Сила, которая управляет звездами

Я не знаю, сколько пролежал там на берегу без сознания. Когда я очнулся, было все так же темно. Сразу включилась боль, пульсирующая где-то глубоко внутри, и холод, забравшийся под кожу, в кости, в самую середину всего моего существа. Дождь замедлился, теперь он не хлестал, а моросил — мелко, противно, бесконечно. Я весь окоченел, дрожал так, что зубы выбивали дробь. Попробовал встать — не вышло. Лишь застонал от боли, заскулил, почти заплакал. И тут же себя возненавидел за этот звук. Я не понимал, почему я все еще жив. Почему так мучаюсь. Почему просто не сдох там, в реке, — быстро и, наверное, даже безболезненно по сравнению с этим ледяным адом. И вдруг я услышал голос: — Ты можешь встать. Это легче, чем кажется при первой попытке. Я замер. Голос звучал чисто, перекрывая шум реки и дождя. Как будто прямо у уха. Как будто у меня в голове. Он был немного скрипучим — так говорят немолодые люди, — но при этом очень уверенным. И мне показалось, что говоривший улыбался. Я снова попытался встать — не столько из желания подняться, сколько чтобы увидеть того, кто говорил. На удивление, получилось: сначала встал на колени, опираясь на левую руку, потом зацепился за какую-то ветку и кое-как выпрямился. Передо мной стоял мужчина. Я не смог определить его возраст. Глаза за стеклами очков улыбались. Несмотря на тьму вокруг, дождь, и на то, что свои очки я потерял при падении, я видел его ясно и четко, будто он светился изнутри. Тогда меня не удивил этот факт. Я вообще об этом не подумал. Просто стоял, смотрел на него и радовался. То ли тому, что помощь пришла, то ли еще чему-то. Меня охватило странное чувство. Лишь позже, перебирая в памяти эту встречу, я понял, что это было. То самое обещание, которое я испытал, впервые увидев фотографию Хельги. И еще что-то, чего я не чувствовал уже очень давно. Это похоже на ощущение в детстве, когда наступает Рождество и ты ждешь огней, подарков, чуда. Да, именно это — давно забытое, похороненное под слоями рациональности и логики, под цинизмом и презрением ко всему, что нельзя пощупать и измерить. Но тогда я и этому не придал значения. Просто хотел поскорее выбраться, согреться, перестать дрожать и корчиться от боли. — Иди за мной, — сказал незнакомец. — Я приведу тебя, куда нужно. И я просто пошел. Дождь кончился. Из-за туч выглянула луна — оказывается, было полнолуние. Мой провожатый словно отражал ее серебристый свет. Я шел за ним. Было больно, холодно, мокрая одежда тянула вниз, ноги подкашивались, но это будто отошло на второй план. Я смотрел на его спину и шел. Может, я все-таки умер? — подумал я. На самом деле я никогда не верил ни в рай, ни в ад. Смерть — это просто конец, выключение рубильника. Темнота и ничего больше. Но сейчас мелькнула мысль: откуда мне знать, что там, за чертой? Никто не возвращался и не рассказывал. И если сейчас я умер, то этот человек — проводник моей души. Меня ведут туда, куда мне положено. В ад, наверное. Иначе бы я так не страдал. Человек впереди шел ровно, и дорога под ним была ровной тропой — я видел это совершенно отчетливо, хотя вокруг были камни, корни, грязь. Я старался держаться в двух или трех шагах, не ближе, но и не дальше. Мне казалось, что нельзя терять его из виду — от этого зависит вся моя дальнейшая участь. Спустя какое-то время в голову полезли мысли. Цепкие, привычные. Я его не знаю. Странный он какой-то. Куда он меня ведет? Я даже имени не спросил. Мой рациональный ум включился и попытался взять ситуацию под контроль. Я открыл рот, чтобы спросить, — и тут же споткнулся, упал, выругался от боли, пронзившей руку и ребра. Я торопливо встал, оглянулся — незнакомца нигде не было. — Эй! — позвал я. — Где вы? Тишина. Только шум реки где-то далеко справа. Черт. Куда он ушел? И куда мне идти? Я побрел вперед наугад, нащупывая дорогу, натыкаясь на какие-то кусты — откуда они здесь? — пока снова не упал. На этот раз даже не попытался сразу встать. Просто стоял на коленях, дышал, и к горлу подкатывали слезы. От боли, от злости, от отчаяния. Я не знаю, сколько так простоял. И вдруг в голову пришло осознание. Оно не было результатом логического размышления. Просто промелькнуло — и я повиновался этому порыву. — Я сдаюсь, — тихо пробормотал я. И потом, уже чуть громче: — Я сдаюсь. Я перестал сдерживать слезы. Краем своего рационального ума отметил, что они по крайней мере теплые. — Ты перенес очень много страданий. Но скоро все закончится. Голос снова зазвучал — совсем рядом. Он был ласковым, и я тогда подумал, что отдал бы все самое дорогое, лишь бы слышать этот голос вновь и вновь. Я распахнул глаза. Сквозь слезы, сквозь тьму, без очков, с залитым кровью лицом — я снова увидел его. Он стоял в нескольких шагах и ждал. Я встал и поплелся за ним. Теперь я старался не спускать с него глаз. Мешали слезы и кровь, все еще сочившаяся из разбитой брови, но я не отрывал взгляда. Я боялся, что, если отведу глаза хоть на секунду, он снова исчезнет. Не знаю, сколько мы так шли. Я совсем выбился из сил. Каждый шаг давался с огромным трудом, но я шел.  Мы, кажется, уже ушли от реки и углубились в лес, но дорога не шла наверх, как я ожидал. Наконец он обернулся. — Ты очень устал. Отдохнем здесь немного. Я, обессиленный, повалился на мягкий мох. Он сел напротив, скрестив ноги. Я боялся начать разговор. Боялся, что он снова исчезнет, и я останусь один в этой тьме и боли. Да и сил говорить не было. Я просто смотрел на него. Он сидел с закрытыми глазами, и на его лице играла мягкая, неуловимая улыбка. Наконец он заговорил: — Камни там, в реке, очень твердые, не так ли? — и засмеялся. Я почувствовал себя уязвленным. Он что, издевается? Но промолчал. — С точки зрения материалиста, каждый удар, по-видимому, жесток, — продолжил он, — но на самом деле он не жесток. Он мягок. Я снова ничего не ответил. Он что, вздумал меня учить? Философствовать, вместо того чтобы помочь едва живому человеку? И вдруг у меня в голове зазвучал другой голос — отголоски тех мыслей, что мучили меня все последние дни: Тебе уже ничто не поможет. Ты обречен. Мне стало ужасно тоскливо. Я всхлипнул. Снова посмотрел на человека напротив. Он, казалось, погрузился в какие-то свои мысли. Я чувствовал — я знал, — что нельзя спускать с него глаз. Как будто лишь в нем одном мое спасение. От всех бед, от всех самскар, накопленных за долгие жизни. Он простит меня. За издевательства над Динешем, за ошибки молодости, за ненависть к матери, к людям, к Богу. Я знал тогда совершенно точно: вот он, этот человек, — он простит. От этих ощущений — не мыслей, а именно ощущений — стало легче. Тоска, пожиравшая меня, отступила. Он приоткрыл глаза и сказал: — «Как ты был прав, о жестокий Бог. Ты все правильно сделал» — так писал Рабиндранат Тагор в одной из своих поэм. Ты думаешь, Бог наказывает тебя? Я не знал, что я думаю. Сейчас, на этой поляне, в лунном свете, изнемогая от боли и холода, мои мысли словно не принадлежали мне. Точнее, прежнему мне. Прежнего меня словно уже не было. Я не знал того нового Бертрама Гилфойла, который лежал перед этим странным полуночным философом. Я вспомнил про карму, про самскары, про разорванный крест на руке — и вдруг осознал, что все это правильно. Я словно отстранился от себя, от своей боли, сожалений, тоски. Посмотрел на себя со стороны, абсолютно беспристрастно. Превратился в наблюдателя. И осознал, что происходящее — лишь спектакль, а я играю в нем свою роль. У меня есть прописанный сценарий, и сейчас я проживаю очередной виток спирали. Это ни хорошо, ни плохо. Это просто есть. Это так, как должно быть. Я ничего не говорил, но человек напротив вдруг произнес: — Очень хорошо. Молодец, Бертрам. От этой неожиданной похвалы внутри меня словно прорвало плотину. Я почувствовал все сразу. Обиду от того, что мама не видела моих достижений и не хвалила меня. Восторг от осознания, что я сам могу управлять своей жизнью — восторг, который тут же рассыпался в прах. Растерянность от того, что я не понимаю, как с этим жить. Надежду и свет впереди, которые принес с собой этот незнакомец. Я начал задыхаться от нахлынувших чувств и лишь спустя мгновение понял, что должен плакать. И действительно — сразу стало легче. Я просто валялся на мягком мху и рыдал в голос. Я переживал всё и сразу: все свои детские и взрослые страдания, восторги, разочарования. И одновременно понимал, что всё это было пустое. Что я старательно создавал мир, который в итоге оказался ненастоящим. Я старательно создавал себя — такого твердого, нерушимого, — и этот я в итоге оказался слабым. Спустя какое-то время слезы утихли. Я вдруг вспомнил про незнакомца. В панике вскочил, зашипев от боли, — он снова пропал. Я огляделся и увидел его шагах в десяти. Я почти побежал к нему, насколько позволяло мое состояние. Мы снова шли по лесу. Я был счастлив. Абсолютно растерян, дезориентирован, но счастлив. Я знал: я хочу идти за ним. Он приведет туда, куда нужно. Я даже не знал, что это за место и нужно ли мне туда, — я просто хотел идти за ним. Не знаю, сколько мы так шли. Уже начало светать, в лесу запели птицы. Мне всё казалось прекрасным и правильным. Внутри словно горел маленький огонек, разрастаясь, выжигая всё, что было прежним Бертрамом Гилфойлом. И это тоже было прекрасно. Наконец я почувствовал сильную усталость. Остановился на секунду, прижавшись к стволу дерева, стараясь не выпускать проводника из виду. Но стоило на мгновение закрыть глаза, как всё поплыло, я начал оседать на землю. Нет, нет, — заметалось в голове. Последнее, что я запомнил перед тем, как отключиться, — мягкий голос: — Не бойся. Всё будет хорошо.