кивнув, отошла, чтобы не мешать, и встала рядом с Ронаном, скрестив руки на груди. — Неплохой из тебя учитель, красотка, — тихо, почти беззвучно усмехнулся вор, наклоняясь к её уху. — Ние нужна поддержка и помощь, а не твои ядовитые комментарии. От общения с тобой она рискует заразиться хроническим цинизмом, — так же тихо, но с привычной едкой колкостью парировала Мара. — А я что, не поддерживаю? Констатирую факты, — пожал плечами Ронан, но затем его взгляд стал неожиданно серьёзным. — То, что ты рассказала… это правда? — Я не стала бы лгать ей, — с лёгким вызовом подняла подбородок Мара, прикусывая внутреннюю сторону щеки. – А твоя мать? Ву? – бровь вора удивлённо поползла вверх. — Мать… странствовала. Искала способ предотвратить битву между Ллойдом и отцом, — голос Мары дрогнул, несмотря на все усилия сохранить ровность. Эта рана, старая и глубокая, всё ещё саднила. — А дядя… Ему было не до нас. Он считал, что мы в безопасности и под присмотром. Наступила короткая, тяжёлая пауза. Затем Ронан, глядя куда-то в сторону леса, тихо, непривычно спокойно произнёс: — Мне жаль. Мара вздрогнула, подняв на него удивлённый взгляд. В его глазах, обычно насмешливых и холодных, не было ни капли фальши. Там было сожаление, сочувствие. И что-то ещё… понимание. Глубокое, личное. — Ты тоже… — начала было она, но её прервал радостный, почти детский возглас Нии. Та, смеясь, указывала на тонкую струйку, которая, подрагивая, поползла вверх по склону. Но стоило ей от волнения взмахнуть рукой — и связь оборвалась, вода снова устремилась вниз, а Ния издала стон разочарования. – Уже лучше! Так держать, – Мара ободряюще кивнула, показывая большой палец вверх. Та только устало, слегка натянуто улыбнулась, опять поворачиваясь к потоку воды. – Ронан... Я хотела спросить, – Мара, уже отойдя от вертолёта, вдруг обернулась. – Ты ничего не знаешь о Проклятой Тройке, созданной Первым Мастером Кружицу? Вор замер на мгновение, его взгляд стал далёким, будто он лихорадочно перебирал в памяти все услышанные за жизнь байки и легенды. Затем он медленно, с искренним сожалением покачал головой. — Нет, красотка. Впервые слышу. Звучит как что-то из глубоких мифов, до которых даже моим ушам не было дела. Спроси лучше у своих. У матери, у сенсея. — До этого я и сама додумалась, — фыркнула Мара, и её губы плотно сжались. Идти к Мисако… Просить, спрашивать о помощи… Это было последнее, чего ей хотелось. Старая обида, смешанная с горьким пониманием мотивов матери, поднималась в горле комом. Но выбора, похоже, не было. Другого источника знаний рядом не имелось. Тяжело, будто ноги были отлиты из свинца, Мара направилась к веранде, где два силуэта склонились над древними символами. Нет, она не ненавидела мать. Но между «не ненавидеть» и «быть готовой довериться» лежала целая вселенная невысказанной боли, тихих ночей в одиночестве и детских слёз, которые никто не утирал. И сейчас ей предстояло пересечь эту вселенную ради того, чтобы понять врага, который мучил её брата. Горькая ирония судьбы давила на плечи невыносимой тяжестью. Мара шла к веранде, и каждый шаг отдавался в висках тяжёлым стуком. Мысли о Проклятой Тройке кружились в голове, как осенние листья в вихре, не складываясь в картину, но царапая сознание острыми краями. «Почему Тройка?» — этот вопрос сверлил её настойчивее других. Три элемента? Три ошибки? Три великих злодея, которых Кружицу не смог победить, а лишь записал в свой чёрный список? В её памяти всплывали обрывки легенд: Первый Мастер овладел стихиями, создал золотое оружие, основал Ниндзяго… Но нигде не говорилось о его неудачах. А ведь они должны были быть. Даже у полубога. И что, если он не просто не смог их победить, а что-то с ними сделал? Нечто такое, что заставило его назвать их «проклятыми». Не уничтожил, а… закрепил клеймо. Выделил в отдельную, опасную категорию. И если Морро сказал об этом, значит, это было не просто мифом. Это было знанием, тщательно скрытым, возможно, — вычеркнутым из официальной истории самим Первым Мастером. Знанием, которое могло быть ключом к его собственной природе. Мара ловила себя на мысли: а что, если её отец, Гармадон, каким-то образом тоже был связан с этой Тройкой? Не со стихиями, а с этим древним, табуированным понятием «проклятья»? Ведь его падение во тьму тоже казалось чем-то фатальным, роковым, словно сбылось некое предначертание. Но самая тревожная мысль, та, от которой холодело внутри, была о Ллойде. Морро захватил именно его тело. Тело зелёного ниндзя, Избранного. Что, если это не случайность? Что, если в самом статусе «Избранного», в этой силе, которая должна была объединить все стихии, было нечто, что резонировало с понятием «Проклятой Тройки»? Может, Кружицу, создавая систему Избранного, пытался не повторить своих прошлых ошибок? Или, наоборот, заложил в неё тот же самый изъян? Мара приближалась к веранде, а её разум лихорадочно работал. Морро бросил ей эту фразу не как оскорбление, а как шифровку. Он предположил, что она, как дочь Гармадона, как сестра Избранного, как та, кого Ву не взял под опеку, но стал её мастером, должна была что-то знать. Или, по крайней мере, иметь доступ к правде. И в этом был страшный, тайный смысл: Морро видел в ней не просто врага, а возможного союзника по несчастью, кого-то, кого система тоже отвергла, пусть и иным способом. Он протягивал ей конец нити, спрятанной в лабиринте истории, надеясь, что она найдёт и клубок, и выход. И теперь ей предстояло спросить об этом у матери. У той, что оставила её, чтобы искать ответы на другие вопросы. Горечь подступала к горлу. Вопрос о Проклятой Тройке был теперь для Мары не просто поиском информации о враге. Это был тест. Тест на доверие. На то, скажет ли ей Мисако правду, которую, возможно, годами скрывала «ради её же блага». Или снова оставит в неведении, один на один с догадками и с призраком, чья боль, возможно, была куда ближе к её собственной, чем она смела признать. Волны немых воспоминаний накатывали, тяжелее любых вод озера. Она не ненавидела Мисако. Ненависть была бы проще — чёткой, горячей, оправдывающей все барьеры. То, что она носила внутри, было гуще и сложнее: тягучая, холодная амбивалентность, в которой капля детской тоски по материнским объятиям растворялась в океане обиды за Ллойда. Мара помнила не лицо матери, уходящей в туман рассвета. Она помнила холодные пальцы Ллойда, вцепившиеся в её кофту в первую ночь в приюте, и его детский лепет, полный растерянного ужаса: «Мне... страшно... Мы... мы одни?..» И тогда, в полной темноте, сжимая его так, будто силой объятия могла склеить их разбитый мир, Мара запела. Голос у неё срывался, мелодия была простой, почти примитивной, слова рождались на ходу — о брате и сестре - повелителях ветра, о веры в добрые сказки, о свободе и чарующих приключениях. Она пела, и в темноте её голос дрожал, но был непреклонен в своём обмане. «Мама… раньше так пела», — выдохнула Мара ему в макушку, когда тот начал засыпать. Это была не просто ложь. Это был акт творения. Из обрывков своих смутных воспоминаний и отчаянной фантазии она сочинила для брата призрачную мать — добрую, нежную, всегда готовую спеть колыбельную. Девушка понимала, что не может дать ему настоящую семью. Но она могла подарить ему миф о ней. Чтобы в его детской душе, изъеденной жестокостью мира, остался хоть один тёплый уголок, освещённый светом воображаемой материнской любви. Она стала не только сестрой, но и хранительницей этого призрака, заполняя одним вымышленным образом две пустоты — свою собственную и его. Мара не смогла простить матери не только одиночество, но и необходимость создавать эту иллюзию, брать на себя роль, которая никогда не должна была быть её. И она помнила взгляд Ллойда много лет спустя — нежный, полный неподдельного изумления и жажды, когда он смотрел на вернувшуюся Мисако. Для него она была загадкой, почти мифом, который вдруг стал явью. Для Мары — живым укором. Укором, который она молча приняла, потому что не могла отнять у брата этот хрупкий шанс на семью, на ту самую нормальность, о которой он тихо мечтал, глядя на чужих родителей. Она приняла мать обратно как жертву, как долг перед Ллойдом. Именно поэтому частые отлучки Мисако — её «путешествия», «исследования» — жгли особенно сильно. Каждый раз, когда мать собирала рюкзак, Мара ловила на лице брата ту же самую, быстро скрываемую тень — не страха, а привычного разочарования. И в её душе это разочарование кристаллизовалось в ледяное убеждение: «Она не изменилась. Мир, его тайны, его проклятья — всё ещё важнее для неё, чем мы. Чем он». Мисако пыталась компенсировать это забото-наставлениями, историческими справками, помощью в расшифровке артефактов. Но для Мары это было похоже на попытку залатать рану не бинтом, а пергаментной картой — полезно в бою, но не лечит боль. Сейчас, подходя, чтобы задать вопрос о величайшей тайне, Мара чувствовала, как в груди борются два чувства. Глухая надежда, что на этот раз мать откроет не свиток, а правду для неё лично, увидит в ней не солдата или няньку, а дочь, стоящую на краю пропасти. И язвительный цинизм, шепчущий, что Мисако снова увидит в её вопросе лишь новую загадку, очередной кусочек пазла, а не крик души её ребёнка. Она любила мать. Да. Где-то очень глубоко, под слоями льда и стали, жила та девочка, что помнила запах её духов и смех в светлой комнате до того, как мир рухнул. Но между этой любовью и прощением лежала пустыня лет одиночества, где единственным источником воды были слёзы брата. И Мара не была готова эту пустыню пересечь. Не ради себя. Возможно, когда-нибудь ради Ллойда. Но не сейчас. Мара шла к матери как парламентёр к потенциальному союзнику, неся в себе не любовь дочери, а стратегическую необходимость и тяжёлый груз сомнений: доверится ли ей та, что когда-то доверила их судьбу чужим рукам и собственным поискам? И вот, девушка стояла у двери в лавку, будто перед неприступной крепостной стеной, не решаясь переступить порог, отделявший её от прошлого и, возможно, от страшного будущего. Сердце колотилось, как птица в клетке, а в висках стучало навязчивое, тревожное: «От ответа изменится всё». Но затем, резко взмахнув длинными волосами цвета горького шоколада, словно отсекая ими последние путы сомнений, Мара толкнула дверь. Внутри пахло временем: горьковатым ароматом сушёных трав, пылью веков и воском от старых, потрескавшихся свитков. Воздух был густым, почти осязаемым от напряжения. Мисако и Ву, погружённые в своё отчаянное расследование с головой, устроили вокруг себя настоящий хаос из разбросанных фолиантов и развёрнутых пергаментов. Но по их мрачным, отчаявшимся лицам, освещённым неровным светом масляной лампы, было ясно — поиски зашли в тупик. Казалось, сама древность насмехалась над ними, скрывая ответ за семью печатями. – Не получается? – спокойный голос Мары разорвал мёртвую тишину. Она присела на табуретку, закинув ногу на ногу; придвинула к себе листок с загадочным, будто выжженным зловещим символом, который казался ей теперь слепым, смотрящим из бездны. – Ума не приложу, что он может обозначать, – тяжело, с безвыходностью в голосе вздохнула Мисако, потирая переносицу. В её глазах, обычно таких собранных, читалась растерянность учёного, столкнувшегося с абсолютно неизвестным феноменом. – Ни в одном, даже самом древнем свитке, нет ни малейшего намёка на подобное начертание, — хрипло, словно после долгого молчания, добавил Ву, разливая по простым глиняным чашкам ароматный, дымящийся чай. Его белесые, невидящие глаза были устремлены в пустоту, но Маре всегда казалось, что он видит гораздо больше любого зрячего — перед его взглядом раскрывается сама суть вещей. – Может, стоит отвлечься? – как бы невзначай, глядя на закручивающийся над чашкой пар, пожала плечами Мара. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. – Обратиться к чему-то другому, а затем свежим, отдохнувшим взглядом посмотреть на проблему. – Ты права, племянница, – от этого чрезмерно спокойного, фамильярного обращения мускулы на лице девушки дрогнули, будто от лёгкого удара током. Ву отхлебнул чаю, и его голос прозвучал устало, но с тенью одобрения. – Светлое, незамутнённое упорным поиском сознание порой находит то, что скрыто от заржавевшего взгляда. – Но ты же пришла не просто так, – Мисако подняла на дочь изучающий, пронзительный взгляд. В нём читалась не только материнская тревога, но и та самая отстранённая аналитичность, которая всегда воздвигала между ними невидимую стену. Она знала — дочь не обратилась бы к ней без веской, возможно, тяжёлой и даже опасной причины. – Верно... – девушка облизнула пересохшие, словно после долгой дороги, губы, отпивая глоток обжигающего напитка, стараясь, чтобы рука не выдала внутреннюю дрожь. – Я хотела спросить о... Проклятой Тройке. Говорят, её создал Первый Мастер Кружицу. Эффект был мгновенным и оглушительным. Воздух в тесной комнате, казалось, вымер, застыл, стал тягучим и ледяным. Ву замер с чашкой на полпути ко рту, его пальцы побелели, сжимая глину. Мисако побледнела так, что её лицо на миг стало похоже на восковую маску, лишённую жизни. Тишина зазвенела, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. – Откуда… тебе известно о них? — голос старого мастера прозвучал непривычно резко, почти грозно. Его взгляд устремился на Мару, а затем метнулся к Мисако в немом, полном тревоги и укора вопросе. – Рано или поздно это должно было случиться... – тяжело, с бездонной усталостью в голосе, выдохнула Мисако, опуская глаза, будто не в силах выдержать ни взгляд дочери, ни молчаливое осуждение старого друга. – Мара всё равно узнала бы об этом… она, как вода, всегда найдёт лазейку в самой крепкой плотине. Но плохо, что именно сейчас, когда и без того всё висит на волоске... – О чём вы говорите? – Мара свела тонкие, тёмные брови, её взгляд, острый как отточенный клинок, метнулся от матери к дяде и обратно. В груди что-то ёкнуло, предчувствие неминуемой беды. – Почему я должна была узнать? Эта… Тройка… она связана со мной? – Морро... Он поведал тебе? – Ву поднял взгляд своих почти белых, всевидящих глаз прямо на Мару. Вопрос прозвучал как констатация страшного факта, подтверждение самых худших опасений. – А столь важно, откуда я узнала? – фыркнула девушка, пытаясь накинуть на себя плащ привычной колкости, но её бравада была хрупкой, как первый лёд. – Но да… он рассказал мне на… на ладье. Когда я забрала меч. Он сказал, что… избежал Проклятья Тройки. Мисако закрыла глаза, будто принимая физический удар: – Мы и так оттягивали слишком долго, Ву. После всей этой истории с Морро… стало предельно ясно, что наши недомолвки, наша «мудрая» скрытность приносят лишь горькие, отравленные плоды. Мы должны рассказать. Всё. Как есть. – Но это опасно. Она не готова, – Ву снова свёл брови, его лицо стало суровым, каменным. Он говорил так, будто Мары, застывшей в ледяном, полном волнения ожидании, вообще не было в комнате; будто решал судьбу абстрактного солдата, а не своей племянницы. – О чём вы говорите? – Мара резко встала, и табуретка с глухим скрипом закачалась. Её голос сорвался, в нём зазвучали давно подавляемые, дикие нотки паники и нарастающей ярости. – Что может объединять и меня, и Морро? И если это Тройка, то… и кого-то ещё? Кого?! Вы обязаны сказать! Хватит тайн! – Не имеет смысла скрывать, Ву, – Мисако подняла голову, и её взгляд стал непреклонным, твёрдым, как скала. В нём читалась решимость, выкованная годами скитаний и тяжёлых решений. – Мара — моя дочь. Моя плоть и моя кровь. Она сильна духом, сильнее, чем мы с тобой когда-либо предполагали. И она обладает даром докопаться до истины, даже если её засыпать камнями лжи и полуправды. Будет лучше, если правду она узнает от нас, от семьи, чем от врагов. От слов «моя дочь», «моя кровь», «семья» у Мары перехватило дыхание. Она стояла, широко раскрыв глаза, прижимая ладонь к груди, будто пытаясь удержать бешено колотящееся, готовое вырваться наружу сердце. Она не ожидала такой… капитуляции. Такого прямого, беззащитного признания. Это оказалось страшнее любой лжи. – Хорошо... – устало, согнувшись под тяжестью предстоящего откровения Ву опустился на стул. Его руки, тонкие и жилистые, сложились перед ним в немой мольбе или покаянии. Он начал говорить, и его голос, обычно такой уверенный и размеренный, звучал приглушённо, сдавленно, будто он боялся потревожить сами устои мироздания, спящих демонов истории. – Как ты знаешь, Мара, твой предок, Первый Мастер Кружицу, безупречно освоил многие стихии. Он воздвигал горы, чьи вершины терялись в облаках; приручал молнии, освещавшие ночь; вздымал и усмирял пламя, дарующее тепло; сковывал землю и море вечным льдом… Он творил чудеса, подчиняя своей воле все стихии. Практически все. – Практически? Но... – девушка не могла сдержать удивлённый шёпот, вновь присаживаясь на табуретку, весь её мир вдруг замер, затаил дыхание, ожидая удара. – Не перебивая, Мара, – тихо, но с непререкаемой властью в голосе заметил Ву. – Да. Были стихии, которые оказались неподвластны даже моему отцу, существу, почти равному богу. Их было три. Три силы, настолько первобытных, бушующих, живших своей собственной, непостижимой волей, что казалось — они обладают древним, бездушным сознанием. Первый Мастер Кружицу не сумел подчинить их себе полностью. Чтобы овладеть ими филигранно, стать не просто призывателем, а подлинным повелителем… нужно было слиться с ними. Стать их воплощением. Не метафорически, а физически. Погрузиться в их стихийную суть, отринув свою человеческую оболочку, отказаться от эмоций, привязанностей, от всего, что делает нас людьми. Отец не мог позволить себе этой роскоши самоуничтожения. На его плечах лежала судьба целой цивилизации. Поэтому эти три стихии остались для него… не до конца покорёнными, вечно бунтующими провинциями в его империи. Но он знал, что когда-нибудь в роду явятся те, кто будет рождён с ними связанными по крови и духу. И чтобы оградить потомков, оградить мир от их неконтролируемой ярости… он наложил на эти стихии ограничения, печати, ослабил их связь с носителем. Теперь ими можно было управлять, созидать, использовать как инструмент. Но изменить их природу, их тёмную, всепоглощающую, эгоистичную суть… оказалось невозможным. Обладатель одной из трёх стихий мог поддаться искушению, пойти дальше, попытаться слиться с ней полностью, чтобы получить безграничную мощь… но ещё никому не удавалось выйти из этой внутренней битвы, сохранив себя. Первый Мастер знал это. Предвидел падение. И потому в тайных анналах назвал их… Проклятой Тройкой. А имена этим стихиям… – Ветер... и Смерть... – тихо, едва слышно, но с ледяной, абсолютной и жуткой ясностью закончила Мара. Голос её был плоским, лишённым каких-либо эмоций, будто она читала диагноз неизлечимой болезни. Затем она медленно, словно через силу, подняла выжидающий, пронзительный до дрожи взгляд на Ву. В её аметистовых глазах, обычно таких живых, теперь бушевала лишь немая буря. – А третья? – Вода... – хрипло, сдавленно, будто это слово вырывалось из его горла с болью и кровью, прошептал старый сенсей, опуская понуро голову, словно не в силах выдержать тяжесть взгляда племянницы и груза этой страшной правды. – Ния... – ахнула Мара, прикрывая глаза ладонью. Мир вокруг поплыл, закружился в вихре ошеломляющих откровений. В ушах зазвенело, земля ушла из-под ног. Все разрозненные кусочки пазла — её собственные муки, её страх перед силой, казавшейся живой и голодной; отчаяние Нии у озера, её борьба с непокорённой стихией; ярость, боль и надломленность Морро, Мастера Ветра, заточённого в Царстве Проклятых, — всё это с ужасающей, безжалостной логикой встало на свои места, сложившись в единую, чудовищную картину. Они были не просто мастерами стихий. Они были звеньями одной древней цепи. Проклятой цепи, скованной Первым Мастером. – Да, — печально, с бездонной, всепроникающей материнской скорбью в голосе, подтвердила Мисако. Её рука непроизвольно, почти судорожно потянулась через стол к дочери, но замерла в воздухе, не решаясь прикоснуться, будто боялась обжечься или быть отринутой. – Вы обе… вы все трое… стали невольными пленниками этого древнего Проклятия. Вечно бушующая, неукротимая и глубокая вода. Непреклонная, всепоглощающая и безмолвная смерть. И неистовый, сметающий всё на своём пути, не знающий преград… ветер. Мир Мары не просто закружился — он рухнул, рассыпался на миллион осколков, каждый из которых больно резал сознание. Механически, не чувствуя ни вкуса, ни жара, она осушила залпом свою чашку чая, будто пытаясь смыть со слизистых горький привкус правды. Кровь отхлынула от её и так обычно бледного лица, оставив кожу прозрачно-фарфоровой, почти призрачной. В ушах стоял оглушительный звон. Она… обладает силой, которой не смог овладеть даже Первый Мастер Кружицу, полубог, основатель их мира! Теперь обретали страшный смысл все те моменты, когда её дар казался живым, чужеродным, шепчущим из темноты. Да, эта стихия всегда была нестабильной, пульсирующей на грани контроля, временами сводящей с ума. От скольких кошмаров она просыпалась в холодном поту, когда во сне к ней являлись ушедшие, мёртвые, протягивая полуистлевшие руки… Ходячие мертвецы, тени прошлого, преследовали её в забытьи, рыча непонятные слова, называя её… «посетительницей»? Нет, «Повелительницей». Верно. Мысль, тёмная и обволакивающая, как чёрный туман, поползла в сознание: Повелевая самой Смертью… Мара могла бы стать самой могущественной фигурой в Ниндзяго. Владеть всеми, управлять жизнью и концом, быть их великой, непреклонной правительницей. Никто не смог бы ей противостоять. Ни Морро, ни Ву… Никто. Нет! Резко, словно раскат грома в ясном небе, в самом центре её существа зазвучал внутренний голос — чистый, ясный и неумолимый. Голос той самой девочки, что растила брата в приюте, что пела ему колыбельные про выдуманную мать. Это и свело с ума Морро! Это путь в никуда! Он жаждал власти, силы, признания, хотел доказать всем, что он достоин! И куда это его привело? В Царство Проклятых, в вечную муку, в ненависть ко всем и к самому себе! И в этот миг, отталкивая от себя соблазн, её мысль невольно обратилась к Морро. Не с оправданием — его выбор захватить Ллойда, его ярость и угроза миру были чёрными, нестираемыми пятнами. Но сквозь неприятие пробилось острое, колющее чувство, похожее на понимание, граничащее с горьким состраданием. Она видела теперь не просто монстра, а того, кем он был — или мог бы быть. Ученика. Юношу с той же бушующей, неудобной силой в крови, что и у неё. Он, должно быть, тоже слышал шёпот. Шёпот ветра, зовущего к свободе, к тому, чтобы снести все ограничения, все препятствия, всех, кто говорит «нет». Морро, как и она, был наследником проклятия, которое Первый Мастер не смог исцелить, а лишь запечатал. И этот шёпот, встретившись с отверженностью, с жаждой доказать свою значимость, с яростью от того, что тебя не признают… Разве это не был предсказуемый взрыв? Не оправдание, но… объяснение. Трагичное и страшное. В его падении Мара с ужасом видела не только зло, но и провал. Провал системы, семьи, наставничества. Провал, в который могла сорваться и она, если бы не Ллойд и не эта безумная, крепкая семья ниндзя, что стала её якорем. У Морро не было якоря. Были лишь шепчущий ветер и пустота. И от этой мысли, от этого внезапного, нежеланного сострадания к одинокому призраку, запертому в его собственной буре, стало ещё холоднее внутри. Это была жалость не к врагу, а к той тени самой себя, которая могла бы существовать в иных обстоятельства. Это не путь ниндзя. Не её путь. Управляя другими, порабощая волей, сам не станешь счастливым. Счастье нужно, чтобы отдавать, а не захватывать. В том, чтобы творить добро, созидать, защищать, давать тепло и жизнь. Только так, лишь общими усилиями, складывая маленькие крупицы добра в общую копилку, возможно настоящее процветание мира. Не может человек стать счастливым, сея вокруг себя лишь печаль и отчаяние. Какой прок от такого счастья, если все вокруг тебя несчастны, если в их жизни нет смысла, украденного твоей жаждой власти? И почему она, едва узнав правду, сразу же, почти рефлекторно, подумала о контроле, о власти? Разве это не доказательство того, что проклятье уже действует, уже шепчет на ухо тёмные соблазны? Этой стихии не покорился даже величайший из ниндзя! Почему она, Мара, решила, что справится? Что ей это нужно? Нет. Ей это не нужно. Совсем. Пусть эта сила останется инструментом, щитом, а не короной. Всё, чего она хочет по-настоящему, всеми фибрами своей израненной души — чтобы с братом было всё хорошо. Чтобы Ллойд снова улыбался своей солнечной, глупой улыбкой. Чтобы Кай перестал хмуриться, а Джей сыпал своими идиотскими шутками. Чтобы Зейн анализировал мир с понятным только ему любопытством, а Коул… чтобы Коул снова стал плотью и кровью, а не призраком, пожертвовавшим собой ради них. Чтобы Ния обрела покой и уверенность в своей стихии. Ради этого она готова бороться. Ради этого она готова принять своё проклятье, обуздать его, направить не на разрушение, а на защиту. И, возможно, понять боль Морро — не чтобы простить, а чтобы самой не повторить его путь одиночества и ярости. Есть ли шанс вытащить его из той бездны, в которую он сам себя загнал? Мара не знала... Но решила для себя, что попробует и сделает всё, потому что это правильно. Власть над миром? Смешно. Ей нужна не власть. Ей нужен её маленький, хрупкий, безумный мир — её семья. И ради него она будет сражаться со своей собственной тенью, с наследием Первого Мастера, и с бурей в душе Морро, потому что в его боли она теперь с ужасом узнавала отголоски своей собственной, возможной судьбы. И этот путь начинался не с триумфа, а с этого тихого, страшного прозрения в душной комнате, пахнущей пылью и предательством предков. Главная тема — принятие своей природы не как приговора, а как вызова, и выбор между искушением власти и силой любви — вонзилась в её сердце, требуя ответа. И её ответ, тихий и твёрдый, уже зарождался в глубине, оттесняя первоначальный шок и страх. Она не станет Морро. Она выберет иной путь. Путь сестры, дочери, подруги. Путь защитницы, а не повелительницы. Тяжелое молчание, нависшее после оглушительного откровения, было внезапно разорвано не криком, не упрёком, а вопросом, вырвавшимся из самой глубины ее потрясённой души. – Как погиб Морро? Мара подняла аметистовые глаза, потемневшие от внутренней бури, и перевела испепеляющий, требовательный взгляд с Мисако на Ву. В этом взгляде не было детского страха, лишь стальная, холодная решимость дойти до сути. Вопрос повис в воздухе, явно застав обоих взрослых врасплох. Они переглянулись, в их глазах мелькнуло растерянное недоумение. Они ждали чего угодно: ледяного молчания, горьких упреков в свой адрес, панических расспросов о Нии, о том, как жить с этим знанием. Но первое, что спросила Мара, узнав о собственном проклятии, было о враге. О том, кто держит в заложниках самый свет её жизни – её брата. Это не укладывалось в голове. Прошло несколько секунд тяжкого, давящего молчания, прежде чем Ву, собравшись с духом, ответил, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и отстранённо, словно он читал строку из древнего свитка: – Он не совладал со своей стихией… – Что это значит? – голос Мары, низкий и напряженный, перебил его. Она свела тонкие, темные брови в резкую, недовольную складку. Ее не устраивали эти расплывчатые формулировки, эта попытка спрятать ужас за красивыми словами. – Как конкретно он погиб? Я хочу знать детали. Что произошло в тот день? Ву понурил голову, и в этой внезапной слабости его могущественной фигуры было что-то бесконечно жалкое и печальное. Тень давней, незаживающей боли легла на его лицо. Мысли, полные горького сожаления и беспомощного самоупрека, будто невидимые черви, точили его изнутри все эти годы. – Я… точно не знаю… – Как?! – Мара откинулась назад, будто от толчка. Её глаза широко распахнулись, в них вспыхнуло сначала чистое, немое изумление, а затем – нарастающая, горячая волна гнева, направленная на этого слепого мудреца, этого дядю, который так легко доверил судьбу своего ученика – и их с Ллойдом – чужим рукам. – Ты даже не удосужился узнать? Тогда откуда тебе известно, что он «не совладал»? Ты хоть знаешь, где его тело? Или от него и следа не осталось? – Мара, успокойся, пожалуйста… – мягко, с мольбой в голосе начала Мисако, протягивая к дочери руку, но та резко отстранилась. – Я хочу докопаться до истины! – выкрикнула Мара, и ее голос, хриплый от сдерживаемых эмоций, задрожал. – Ты сама только что сказала… я твоя дочь. Я имею право знать всю правду, а не обрывки! Так что же, сенсей? От кого ты получил эти сведения? Ву замер, будто пытаясь найти опору в пустоте. Затем, сдавленно, едва слышно, словно признаваясь в самом постыдном своем проступке, проговорил: – Мне… сказали люди из иного мира… Писатели Судьбы… – Что?! – один этот возглас прозвучал как хлопок бича. Мара вскочила с табурета, которая с грохотом опрокинулась на пол. Её лицо исказила гримаса невероятного, оскорбительного изумления. – Эти… эти шарлатаны? Эти кукловоды, которые видят в наших жизнях лишь сюжет для своих скверных пьес? И ты поверил им? Ты, сын Первого Мастера Кружицу, мастер Ву, поверил в басни тех, кто разменял реальность на чернила и пергамент? – У меня не было выбора, Мара! – на этот раз в голосе Ву прорвалась давно сдерживаемая мука. Он поднял голову, и его невидящие глаза, казалось, смотрели прямо в ее душу. – К тому же… они действительно обладают силой влиять на ткань бытия. За неделю до их визита Ниндзяго накрыло чудовищное торнадо. Оно пришло с востока, из тех земель, куда ушёл Морро. Оно не было природным… оно было живым, злым, осознанным. Сносило целые деревни с лица земли, вырывало с корнями древние рощи, забирало в свою воронку скот и людей… Погибли сотни. А потом… в один миг всё закончилось. Ураган будто наткнулся на невидимую стену, замер, затих и… рассыпался в прах, в тишину. Ни обломков, ни тел. Ничего. И тогда явились они. Сказали, что им пришлось приложить немалые усилия, чтобы «утихомирить» то, что устроил Морро в попытке подчинить себе ветер окончательно… И что цена этого умиротворения… была его жизнью. Он сгорел в сердце собственной бури, принеся миру лишь горе и опустошение. Мара застыла, заворожённая этим рассказом, с полуоткрытым ртом, через который едва проходил прерывистый, тяжелый воздух. Она медленно опустила взгляд на свои сжатые в бессильных кулаках ладони, а потом снова подняла его на Ву. Её грудь тяжело вздымалась. Она мотала головой, отказываясь, не желая принимать эту правду. Но в её сознании уже складывалась иная картина, страшная и глубокая. Не просто «не совладал». Он был съеден заживо. Съеден той самой силой, что теперь дремала и в ней. Он не просто потерял контроль — он слился с ней в отчаянной, самоубийственной попытке доказать что-то миру, Ву, самому себе. И стихия, дикая и ненасытная, приняла его жертву, забрала его душу, оставив лишь призрак обиды и всепоглощающей ярости. Его не убили Писатели. Они лишь констатировали факт, прибрали за ним, как слуги после безумного пира хозяина. И это меняло всё. Это делало Морро не просто злодеем, а жертвоприношением, живым факелом, сгоревшим на алтаре Проклятой Тройки. Его нынешняя ярость, его захват Ллойда — это была не просто месть. Это была попытка вернуть себя, обрести плоть и кровь, вырваться из вечного заточения в стихии, которая его же и поглотила. В этом был чудовищный, извращенный смысл. И именно поэтому её решение, созревшее мгновением ранее, теперь обрело железную, неумолимую твердость. Она не просто попытается его понять. Она должна услышать эту историю из его уст. Узнать правду о его гибели не из вторых, отравленных сомнением рук, а из первых. Понять, где была та точка невозврата, после которой ветер перестал быть инструментом и стал палачом. Это знание было щитом против её собственной пропасти. – Значит… тела нет, – наконец выдохнула Мара, и голос её был странно спокоен. – Есть только призрак. Призрак, который хочет снова стать целым любой ценой. Даже ценой моего брата. Она посмотрела на Мисако, потом на Ву. В ее взгляде не осталось гнева, лишь тяжелая, взрослая решимость. – Вы скрывали это, пытаясь оградить. Но вы лишь отдалили час расплаты. Теперь я знаю. И теперь я знаю, что нужно делать. Чтобы спасти Ллойда, мне нужно поговорить с Морро. По-настоящему. Не как с врагом, а как с… с тем, кто прошел по этому пути дальше меня. Мне нужна его правда. Вся. Даже самая уродливая. Мара повернулась к выходу, ее силуэт в дверном проёме казался невероятно хрупким и несгибаемо сильным одновременно. Главное — принятие своей темной природы как ключа к спасению, а не как приговора — вело её теперь не к отчаянию, а к действию. Путь защитницы лежал через территорию врага, через понимание его боли, потому что только так можно было найти слабое место не в его обороне, а в самой сердцевине его проклятия. Она шла не на битву, а на самый опасный разговор в своей жизни.