Сила, которая управляет звездами

Мы были на месте к закату. Я не помню, как дополз. Ноги гудели, спина превратилась в одну сплошную боль, плечи горели там, где лямки врезались в кожу. Но когда я поднял голову и увидел куда мы пришли, то понял: оно того стоило. Поляна лежала в седловине между двумя хребтами — ровная, как стол, поросшая мягкой травой, которая уже начала желтеть к зиме. Метрах в тридцати от нас лес обрывался, и открывался вид на каньон. А в каньоне, прямо напротив, был водопад. Небольшой, футов семьдесят, но в лучах заходящего солнца он горел оранжевым и розовым, будто кто-то поджег воду. — Ни хрена себе, — выдохнул Динеш. Он просто констатировал факт. Ванда довольно улыбнулась: — Это будет наша утренняя ванна. Вода холодная, но бодрит. — Ты серьезно? — Динеш посмотрел на нее с ужасом. — Купаться? В ноябре? — Утром увидишь. Мы повалились на землю. Я просто лег прямо там, где стоял, раскинул руки и смотрел в небо. Оно наливалось синевой, по краям — оранжевой, фиолетовой, какой-то нереальной краской. — Вставайте, — услышал я голос Ванды. — Ночью обещали дождь. Надо ставить лагерь. Я застонал. Динеш застонал громче. Ричард просто лежал и не двигался. Один Джаред вскочил, будто и не тащил восемь километров в гору. — Что делать? — спросил он с готовностью. Ванда уже осматривала деревья. — Гилфойл, Джаред, — сказала она. — Вы самые высокие. Лезете на деревья, натягиваете веревку для тента. Вон между теми двумя соснами. Видите? Я посмотрел. Сосны стояли метрах в пяти друг от друга, ровные, высокие, с крепкими ветками на высоте и обломанными внизу ствола. — Ричард, Динеш — за дровами. — Ванда подошла к ним и показала: — Хворост должен быть сухим, не трухлявым. Связываете веревкой, тащите сюда. Далеко не отходите, я буду кричать, вы откликайтесь. Ричард кивнул и с трудом поднялся. Динеш заныл, но Ванда посмотрела на него так, что он заткнулся и побрел в лес. Мы с Джаредом взяли веревку и полезли на деревья. Я не лазил по деревьям лет двадцать. С детства. Но мышцы помнили: подтянуться, зажать ствол ногами, перехватить выше. На обломанные остатки сучьев можно было опереться ногой. Джаред пыхтел на соседней сосне, но лез уверенно. — Бертрам, ты как? — крикнул он. — Лучше, чем выгляжу. Мы закрепили веревку, натянули тент. Получилось неровно, но Ванда, покричав нам снизу, поправила углы, и через двадцать минут над поляной висела надежная крыша. — Молодцы, — сказала она. — Теперь палатки. С палатками было проще. Ванда показала, как вставлять дуги, как крепить к земле, и мы с Джаредом справились быстро. Две двухместные палатки скоро стояли входами друг к другу. — А мы все поместимся? — спросил Джаред. — У меня своя, — Ванда кивнула на маленькую одноместную палатку, притороченную к ее рюкзаку. — Привыкла одна. Ричард притащил дров чуть больше, чем Динеш, но шел медленно, спотыкаясь. Видно было, что он на пределе. Джаред тут же подскочил к нему, принял вязанку, усадил на коврик. Ванда разожгла костер, через минуту огонь уже весело трещал. Я растянулся на коврике у костра. Тело гудело, но это было приятное гудение. Как будто я заново родился. Как будто вся предыдущая жизнь была сном, а теперь я проснулся и понял, что могу просто лежать и смотреть на огонь. Ричард сидел рядом, уставившись в пламя. Динеш возился со своим рюкзаком, пытаясь достать что-то. Джаред суетился, раскладывая кружки. Ванда достала котелок, налила воды из канистры, повесила над огнем. — Сейчас будет ужин, — объявила она. Она достала крупу, консервы, какие-то специи. Начала готовить быстро, ловко, как делают люди, которые провели у костра сотни ночей. Я смотрел, как она работает, и поймал себя на том, что мне спокойно. Впервые за много дней. Потом она отложила часть еды в отдельную миску, а в котелок добавила мясные консервы. — Зачем ты так сделала? — спросил я. — Я вегетарианка, — ответила она. — Мясо не ем. Динеш тут же оживился: — Вегетарианка? Серьезно? А почему? Ванда помешала варево в котелке, подумала. — Мясо сильно влияет на разум, возбуждает низшие инстинкты. Для медитации это плохо. — Медитации? — переспросил Ричард. — Я медитирую каждый день. Утром и вечером. — А рыбу ешь? — спросил Динеш. — Нет. — Яйца? — Нет. — Грибы? — Тоже нет. — А что ты вообще ешь? — удивился Джаред. — Крупы, овощи, бобовые, молочное иногда. — Ванда улыбнулась. — Этого достаточно. Еще лук и чеснок не ем. — Лук? — я поднял бровь. — Чем тебе лук помешал? — Тоже влияет на разум. В моей традиции лук и чеснок считаются тамасичными продуктами. Тамас — это невежество, инерция, животная природа. А предназначение человека — быть человеком. Возвышенным существом. — Человек и есть животное. Самое опасное. Моя традиция, — я сделал акцент на слове «моя», — считает человека просто еще одним животным. И это нормально. Животная природа — не порок. Ванда посмотрела на меня с интересом. — Ты правда так думаешь? — Да. Человек — часть природы. Не выше, не ниже. Просто часть. — А душа? — спросила она. — Нет души. Есть мозг и биохимия. Ванда задумалась. Помешала в котелке. — А я думаю, что мы — не просто тела. Мы — сознание. Пассажиры в машинах-телах. И наша задача — развивать это сознание. А еда помогает или мешает. Я хмыкнул. — Знаешь, это похоже на теорию о том, что разум — это паразит. Прибыл с другой планеты миллионы лет назад, вселился в мозг обезьяны и расплодился. Теперь мы все носители чужеродного интеллекта, который использует наши тела как инкубаторы. Ванда оживилась так, будто я сказал что-то гениальное. — Да! — воскликнула она. — Я тоже слышала эту теорию! Но я думаю иначе. Я думаю, что мы все «заражены» Высшим сознанием. Не паразитом, а светом. Понимаешь? Только разум человека способен в достаточной степени отразить это Сознание. И степень чистоты этого отражения — бесконечна. — Бесконечность — абстрактное понятие, — заметил я. — В реальности все имеет предел. — А если нет? — Ванда смотрела на меня с вызовом. — Если человек может постоянно совершенствоваться, все больше приближаясь к Богу? Именно это и дает медитация. Способ самосовершенствования. — А смерть? — спросил я. — Что происходит с твоим сознанием, когда машина ломается? — Смерть уничтожает тело, — спокойно ответила Ванда. — Но разум никуда не девается. Он переходит в другое тело. Продолжает жить там. — Реинкарнация, — подал голос Ричард. Он оторвался от созерцания огня и смотрел на Ванду с интересом. — Ты веришь в переселение душ? — Не просто верю. Я знаю. — Ванда говорила уверенно, без тени сомнения. — Разум должен прожить все, что не прожил в прошлой жизни. Всю свою карму. Динеш, который до этого молча ковырял палкой в костре, вдруг тяжело вздохнул. — Карма, — сказал он с такой интонацией, будто это слово было личным оскорблением. — Мы с Гилфойлом как-то говорили о карме. Я тогда понял, что жизнь меня постоянно наказывает. За все. За каждую мелочь. — Карма — это не наказание, — мягко поправила Ванда. Она огляделась, взяла в руки пустой пластиковый стаканчик из-под кофе, который Джаред зачем-то притащил. — Это закон. Она подняла стаканчик, чтобы всем было видно. — Ты совершаешь какое-то действие. — Она надавила пальцем на тонкий пластик, и на стенке образовалась вмятина. — Например, издеваешься над кем-то. Причиняешь боль. Это формирует отпечаток в твоем разуме. — Самскара, — вставил Джаред. Все посмотрели на него. — Что? Я читал. В буддизме это называется самскара. Отпечаток, который остается от действий. — Да, — кивнула Ванда. — в индуизме тоже. Самскара. И закон кармы в том, что твой разум не может оставаться в измененном состоянии вечно. Он должен выпрямиться. Она держала стаканчик с вмятиной. — Эта вмятина — самскара — будет сидеть в твоем разуме, пока не создастся подходящее условие вовне. Условие, которое позволит ей распрямиться. И как только это случается — механизм кармы запускается. Ты испытываешь такую же, равную по силе боль, которую причинил когда-то. Она нажала на вмятину с обратной стороны. Раздался тихий щелчок, и пластик выпрямился. — Разум выпрямился. Самскара отработана. И так — всю жизнь. — Но я постоянно совершаю действия, — сказал Ричард. — Вот сейчас, например, говорю с тобой. Это тоже создает отпечатки? — Да, — кивнула Ванда. — Каждое действие, каждое слово, каждая мысль. Поэтому у нас триллионы самскар. Мы все находимся в процессе их реализации. Постоянно. В костре что-то громко стрельнуло. Маленькая искра вылетела из огня и упала Динешу на руку. — Ай! — он дернулся, сбивая искру. — Черт! Ванда улыбнулась: — Вот. Только что ты реализовал какую-то свою самскару. Динеш тер руку и смотрел на нее с подозрением. — И что? Это была карма за то, что я кого-то обжег в прошлой жизни? — Может быть. Вопрос не в том, за что. Вопрос в том, что ты подумал и почувствовал внутри, когда это случилось. — Чертов костер! — выпалил Динеш. Ванда кивнула, будто именно этого ответа и ждала. — Да. Ты разозлился. И тем самым посеял следующую самскару. Возможно, кто-то разозлится на тебя в ответ. А может, это реализуется как-то иначе. Но семя уже посажено. Динеш замер с открытым ртом. Потом посмотрел на свою руку, на костер, снова на руку. — То есть... я виноват в том, что злюсь? — Не виноват. Просто создаешь следующую причину. Карма — это не суд. Это просто механика. Как закон сохранения энергии. Я молчал. Слушал. И вдруг поймал себя на том, что не хочу спорить. Не потому, что согласен. А потому что в ее словах была какая-то внутренняя логика. Не научная, не доказанная. Но стройная. — А если я не злюсь? — спросил Динеш. — Если я просто... ну, терплю? — Если ты не просто терпишь, но еще и благодарен жизни за такую реализацию, то новая самскара не создается, — пожала плечами Ванда. — Ты просто проживаешь старую и уходишь свободным. Насколько это возможно. — Легко сказать — не злись, — буркнул Динеш. — Никто не говорил, что легко. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было снисходительности. Только тепло. Я смотрел на огонь и думал. Если принять ее механику, то вся моя жизнь — это череда самскар, которые я отрабатываю и создаю заново. Издёвка над Динешем — создает новую. Презрение к идиотам из Хули — создает новую. Решение уничтожить «Pied Piper»... Что это было? Самскара? Или просто выбор? — А если действие большое? — спросил Ричард тихо. — Если ты сделал что-то... ну, очень важное. Сложное. Это ведь не одна вмятина, да? Ванда посмотрела на него внимательно. — Большие действия создают много самскар. Иногда на целые жизни. Ричард кивнул и снова уставился в огонь. Я знал, о чем он думает. Мы все думали об одном. — Ладно, — Ванда хлопнула в ладоши. — Еда готова. Давайте ужинать. Она разложила кашу по мискам. Мы ели молча. Каждый думал о своем. А я смотрел на пластиковый стаканчик, который она поставила на камень. Вмятин на нем больше не было. Идеально ровный. Как будто ничего и не случилось. Динеш вдруг сказал: — В Пакистане много вегетарианцев. Не все, конечно, но... особенно в некоторых регионах. У нас есть блюда без мяса — очень вкусные. — Расскажи, — попросила Ванда. Динеш оживился. Начал рассказывать про какие-то бобы, специи, лепешки. Ванда слушала внимательно, задавала вопросы. Потом спросила: — А на каком языке говорят в Пакистане? — Много языков, — ответил Динеш. — Урду, панджаби, пушту... Но в основном урду. — О, — Ванда улыбнулась. — Я знаю одну песню на урду. Она отложила ложку, выпрямилась и запела. Голос у нее оказался неожиданно чистым, высоким. Она пела на языке, которого я не понимал, но мелодия была простая, повторяющаяся, и слова в ней повторялись: — Йих фарияд малик... Ате хо кьён нахи тум... Динеш сначала замер, а потом заулыбался. Слова повторялись, Динеш подпевал. Они спели вместе куплет, потом еще один. Ванда смеялась, Динеш сиял. — О чем это? — спросил я. Динеш перевел: — О, это песня о разбитом сердце! Очень красивая, много комплиментов и просьба прийти. О любви, в общем. Типа того. Ванда рассмеялась: — Да, Динеш, все верно, только это обращение к Богу, и в песне зовут именно его. Я скептически усмехнулся. — Песни о Боге. Пустая трата времени. Ванда перестала смеяться. Посмотрела на меня внимательно, и впервые за вечер в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Наоборот, — сказала она тихо. — Петь о Боге — это единственное, на что стоит тратить время. Повисла пауза. Динеш замер с открытым ртом. Джаред переводил взгляд с меня на Ванду и обратно. Ричард, кажется, вообще не заметил напряжения — смотрел в огонь. Я хотел возразить. Сказать, что Бога нет, что все эти песни — самообман, что человек сам должен отвечать за свою жизнь. Но почему-то не стал. Просто кивнул и отвернулся к костру. Солнце село окончательно. Стало резко холодать. Я пошел к своему рюкзаку, достал флягу — ту самую, с рассовской текилой, которую в последний момент все-таки сунул в сумку. Отпил глоток. Странно. Мне почему-то стало хуже. Не легче. Не теплее. Холоднее, что ли. И темнота вокруг сгустилась, будто слова Ванды про Бога вытянули из воздуха весь свет. Я вернулся к костру. Ванда сидела молча, глядя на огонь. В руках у нее была маленькая фотография — я заметил краем глаза, когда садился. Она смотрела на нее с тихой нежностью. Ричард, который сидел рядом, заглянул ей через плечо. — О, кто это? — спросил он. Ванда вздрогнула и быстро спрятала фото в набедренную сумку. — Это... — она запнулась. — Самый близкий и дорогой мне человек. Ричард усмехнулся. Неловко, как он умеет. — Я думал, это отец Динеша. Похож. Динеш тут же подскочил: — Покажи! Ричард смутился. Понял, что сморозил глупость. — Да я пошутил, — пробормотал он. Да уж, Ричард. Умеешь ты разговаривать с девушками. Даже я бы не смог так изящно вляпаться. Ванда посмотрела на нас всех по очереди. — Ладно. Всем спать. Завтра будет сложный день. — А кто с кем спит? — спросил Динеш с надеждой в голосе. — Я сплю одна, — твердо сказала Ванда. — В своей однушке. А вы уж сами разбирайтесь. — Я хочу с Ричардом, — быстро сказал Джаред. — Я не хочу с Джаредом, — так же быстро ответил Ричард. — Почему? — Просто не хочу. — Я могу с Джаредом, — сказал я. — Мне все равно. Джаред просиял: — Правда, Бертрам? Спасибо! — Не обольщайся. В итоге Динеш и Ричард поплелись в одну палатку, Джаред — в другую. Ванда пошла к обрыву, наверное, медитировать. Я остался сидеть у тлеющего костра. Там, где угол тента был завернут, проглядывало чистое звездное небо. Я смотрел то на него, то на красные угольки. Мысли вернулись. Все те же мысли. «Pied Piper». Решение, которое мы приняли. Но это все было ерундой по сравнению с теми мыслями, которые я думал о себе. Я представил, что будет после похода. Возвращение в долину. Пустая квартира. Гудение компа. Тишина. И вдруг навалилось. Не физическая усталость — другая. Как будто я живу на этой земле уже сто лет. Как будто всё, что я делал, — ошибка. Как будто я давно должен был уйти на покой, но не могу, потому что некуда. Захотелось домой. Не в Пало-Альто. Не в Торонто. Куда-то. Где мой дом? Где мое место? Я достал флягу. Отпил. Еще. Фляга наполовину опустела. Легче не стало. Холоднее. Зачем я сюда пошел? Думал, сбегу от себя. А от себя не сбежишь. Я везде с собой. Вздохнул. Пора спать. Лучше не станет. Залез в палатку, застегнул спальник, закрыл глаза. Джаред сопел рядом. Мне было хреново.