Непокой

Я стер твои тропы, я спутал пути,

Чтобы ты не сумел к той черте подойти.

Я выкупил завтра ценою вчера —

И это не жертва, шальная игра!

Честных вариантов у меня не осталось. Зато имелся один рабочий. Вчера я лежал и смотрел в потолок достаточно долго, чтобы понять, что логика хороша для философских дебатов, но уж точно не для уделанной цинизмом жизни. Найлус меня выслушал, да. Просто чтобы с чувством выполненного долга препарировать каждый мой довод на догадки, фобии и психосоматику. Где-то внутри он, может, и поверил… Принес же вечером мои любимые мясные роллы, м? И даже не закатывал глаза, когда я принялся мешать пикантный соус с терпким вареньем из ягод сайры. А куратор галереи, который решил сделать имя на непроверенном протеанском маяке, к ночи внезапно лишился репутации, доступа к счетам и в довесок пары зубов при загадочном «сопротивлении аресту»… Найлус никогда не извиняется напрямую. Может, поэтому от этого молчаливого жеста примирения и щемило в груди. Как-то нехорошо так щемило, остро и горько. Он и правда не мог ничего поделать с приказами Совета. А я мог. И сделаю. Ксеносы часто верят в нелепицы, будто хищник — это оскаленные клыки, утробный рев, кровавые ошметки и кишки по стенам. Я не спешу их разубеждать, зачем? Экранные клише только играют на руку, создавая лучшее прикрытие. Ведь для хищника стократ ценнее совершенно другое, скучное и такое рутинное качество — терпение. Воздух криминалистической лаборатории СБЦ аж вибрировал от предвкушения. Я терпеливо восседал на высоком табурете, пока пальцы размеренно и неторопливо перебирали по клавиатуре, а каждая мысль оптическим прицелом нацелилась на тщательно выстраданный план. Ряды стеллажей с реагентами и штативами делили местные рабочие места на изолированные соты. Мы с коллегами работали бок о бок, и все же пестрые джунгли склянок, голоэкранов и этикеток прятали нас друг от друга. Безопасники Цитадели свято верили в непогрешимость своих кадров, так что и видеонаблюдения у нас тут тоже нет. Как удобно. Идеальный полигон для диверсий. Только бы успеть. Боковым зрением я так и пас каждое движение за стеллажами. Ноздри методично разбирали воздух на составляющие, как масс-спектрометр на пики и провалы. Хищник собирался на охоту прямо среди стерильного царства центрифуг и газовых хроматографов. Где-то в самых дебрях подсознания, куда глубже профессиональной выдержки или здравого смысла, тихо пульсировало что-то древнее, животное и оч-чень довольное собой. Я в засаде. И мне это нравится. Моя коллега-азари из наркоконтроля пришла на смену раньше меня, и я засек ее по запаху еще в коридоре. Ее наверняка мелодичное и певучее имя уже давно стерлось из памяти и заменилось функциональным ярлыком — жертва обстоятельств. Случайный сквозняк то и дело доносил ненавязчивый и сладковатый аромат ее кожи, который смешивался с едким душком дезинфицирующего спрея. А я следил за ней практически вслепую, доверившись чуткому слуху и нюху, пока каждый шорох ее белоснежного халата, писк планшета и мягкий перезвон пробирок прорисовывал в воображении подробную и трехмерную карту ее движений. Шорох латексной перчатки по столу. Мягкий щелчок — открывает контейнер. Долгая пауза — должно быть, она разглядывает образец на свет. Лоток с конфискатом пришел только позавчера с одного из задержанных транспортников в доке. В нем неприметные пробирки с культурой редкой плесени, а точнее, ее спорами. В своем текущем состоянии это попросту спящий мусор. Однако стоит лишь поместить эту крошку в теплую влажную среду, как она стремительно разрастается агрессивной грибницей. Которая, к слову, может вырабатывать концентрированный галлюциноген, так любимый на Омеге и прочих пиратских станциях. Как они ее там прозвали? Черный экстаз?.. Ну-ну. Подумать только — торчки с Омеги платят за то, чтобы подышать над вонючей плесенью! Азари неспешно занимается каталогизацией и первичным анализом, берет микропробы. Работа вдумчивая и кропотливая. Требует сканера. Вот она как раз и тянется к нему… Внутри так и екает от предвкушения, точно перед самым ответственным рывком! Когда тело уже знает, что произойдет, и отмеряет последние секунды с каким-то неприличным удовольствием. Сканер молчит. Ведь я сломал его вчера вечером. Коротнул контакт. Коротнул аккуратно и без следов, с важным видом специалиста, который всего лишь ставит ценный прибор обратно на полку. А кто докажет? Никаких камер у нас в лаборатории нет. За сотрудниками СБЦ незачем следить — это же мы следим за всеми остальными, верно? Пауза затянулась. Я прекрасно слышал, как азари нажала на кнопку снова. И еще раз. Еще! Потом коротко, выразительно буркнула что-то себе под нос. Вряд ли цензурно, но я не расслышал. Кресло визгливо скрипнуло. Цок-цок-цок! По каменным плитам дробно застучали эти тонкие орудия пыток, на которых порхают все местные модницы. Шаги удалились к выходу — быстрые, раздраженные и бодрящие, как военный марш. За сменным сканером в соседний отдел — минут пять пройдет, не больше. Я досчитал до семи, пока звук окончательно не стих за дверью, а потом плавно поднялся. И скользнул за стеллаж. Перчатки уже на мне — лабораторный латекс ни у кого не вызывает вопросов. К счастью, тут нет никого, кто смог бы их задать. Я окинул ее рабочий стол придирчивым взглядом. Сколько же тут ненужного барахла! Стикеры-звездочки для пометок, набор цветных маркеров, брелок в виде ханара на карточке-пропуске… Лоток нашелся в стороне, под шарнирным рукавом мерно гудящей вытяжки. Пробирки пронумерованы от руки тонким маркером — аккуратный почерк, округлые символы. Штук двадцать, не меньше. Большинство запечатаны намертво, но три крайние справа без пломб, приготовлены к анализу. Я взял первую. Глянул на свет. Внутри — всего лишь унылая серая пыль, ничего особенного. Подмети пол и высыпи совок в такую пробирку, и не отличишь. Из кармана халата я добыл и пустой пузырек, который подготовил заранее — такой же неприметный, из общего лабораторного запаса. Пробка глухо чпокнула. Я шустро подцепил щепотку спор шпателем и отсыпал в пузырек. Запечатал пробирку и поставил образец обратно на то же место, под тем же углом. Взял следующую пробирку. Повторил… Шорох. В монотонное гудение вытяжки вкралось постороннее поскрипывание. Соседний ряд. Кто-то быстро и суетливо вбивал команды в терминал. А затем послышался и звук шагов. Легких, стремительных... Мои плечи сжались, а грудь застыла на полувдохе. Вы когда-нибудь пытались проглотить комок колючей проволоки? Я пытался. В тот самый миг. Мои руки окаменели, а пальцы под латексом стали отвратно липкими. Пузырек вдруг сделался тяжелым, точно граната с выдернутой чекой. Подошвы скрипели все ближе! Кажется, я даже узнаю ритм — Тито вернулся с перерыва и наверняка пытался вспомнить, где забыл планшет. Ну же, дурья башка! Тут его точно нет! Иди, куда шел! Тень вынырнула из-за стеллажа и хищновато поползла по полу. Одна секунда растянулась в вечность, где существовали только я, стеклянная колба и чужое прерывистое дыхание. Вскоре послышался и глухой хлопок ладоней по карманам. А следом раздраженное саларианское бормотание. Тито цыкнул, помянул чью-то матерь и… зашагал прочь. И только когда шипение автоматических дверей отрезало звук его шагов, я все же позволил себе выдохнуть... Скорее, даже позволил вспомнить, что мне таки нужно дышать. А еще лучше — выпить чего покрепче отвратного синтетического кофе. Я лихорадочно вернулся к недоделанной работе. Мои пальцы уже не дрожали. Если честно, меня это даже немного удивило. Зато внутри творилось что-то совершенно невообразимое... Но руки работали отдельно от этого хаоса, сами по себе, с профессиональной невозмутимостью отточенных рефлексов. Пузырек со спорами так же неприметно исчез в кармане. Я воровато отступил к своему столу той же самой дорогой — мимо буферных растворов и центрифуги, а затем мимо стеллажа, бок которого треснул по шву и был заклеен липкой лентой уже несколько месяцев. Сел. Занес отчаянно вспотевшие руки над клавиатурой. И расслабился. Где-то в коридоре снова послышалось звонкое цоканье.