Терновый неликвид

В том доме жили урки —

завод их принимал…

Я пыльные окурки

с друзьями собирал.

Так ласково дружили —

и из последних сил

меня изрядно били

и я умело бил.

Сидели мы в подъезде

на пятом этаже.

Всегда мы были вместе,

расстались мы уже.

Мы там играли в карты,

мы пили там вино.

Там презирали парты

и детское кино.

Нам было по двенадцать

и по тринадцать лет.

Клялись не расставаться

и не бояться бед.

…Но стороною беды

не многих обошли.

Убитого соседа

по лестнице несли.

Я всматривался в лица,

на лицах был испуг.

…А что не я убийца —

случайность, милый друг.

***

— Надь, в больницу не доедем, — резко, с нервозной, почти физической дрожью в голосе, сказал Пчёлкин, как будто кто-то включил свет и объявил приговор. Его пальцы на руле белые белые. Глаза в зеркале заднего вида метались по трем точкам: черная лента дороги, бледное лицо Нади в темноте салона, циферблат старых часов. — Дыхалка у него… свистит. В грудину или в лёгкое – хрен его знает. Я не медик. Доедем – он труп. А мы – на нарах. Навек. Надя сидела сзади, и весь мир для нее сузился до ладони, прижатой к горячей, пульсирующей ране Сашки. Ей было страшно. До ужаса. До тошноты, блин, страшно. В горле стоял ком, сердце колотилось где-то в висках. Она впервые в жизни ничего сделать не могла. Вообще. Не то что план придумать – гениальный, идеальный. Даже тупой, кривой, чудной идеи, как вывернуться, в голове не находилось! Пустота. Гулкая, оглушающая пустота…Казалось, ее рука сейчас станет частью этой страшной дыры, через которую уходит его жизнь. Она посмотрела на Витю в зеркало – не требовательно, не зло, а почти жалобно, как смотрит заблудившийся ребенок на того, кто должен знать дорогу. — А что ты предлагаешь, Вить? Вообще ничего не делать? — ее голос сорвался на крик, хриплый и незнакомый. — Я его даже перевязать нормально не могу! Я не умею! Она смотрела на Сашу. Он не лежал и не сидел – он оседал, сползал и только его окровавленная рука судорожно прижимала её ладонь к своему телу, словно это был последний якорь. Отчаянные попытки сообразить, дышать, не сойти с ума – кончились ничем. Она как оказалась была тряпкой. Полной, бесполезной тряпкой, когда всё летело в тартарары. А нужно было быть собранной на все сто! Потому что хватит одного неверного слова, одного не того поворота – и всё. Сашка пропадёт. А она этого допустить… ну никак не могла. Не было выбора. И плана – тоже. Надя скривила губы, подняла взгляд к потрескавшемуся потолку машины, будто ждала, что с него спустится инструкция, ответ, хоть какая-то подсказка. Но там была только пыль и её собственное, громкое, паническое дыхание. Ни телефона, ни остальных. Они одни с Пчёлкиным в этой кромешной глуши. И она впервые в жизни не знала, что делать. Совсем. Её родной человек, её скала, её старший брат по духу, таял у неё на руках, превращаясь в холодный и липкий комок боли, а она была бессильна. Бессильна что-либо изменить. Пчёлкин резко дёрнул руль, объезжая глубокую яму. Машину жёстко тряхнуло. У Нади внутри всё оборвалось, и она готова была разрыдаться – громко, истерично, по-бабьи. Могла ли она его потерять? Нет! Тысячу раз нет! Он – её часть. Часть жизни. Часть памяти. Он её не бросал. Никогда. Прикрывал, подставлял плечо, молча стоял рядом, когда весь мир казался враждебным. Неважно, мог или нет. Неважно, было время или нет. Был. И она будет. Должна быть. До конца. Надя до боли вжала зубы в нижнюю губу, чувствуя солоноватый привкус крови. Это было единственное, что она сейчас могла контролировать. — Орать не надо. Ему орами не поможешь, — сквозь зубы процедил Пчёла. Его голос был плоским, как лезвие. — Ты… — Надя задыхалась. Бессилие душило её горше любого страха, оно заполняло лёгкие тяжёлым, непроглядным свинцом. — Я не могу его потерять, Пчёлкин! Я… Он же… — Слова застревали в горле комом. Она не могла произнести это вслух. Признать уязвимость. Признать, что есть что-то сильнее её. — Я предлагаю думать головой, а не жопой! — Пчёла ударил ладонью по рулю. Громкий, сухой хлопок заставил Надю вздрогнуть и съёжиться. — В больницу – самоубийство! Нас уже ищут! Эту тачку уже все рации гонят! Приедем – нас менты возьмут прямо у дверей реанимации! Он говорил жёстко, цинично, безжалостно выворачивая наизнанку их положение. И был прав. Надя понимала это разумом, но сердце отказывалось принимать. Потому что они были в угнанной милицейской машине, с похищенным и связанным милиционером. Даже если Сашу спасут, их с Витей путь лежит только в одну сторону – за решётку. И этот связанный парень на заднем сиденье, чьи испуганные глаза она ловила в темноте, станет их главным обвинителем. Вариантов не было. Совсем. Оставалось одно – довериться Вите. Он всегда что-то придумывал. Всегда находил выход из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Она полагалась на него. Верила. И эта вера сейчас была тонкой, ниточкой, за которую она цеплялась, чтобы не свалиться в пропасть. — Так что делать-то? — прошептала она, и в её голосе не было ни злости, ни упрека. Только потерянность. Голос девчонки, которой всего девятнадцать, видящей как на её руках умирает брат, а мир вокруг не предлагает ни единого шанса на спасение. Пчёлкин на секунду зажмурился, резко, с силой выдохнул. Казалось, он выдыхал из себя всю накопившуюся ярость и страх. Его мозг – хитрый, алчный, вечно ищущий выгоду компьютер – сейчас работал на износ, перебирая варианты там, где, казалось, их не было от слова совсем. — Ниточку надо искать, — пробормотал он, больше себе, чем ей. Его взгляд был прикован к дороге, но видел он явно что-то иное. — Оборвёмся тут – и всем нам писец. Держи его, крепче. Не отпускай. Он прибавил газу. Машина с надрывным ревом рванула вперед, несясь по пустынному ночному шоссе, оставляя за собой хвост пыли, смешанной с тлением отчаяния. Страшно. Было до безумия, до тошноты, до леденящего душу ужаса страшно. Казалось, вот здесь, в этой вонючей салоне, на этой безымянной дороге, всё и кончится. Саша умрёт, истечёт кровью у неё на руках. Они с Витей сдадутся или их пристрелят при задержании. И всё. Больше она никогда не услышит его грубоватого смеха, не увидит, как Космос строит дурацкие рожи, не почувствует спокойной, твёрдой руки Валеры на плече. Не сможет вновь проговорить всю ночь с Алёной, обсуждая всякую ерунду. Свет погаснет. Навсегда. — Слушай сюда, — голос Пчёлы снова стал собранным, металлическим. В нём появилась та самая, знакомая Наде, опасная решимость. — Есть вариант. Один. Рискованный до чёртиков. Но шанс… Надя неуверенно подняла глаза, инстинктивно прижав ладонь к ране ещё сильнее. Её пальцы уже онемели от напряжения. — Вить… — она хотела сказать, что любые его рискованные варианты обычно вели в ещё большую жопу, что у них нет права на ошибку, что она так больше не может, что ей страшно до потери пульса. — Орлова! — рявкнул он, и его взгляд в зеркале был подобен удару. Он поймал её глаза – её растерянные, полные немого ужаса, — Ты мне доверяешь? Вопрос повис в воздухе, тяжелый и простой. Надя не раздумывала. Она знала ответ. Она боялась именно того, что знала его наизусть, как свое собственное имя. — Ты знаешь… — выдохнула она, сжав губы в белую ниточку, стараясь не отнимать руки от горячего тела Белова. Голос её дрожал, но слова были отчётливы. — Больше, чем себе самой. Это была самая длинная и самая сентиментальная речь, на которую была способна Надежда Орлова в тот момент. Не из любви к красивым словам, конечно, а потому что это была последняя, отчаянная ставка. Вся её броня треснула, и под ней обнажилась простая, страшная правда: её вера была не в систему, не в удачу, а в этого нервного, алчного, циничного парня за рулём. Он еле уловимо, почти болезненно улыбнулся. Грустно. Понимая, что даже если всё полетит к чертям, если эта авантюра станет их последней, они будут рядом. В этом он не сомневался. Главное – что они вместе в этом аду. — Ты уверен? — снова спросила она, уже почти беззвучно. — Нет, — честно, без тени бравады ответил Пчёла, резко переключая передачу. — Но это лучше, чем просто ехать и смотреть, как он дохнет. Решай, Надь. Я за рулём. Командуй. И в этот миг он снова стал тем самым Витькой – упрямым, нагловатым, готовым поставить на кон всё. И в этой его привычной наглости теперь была ее единственная опора. Надя опустила голову, прижалась лбом к мокрой от пота и крови ключице Сашки. Он слабо, застонал. — Вези, — выдохнула она, закрыв глаза. — Только гони, Пчёла. За нами уже наверняка погоня. Пчёлкин лишь кивнул. Его нога вдавила педаль газа в пол до упора. Машина рванула вперёд, и Надя на миг поймала в зеркале взгляд связанного милиционера. И странное дело – в его глазах не было страха. Было что-то вроде усталого, почти что профессионального понимания. Он видел не бандитов. Он видел двух молодых, отчаянных людей, пытающихся спасти своего друга. И в этой картине было что-то выходящее за рамки его устава и понятий о правоте. А через несколько минут, вдалеке, на подъёме, в разрыве ночной тьмы, блеснули фары. Не тусклые, а яркие, мощные. И в их свете выплыл длинный, низкий, стремительный силуэт. Чёрный Линкольн. Машина, за которой в их окружении гонял только один человек. За рулём была Алена. Увидев милицейскую машину, она инстинктивно сбросила газ, но не остановилась. И в следующий миг, видимо, узнав фигуру Пчёлкина, выскакивающего из машины с поднятыми руками, она ударила по тормозам так, что резина взвизгнула по асфальту. Из линкольна почти выпали Космос и Валера. Космос – бледный, с глазами, полными немого вопроса. Валера – уже с прищуром, осматривающий местность, его поза говорила о готовности к любому развитию событий. А потом… Потом они все на воробьёвых горах. Москва внизу лежала россыпью тусклых огней, холодный ветер гулял по склону, забираясь под одежду. Они стояли вшестером – Надя, Пчёла, Космос, Валера, Алена вокруг Саши. И клялись. Не пафосно, не громко. Произносили слова хрипло, срывающимися голосами, глядя друг другу в глаза, в которых ещё отражался ужас только что пережитой ночи. Клялись, что никогда не предадут. Что не оставят в беде. Что эта дружба, скреплённая кровью и страхом, дороже любых денег, любых принципов, любой будущей, возможной безопасности. Что они – одно целое. И эта клятва, родившаяся не из романтики, а из грязи, крови и животного ужаса перед потерей, навсегда останется в них. Станет их законом. Их единственной и самой главной правдой.

***

Она сидела на капоте своей машины на Воробьёвых горах. Сизый дым сигареты висел в воздухе неподвижным облаком, пока её взгляд, острый и тяжелый, впивался в пустое пространство – точно туда, где они когда-то вшестером давали клятву. Не просто смотрели друг на друга, а буквально вплавляли свои судьбы в единый сплав. Тот день въелся в подкорку, вытравить который у нее как бы ни пыталась, к сожалению, не вышло. Она тысячу раз прокручивала в голове кровь, липкую и теплую на пальцах, и взгляд Саши, спокойный, почти умиротворенный, будто он не истекал кровью на руках, а просто решил прилечь отдохнуть. Он улыбался, держал ее руку. Делал вид, будто ничего критичного по сути и не случилось, будто они едут куда-то повеселиться и найти очередных проблем на свою жопу, а не метались по разбитым дорогам, пытаясь обмануть смерть, вцепившуюся в горло ее не кровного, но настоящего брата Клятву она помнила дословно. Каждую интонацию, каждый вздох. И самое важное, свои собственные слова: Ни за что в жизни не предам никого из вас. Сдержала ли она клятву уехав в Лондон? Было ли это бегством или же предательством? Она не предала их, ни словом, ни мыслью. Себя, возможно. Память отца, безусловно. Но не друзей. Она как не крути, способна на это даже в моменты дикой, животной ярости, после ночных кошмаров, когда подозрения, как ядовитые змеи, обвивали мозг, не была способна. Она подозревала всех. В том числе и самых близких, точнее, если быть более точной, именно их она подозревала в причастности к смерти своего отца, в особенности. Вот взять того же Сашку. Выгодно? Да как дважды два. Прямо учебник по криминальному менеджменту. Устранил папу-основателя, и мгновенно стал главным. Гениальный ход для карьерного роста, что уж там. Никаких конкурсов, никаких голосований – чистая, почти биологическая преемственность. Он же был готовым продуктом, его и вынимали из печи отцовских амбиций. Смерть Сергея Владимировича просто убрала термостат. Теперь можно было жарить на полную мощность. Люди? Да они сами, как стадо, потянутся к новому пастуху. Суматоха, страх, неразбериха – идеальная среда для мирного захвата власти. Никто не будет рыпаться, потому что время думать, это роскошь, они тогда не могли себе позволить.Задавят ведь. А он – знакомый, родной, проверенный. Белый. Почти святой, учитывая, сколько раз вместе с отцом проблемы решал. Удобно. Очень удобно. А аргумент про производного – это вообще шедевр. Он ведь вечно был в позиции «при». При Орлове. При системе. При чужой воле. Даже когда командовал, в воздухе висел невысказанный вопрос: А как бы Сергей Владимирович решил?. Смерть автоматом перевела статус. Из «при» в «над». Из наследника, который обязан, в источник, который милует. Связи, партнеры, схемы – все это теперь не одолжение, а его собственная кровная система. Он не получил бизнес. Он стал им. И главное убрал риски. Жив-здоров Орлов – это вечно висящий дамоклов меч смещения. Вдруг передумает? Вдруг разглядит в своем золотом мальчике трещину? Вдруг, как дурак, решит, что честь и братство важнее, чем железная логика? Ну, это же смешно. Лучше не рисковать. Лучше подстраховаться. Как сделал бы любой прагматик. А кто подумает на сына? Да никто. Это же верх абсурда. Алиби? Так он и близко не стоял. Руки чистые. Мысли, в протоколе не зафиксированные, тоже. Все грязь чужими руками сделана, если тот не дурак. Логика железная. Надя бы сама на его месте заподозрила кого угодно, алчного Витю, сумасшедшего Космоса, но только не его. Идеальный план. Вот только вся эта блестящая конструкция разбивается об один простой факт. О того Сашку, которого Надя знала. Не Белого, не авторитета, а того парня, который кодекс чести, вбитый в него Орловым, принял не как инструкцию, а как позвоночник. Вырвать его, значит стать беспозвоночным. Белой вороной в мире, где твоя сила в прямоте. Он строил не просто шайку – он строил государство. А какое государство начинается с отцеубийства? С гнилого фундамента? Он, с его-то мозгом, это понимал. Его прагматизм был другого порядка – не сиюминутный, а исторический. Убийство Орлова накануне триумфа было бы не расчетом, а самой эпичной глупостью в его карьере. Пятно, которое не отмыть ни деньгами, ни властью. Вечный шепот за спиной. Ему ли, с его манией легитимности, на такое пойти? Хотя, если это не прагматизм, а необходимость? Не жадность, а акт отчаяния? Представить только: Орлов вдруг видит в своём идеальном солдате трещину. Или, ещё смешнее, решает, что пора сворачивать лавочку. Или просто своим существованием вечно напоминает, кто здесь главный архитектор. А Саша уже перерос роль проекта. Ему тесно. Тогда убийство – это не про деньги. Это про право дышать. Про то, чтобы наконец стать не продолжением, а оригиналом. И тогда его холодность, его эта ледяная уверенность, не невинность. Это шрам. Принятая цена за то, чтобы перестать быть тенью. Но есть и третий вариант. Самый идиотский. Тот, в который хочется верить, потому что он даже не предательство, а что-то более чудовищное. Что был сговор. Молчаливый. Отец, чувствуя конец или видя бурю на горизонте, которая сметёт всех, включая его дочерей, сам подсунул ему эту идею. Как последний приказ. Мол, возьми все в свои руки Сашка, стань тем, кого не тронут. Железным гарантом. Возьми на себя этот грех и ответственность за всех, кого я люблю. И Саша… согласился. Взял на себя не только власть, но и это проклятие. И теперь его отстраненность, это не вина, а крест. Самый тяжелый из возможных. При которых он знал о смерти Орлова, задолго до нее, и ничего с этим не сделал. И ответ, как всегда, где-то посередине. В том, что тот Сашка, возможно, действительно умер в тот день. Вместе с отцом. А то, что осталось – Белый. Авторитет. Который для сохранения целого мира, который они вместе строили, мог решиться на что угодно. Даже на самое немыслимое. Даже на убийство отца. Не потому что выгодно. А потому что необходимо. Или потому что так было велено. Выгодно ли Пчёлкину? Да вдвойне, втройне, в десятой степени. С точки зрения голого прагматизма – смерть Орлова была для него не просто удачей, а решением всех жизненных уравнений. Разом. Щёлк, и ты не просто наёмный гений с калькулятором, ты совладелец. Легальный, прописанный в бумагах. Из тени в свет. Из финансиста в наследника. Для парня с вечным комплексом второго номера, вечно жующего свою зависть к Сашкиной уверенности и Космосовой удали — это не просто выгода. Это воплощение всех его мокрых снов о признании. Чтобы не просто уважали, а боялись. Чтобы не просто слушали, а подчинялись. Чтобы его ум, на котором все держалось, наконец получил свой ценник в виде заводов, пароходов и счетов в надёжных банках. И свобода! Боже, какая сладкая свобода. Больше не надо изворачиваться, придумывая, как обвести вокруг пальца бдительное око Сергея Владимировича, который периодически тыкал его носом в его же некомпетентность. Орлов был последним тормозом для его самой лихой, самой жадной натуры. С исчезновением этого тормоза, полный простор. Можно наконец-то развернуться. Слить, купить, продать, кинуть. Мечта. А Надя. Вот это вообще гениальный ход отца. Он не просто дал ему деньги. Он дал ему легальное право на неё. Ну, почти. Вписал в семью. Сделал рычагом. Для Пчёлы – это был пропуск в личный рай. Бизнес и женщина в одном флаконе. Мощнейший коктейль. Хочешь – богатей, хочешь – люби. И вся эта красивая картинка разбивается вдребезги об одну простую вещь. Завещание было не подарком. Это был самый изощренный в мире капкан. Отец, сволочь, оказался гениален до кончиков пальцев. Он не освободил Витю. Он приковал его к мертвому якорю на вечную цепь. Получая наследство, Витя подписывался под вечным долгом. Не только перед банком, еще и перед памятью. Перед Надей. Он становился не хозяином, а попечителем. Вечным должником. Любая попытка потратить эти деньги на себя – сразу превращалась в осквернение могилы, и подобие преступления, которое конечно прописанно в документах. В предательство. Отец купил его лояльность самым дорогим способом – чувством вины, которое не отмыть ничем. И Витя, с его-то умом, это прекрасно понимал. Он же не идиот. Он первым делом увидел в этом завещании не возможности, а прямую угрозу. Он становился мишенью номер один. Выгода была настолько очевидной, что любой мент, взглянув на бумагу, тут же потащил бы его на допрос. Если бы он задумал убийство, то должен был либо уничтожить завещание, что для него невозможно, либо смириться с тем, что все, включая Надю, до конца дней будут смотреть на него с немым вопросом. А для Пчелы, этого вечного подхалима, жаждущего признания своих, было бы хуже пули. Деньги без этого круга, без этого странного братства, где его принимали, как-то терпели, были бы пустышкой. И вот тут вступаю Надя. В панике, перед самым побегом, совершила свой самый изящный ход. Тихо, в тайне, переписала на него львиную долю и своего наследства. Самые ликвидные активы. Самые вкусные куски. Не из любви, хотя если быть честной частично, это влияло на ее выбор, но по большей части из холодного, животного расчёта. Сделала его еще богаче на бумаге, но на деле – привязала на вторую, еще более крепкую цепь. Если первое завещание можно было списать на волю чудака-отца, то ее дар — это был уже прямой приговор. Она публично, без слов, назначила его своим доверенным лицом. Хранителем. И одновременно — главным подозреваемым на случай, если с ней что-то случится. Повесила на него гирю. Самую тяжелую. Ту, что не снять. Вот и получается, что вся его блестящая выгода – это мираж. Взрывчатка в красивой упаковке. Он мог получить всё, о чём мечтал, но только ценой вечной несвободы, вечного долга и вечного подозрения. И Витя, должен был это просчитать. Должен был понять, что игра не стоит свеч. Что лучше быть вечным вторым в живой системе, чем первым – на ее могиле. Так что да, выгода была оглушительной. Но именно поэтому она и была самой главной ловушкой. Отец сыграл на его алчности, как на рояле. А Надя, просто добавила пару аккордов, чтобы мелодия звучала до самого конца. До той самой минуты, когда он поймет, что все эти миллионы – просто цепь, звено за звеном. И держит она крепко. До гроба. Мотив Космоса казался наименее очевидным. Но Космос, с его вспыльчивостью и жаждой признания, был непредсказуем. Отец вытащил его из самой глубокой ямы, но что, если в этом «спасении» Космос видел унижение? Что, если опека Орлова стала для его гордости непереносимым гнётом? Космос был способен на отчаянные, иррациональные поступки. Однако убийство — не импульсивная драка. Это холодный расчёт. А Космос в периоды ясности был предан семье Орловых истово, почти религиозно. Его предательство потребовало бы такой глубины раздвоенности личности, которая граничила бы с безумием. Но разве безумие было ему чуждо после всего, что они пережили? Валеру. Фила. Вот уж на ком подозрения висели, как нелепый бант на бронежилете. Казалось, абсурд даже думать в эту сторону. Самый правильный. Совесть, отлитая в бетоне и обернутая в свитер. И тот самый привкус вечной правоты, который иногда аж зубы сводило. Но я же идиотка. Значит, надо копнуть и тут. Вдруг и в этой монолитной конструкции была трещина? Ведь если убрать всю эту мишуру про алчность и амбиции, что останется? Холодный, почти инженерный расчет. А Валера как раз был инженером человеческих душ. Он мог рассуждать категориями высшего блага. И если бы в его откалиброванной голове щелкнул тот самый страшный вывод, что Сергей Владимирович — это системная ошибка, угроза всему живому в их замкнутом мирке… Что тогда? Угроза Наде, Наташе, всей этой хрупкой братве, которую он считал своей единственной настоящей семьёй. Он был дальше всех от отца по духу, но ближе всех, по пониманию последствий. Он уважал Орлова, да. Но что, если это уважение в какой-то момент перевесил ужас? Ужас за нас. За то, во что мы превращаемся, вращаясь в этой орбите. И вот тут мы упираемся в главное противоречие, которое даже моя изощренная паранойя сломала бы зубы. Валера, пойдя на такое, должен был понимать: он не просто убьёт Орлова. Он убьёт часть Нади, Наташи, и своих друзей навсегда. Он обрушит на Надю и Наташу мир, зная, что они не смогут собрать его заново. Он сделает их сиротами в самом полном смысле, причем руками того, кому она верила как последней инстанции. Это был бы не акт спасения. Это был бы приговор. А он не мог этого сделать. Не потому что трус. А потому что в его моральном кодексе не было такого извращенного уравнения, где убийство равнялось спасению. Это была бы слишком высокая цена даже для его абстрактного всеобщего блага. Цена – стать в их глазах чудовищем. А жить с этим взглядом он бы не смог. Его праведность была его же тюрьмой. Мотив Алены был самым сложным и, возможно, самым сильным: желание защитить свою настоящую семью от тотального разрушения, которое нёс с собой мир Орлова. Будучи офицером КГБ, она видела изнанку их дел как никто другой. Что, если она решила, что смерть Сергея Владимировича, меньшее зло, чем гибель всех них? Это был бы леденящий душу, государственный по масштабу расчёт. Но Алена, при всём своём холодном уме, любила отчима. Любила истребой. Её внутренний конфликт между долгом и любовью был её крестом. Переступить через это – значит уничтожить себя. Могла ли она? Да. Казалось Алена способна на все. Но сделала ли? Неизвестно. Отец с детства внушал: самые опасные – те, кто рядом. Кто знает тебя до каждой мысли. Их не подозревают никогда, но в конечном итоге именно они приведут тебя к краху, или что хуже к могиле. Она выучила этот урок назубок. И теперь, сидя на капоте машины, она вновь и вновь перечитывала строки в потрепанном блокноте с графиками и цифрами, написанные его твердым почерком: Не ищи виноватых. Ищи ниточку. Она ведёт к мотку. Перережь – всё распустится. Папа. Он знал. Чувствовал приближение конца. Но почему написал здесь? Почему не в синей папке, которую она берегла как зеницу ока? Этот блокнот был рабочим, скучным, полным сухих цифр откатов, схем поставок, расчетов рентабельности. Намёк? Безусловно. Он всегда говорил намеками. Цифры. Логистика. Деньги. Ниточка вела туда, где пересекались интересы, где кровь превращалась в цифры на счету. Его смерть была не эмоцией, не бытовухой. Она была частью бизнес-процесса. Холодной транзакцией. Она закрыла блокнот. Сигарета догорела. Ветер с Москвы-реки принёс запах города – бетона, машин, бесконечной жизни. Надя Орлова понимала теперь, что её поиск — это не детективная погоня за злодеем. Это судебное расследование над всем их прошлым, над каждой клятвой, каждым совместно заработанным рублём, каждой слезой и каждой пулей. Чтобы найти ниточку, нужно было распустить весь моток – доверие, любовь, братство. А значит, предать всё, что составляло смысл её жизни. Именно этого и хотел от неё отец своим последним уроком: чтобы она научилась видеть не лица, а схемы. Не сердца, – балансы. Не друзей – активы и пассивы. И самое ужасное заключалось в том, что, делая это, она неизбежно становилась тем, кем он хотел ее видеть: идеальным преемником. Холодным стратегом, способным принести в жертву всё, включая собственную душу, ради решения уравнения под названием правда. И самым страшным подозрением из всех: что, найдя убийцу, она обнаружит в зеркале его отражение. А сможет ли она? Сможет ли сделать то, что должно будет сделать, если виновником окажется кто-то из них? Если палачом ее отца будет Сашка, чья улыбка была спасением в детстве? Или Витя, чье молчаливое понимание было единственным покоем? Или любой другой, чьё лицо вписано в каждую счастливую картинку её прошлого? Она спрыгнула с капота. Блокнот, в карман. Ещё одна ниточка для будущего клубка, который, вероятно, задушит её с комфортом. Часы показывали без двадцати три. Достаточно времени, чтобы приехать, разыграть спектакль раскаяния перед Беловым и, если повезет, не нарваться на главную помеху в лице бывшего лучшего друга, и по совместительству…в общем просто бывшего лучшего друга, ныне – финансового гения местного разлива. Она швырнула сигарету, залезла в салон. До Солянки – меньше получаса. Тридцать минут последнего спокойствия перед тем, как встать на колени. Или сделать вид. Разницы уже не было. Главным на досуге, если это гнилое безделье можно было назвать досугом, Орлова поставила одно: инвентаризацию. Не вещей. Активов. Связи, информация, ресурсы. Баланс, который предстояло свести в новой реальности. Информация, отчасти, у нее присутствовала. Алёна, девушка не пальцем деланая, советовалась с ней через все эти тысячи километров. Где стоило рискнуть, а где даже с минимальной победой они выйдут с огромным прицелом на лбу. Надя знала о прогрессе, который капал все эти годы, как известковый налёт в трубах. О рэкете Курсинвеста, о победных, на первый взгляд, сделках Пчёлкина, о новых, более интересных связях Космоса. Система ведения бизнеса в руках Белого была ей понятна. Логична, как чек на сдачу: вертикаль власти, чёткое распределение ролей, минимум эмоций, максимум контроля. Отлаженный механизм, в который её теперь нужно было аккуратно, как чужеродную деталь, интегрировать. Но это была видимая часть айсберга. Надводная. А ей нужна была вся подводная глыба, вся его бухгалтерия. Не та, что для налоговой, а та, что для себя. Настоящая. Списки «крыш», которые они когда-то приняли под свое крыло. Люди, которые числились в партнёрах, кто из них до сих пор партнёр, а кто уже давно мёртвый груз или тихая мина замедленного действия. И самое главное,потоки денег. Те самые, которые Пчёлкин, без сомнения, подкорректировал, подведя к какому-никакому, но своему идеалу. Интересно было сравнить его идеал с черновиками Сергея Владимировича. Увидеть, где он срезал углы, а где наварил себе сверху. Это была не просто бухгалтерия. Это была карта власти. И без неё она оставалась слепым котёнком в подвале чужого дома. Наследство. Вот что было ключевым вопросом, вокруг которого всё крутилось. Безусловно, Надя надеялась, что Пчёлкин не просрал всё до копейки. Надежда, идиотское чувство, но иногда единственное, что остаётся. Потому что иначе большая часть отцовских активов, которые при грамотном управлении могли бы прокормить их с Наташей до пенсии, а то и дольше, была обнулена. Сочтена бесполезным хламом, пока она, дура, металась по Европе, пытаясь выжить на трёх работах и выцарапать из мира хоть крупицу безопасности для сестры. Бизнес, что сейчас принадлежал Сашке, отчасти был и её. Не по документам, конечно. По праву. По чертежам, наброскам и схемам, которые все эти три года она, как дура-крот, подкидывала Алёне в надежде, что та предложит их Пчёлкину. Что тот, с его жадным, цепким умом, увидит потенциал и использует. Она продолжала работать на них, даже сбежав. Продолжала строить логистику, просчитывать риски, искать слабые места в схемах конкурентов. Это был её странный, извращённый способ оставаться своей. Невидимым стратегом. Призраком у руля. Люди, что примкнули к стороне Белого после смерти отца, теоретически должны были сохранить лояльность и к ней. К Орловой-младшей. К дочери того, кто многих из них когда-то поднял, дал работу, крышу над головой и понятия, которые были дороже денег. Связи, переданные по наследству вместе с фамилией, были знакомы ей по именам, по голосам, по семейным историям. Это был её неотчуждаемый капитал. Неосязаемый, но от того не менее реальный. Сейчас же она была намерена начать реконструкцию. Не картины, целой вселенной, которую нарисовал Белый на развалинах империи её отца. Нужно было восстановить каждую звёздочку, каждую тёмную материю, каждую чёрную дыру. Оставалось только прийти к нему и показать чистоту намерений. Прекрасная формулировка. Звучала почти честно. На деле же это означало: позволить ему почувствовать себя благородным покровителем, великодушно возвращающим блудной овце место у кормушки. А потом, когда он, на радостях, выдаст ей доступ к информации, использовать её. Неважно, для «общих» целей или для своих. Для таких, как она, это одно и то же. Её цели были вплетены в цели братства, месть за отца, безопасность Наташи, восстановление справедливости, которая в их мире измерялась балансом сил и толщиной пачки купюр. У неё уже был огромный список. Не бухгалтерская книга, а скорее, бестиарий связей отца, не перешедших под крыло Белова. Там были юристы с гибкой, как резина, совестью. Головорезы, умевшие работать тихо и без лишних вопросов. Чиновники всех мастей, чья алчность давно победила осторожность. Отец, в силу своего статуса и ума, собирал вокруг себя не просто людей, а инструменты. Каждый со своей спецификой, каждый дорого стоящий, но каждый, полезный в определённый момент. Белов взял себе силовиков и основную экономику. А этот «зоопарк» остался в тени. На руках у Нади были не только списки. Были чертежи, старые схемы отмыва, логистики, передела собственности. Были точки на карте, склады, безопасные дома, контакты в портах. Знания о том, как всё это запустить, были в её голове. Осталось только привести механизм в действие. Для этого нужна была должность. Не просто место. Легитимная позиция внутри структуры. Высокая. С доступом ко всем процессам, отчётности, встречам. Она подозревала, что Сашка предложит что-то вроде «помощника» или «советника». Мило. Безопасно для его авторитета. Но ей нужно было больше. Нужно было управление. Отдел. Проект. Что-то, где она сможет не только смотреть, но и влиять. Где сможет легально копаться в тех самых потоках денег и списках контактов. Убьёт двух зайцев. Трёх, если считать отдельно. Устроившись к Белову на серьёзную позицию, она: Получит легальный доступ ко всей информации и ресурсам. Сможет, под видом работы, проверить каждую ниточку, ведущую к гибели отца. Кто слишком обрадовался его смерти? Кто слишком хорошо вписался в новую структуру? Пчёлкин… нет, о нём лучше думать отдельно. Его мотивы были всегда сложны, как китайская головоломка. Наконец-то начнёт заниматься тем, что умела лучше всего. Тем, что по праву ей принадлежало. Стратегией. Контролем. Сведением баланса в мире, где счёт шёл не только в рублях, но и в жизнях. Телефон пробил тишину, как сигнал тревоги. Ну, здравствуй, новость. От Васьки. Прямо в ухо, в этот временный мирок из пыли и чужих обоев. Алёна. Надя посмотрела на экран с ощущением, будто ей только что подписали приговор. Без чтения. Красиво, чёрным по белому. Приняла вызов. — Васька. — Всё просрали, — голос Алёны был плоским, безнадёжным. Не злым. Уставшим. — Пчёлкин знает. Что ты здесь. Что жива. Голос у Алёны был ровный. Не злой. Усталый. Такое ощущение, будто она не новость сообщает, а констатирует факт: «У тебя рак. В последней стадии. Извини». Вот и всё. Три слова. Пчёлкин. В. Курсе. Всё её гениальное планирование, весь этот пасьянс из связей и схем, который она раскладывала сутками, разом смахнули со стола одним движением. Идиотка. Полная. Думала, она тут стратег, а на деле — клоун в криминальном цирке, у которого все фокусы упёрли ещё до начала представления. — Космос, — продолжила Алёна, не дожидаясь вопросов. — Решил, видимо, что намёк, это когда ты бьёшь кувалдой по лбу. После вашей поездки он поехал подготовить почву. Видимо, напрямую сказал. Витя всё понял. Только что был у Саши. Истерика. Он не просто в ярости. Он в бешенстве. И вишенка на торте. Конечно, Космос. Главный подрывник всего, что можно подорвать. Намекнул, значит. У Холмогорова понятия о тонкости, как у слона в посудной лавке о балете. Он не намекает. Он бьёт прямо в лоб и надеется, что у жертвы хватит сообразительности понять намёк. Ну, Пчёлкин сообразил. Поздравляю. Всех с очередным провалом. Аплодисменты. Особенно ей, самой Орловой, режиссёру-постановщицу этого бардака. Мысль завертелась, зацокала, как счетная машинка, только печатала она не цифры, а сплошные идиотские диагнозы. Это же чистой воды обида. Это даже не про то, что Саша и Космос знали, а он — нет. Это про то, что она ему не сказала. А в его мире, в этой детской песочнице с пистолетами вместо совков, они с ней были в одной команде. “Надя и Витя”. Идиллическая картинка, которую он в своей сентиментальной башке сохранил. А она взяла и плюнула на неё, вернувшись инкогнито. Для него это личное предательство. Не деловое. Личное. И с этим бороться бесполезно. Можно вычислить схему отмыва, просчитать логистику, но как просчитать и обезвредить чужую обиду? Особенно когда она абсолютно, чертовски справедлива? Никак. Значит, плюс один провал. В графу межличностное взаимодействие, оно же – полная жопа. Диагноз второй, его ярость. Витя злой. Не просто сердитый. Он вскипает, как плохой самогон, быстро, с бурлением и ядовитыми парами. И он знает, куда бить. В самые слабые, самые незалатанные места. Он помнит все: как она морщилась от его первых, неуклюжих сигарет, как смеялась над его жадностью к деньгам, как однажды, в шестнадцать, разревелась у него на плече от какой-то ерунды. Он, живой архив её слабостей. И теперь этот архив пришёл в ярость и готов вывалить всё содержимое ей на голову. Прекрасная перспектива. Выстоять под этим шквалом? Нет, спасибо. Она не настолько мазохистка. Она и так каждый день выстаивает под внутренним обстрелом, хватит с неё. Учитывалось даже ее полное отсутствие ресурсов. Встреча с ним сейчас это ж не деловая беседа. Это экзамен на прочность, к которому она, ну совсем не готова, даже шпаргалок не имела. Все силы, все до последней капли нервов, ушли на то, чтобы выжить. На ночные кошмары. На то, чтобы строить из себя скалу для Наташи. На составление списков кто друг, а кто уже труп. На саму дорогу сюда. У неё не осталось емкости для него. Для его боли, его гнева, его вопросов. Она опустошена. Как выжатый лимон, брошенный у обочины. И если сейчас он начнёт своё, а он начнёт, она это знает, она не выдаст холодный расчёт. Она выдаст истерику. Или, что хуже, слёзы. Потому что устала. Потому что он, Витя. И это будет конец. Красивый, дурацкий конец всей её легенде о железной бабе. Финал. Занавес. Зрители могут расходиться, шоу провалилось. И самое весёлое минное поле под названием наследство. О, это будет цирк. Наивный Пчёлкин, с его бухгалтерской душой, уверен, что всё можно посчитать. Вот он прижмёт её к стенке, метафорически, пока что, и начнёт: Почему, Надь? Почему старик переписал часть на меня, а после и ты большую часть доли? Ты что, последние месяцы ему уши прожужжала? А мы тут кровь из носу, бизнес его поднимали! И что она ему ответит? Правду? Да он просто плюнет ей в лицо от такой сентиментальной чуши. Он мыслит категориями процентов и долей. А её доля, это сплошное невыносимое бремя, которое нельзя измерить в деньгах. Разговор глухих. Нет, не глухих, сумасшедших. Одного, который всё сводит к цифрам. И другой, которая за цифрами видит только могилу. И заключительный, финальный диагноз, который она себе выписала сама: любовь. Да-да, тот самый погасший глюк. Чувство, которое не имеет права голоса в этой игре, но своим молчанием валит всё наперекосяк. Она его любит. Не как героя, не как спасителя. Как катастрофу. Как часть себя, которую давно пора ампутировать, но рука не поднимается. И эта любовь, её ахиллесова пята, залитая бензином. Достаточно одной его фразы, сказанной с нужной, ядовитой интонацией, и всё взлетит на воздух. Она не выдержит. Не выдержит именно потому, что это он. Любой другой, Саша, Космос, даже чужой враг, она бы выдержала. А с ним нет. Он как экзаменатор, к которому она не готова, потому что знает все ответы, и все они, неправильные. — Надь, ты меня слышишь? — Алёна вывела её из оцепенения. — Тебе сейчас нельзя с ним видеться. Никак. Нигде. — Понимаю, — выдавила Надя. И ведь действительно понимала. Яснее ясного. Встреча сейчас – это самоубийство. Медленное, мучительное, с разбором полётов и показом всех её скелетов в шкафу. Такое даже врагу не пожелаешь — Это катастрофа. — Это не катастрофа. Это отсрочка приговора. Ты придешь к Саше, получишь позицию, легитимизируешься. И только потом, с холодной головой и бумагой от Белова в руках, ты поговоршь с Пчёлкиным. Поняла? — Наташа как? — тут же спросила Орлова, в надежде услышать, что с ней все в порядке. — Со мной. В безопасности. Но… Надь, — голос Алёны смягчился, стал сестринским, каким бывал в детстве, после особо жёстких драк. — Держись. Не давай слабину. С Пчёлкиным надо говорить трезвой. А трезвой ты не бываешь, когда дело до него доходит. Она положила трубку. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, уперлась лбом в руль. Всё внутри кричало и рвалось наружу. Нелепое, идиотское желание – схватить телефон, набрать его номер, выпалить: “Вить, это я, это Надь, прости, я…” И услышать в ответ либо ледяную тишину, либо поток горьких, справедливых упрёков, от которых сгорят последние мосты. Нет. Она не станет этого делать. Поехать к Белову? Прямо сейчас, когда у него в кабинете, наверняка, уже кипит трёхголовая гидра под названием Разбор Полётов? Идиотизм чистой воды. Она представила картину: она входит, а там Саша за столом, с лицом каменного идога, Космос, который будет ёрзать, виновато пряча глаза, и Витя. Витя, который на её появление отреагирует не как на появление человека, а как на объявление воздушной тревоги. И всё. Ее главный козырь, элемент неожиданности и холодного расчёта, сгорает в эту же секунду. Она окажется в центре их разборок, превратится из стратега в разменную монету, в предмет спора. А вот пусть Надя скажет! А ты почему, Надь, молчала?. Нет, увольте. Она не придёт на готовую драму раздавать автографы. Значит, логика проста, как мычание. Если гора не идёт к Магомеду, а Магомет, в лице Белого, занят разгоном скандала в своём кабинете, то надо… А надо сделать так, чтобы гора поняла: Магомет, не единственный игрок на поле. И что есть ещё одна сила, которая уже в игре и диктовать условия будет сама. План. Не тот, красивый, из блокнота. А сиюминутный, из подручных средств и её собственной, не отменённой ещё, репутации стервы с холодной башкой. Для начала бы нейтрализовать идиотизм Космоса. Он сейчас, наверное, где-то рвёт на себе волосы и клянёт себя последними словами. Или, что хуже, пытается запить чувство вины чем-то крепким. Надо ловить его именно в этой фазе, когда он максимально податлив и готов на всё, чтобы загладить вину. Не браниться. Не кричать. Это бесполезно. Нужно использовать его состояние. Она набрала его номер. Он ответил почти сразу, сдавленно: Надь… — Молчи и слушай, — её голос был лишён эмоций, как протокол вскрытия. — Ты всё просрал. Ясно? Не пытайся оправдываться. Я не для этого звоню. Ты хочешь исправить? Возможно, она была слишком жестока в том, что говорила, но с другой стороны, а как, собственно, по-другому? Так хотя бы понятно, что она очень сильно зла. — Да, — хрипло, одним словом. — Отлично. Тогда вот твоя задача. Ты идешь туда, где сейчас Саша и Пчёлкин. Или ждёшь у кабинета. Не важно. Передаёшь Пчёлкину от меня. Слово в слово. Запоминаешь? Она дала паузу, услышала его тяжёлое дыхание. — Да. — Витя. Надя знает, что ты в курсе. Встреча будет. Но не тогда, когда ты этого хочешь, и не на твоих условиях. Она придёт к тебе сама, когда будет готова. До этого, любые твои попытки выйти на неё, на Наташу или на Алёну будут расценены как враждебные действия против неё и, как следствие, против интересов Саши. У неё есть что сказать, и она скажет. Если ты все еще ее друг, и она тебе важна, дай ей время собраться. Если нет, действуй на свой страх и риск. Выбор за тобой. Суть в чем? Вывести Пчёлкина из истерики в холодное поле переговоров. Дать ему понять, что она не бежит и не прячется. Она контролирует задержку. И главное, привязать себя к интересам Белова. Пусть Витя ломает голову: это она так блефует, или Саша и правда уже что-то решил? Это заставит его осторожничать. И отшибит охоту немедленно нестись к ней или, что ещё параноидальнее, пытаться вычислить через Наташу. Что насчет Белова? Встретиться с ним сейчас не выйдет. Значит, выход один, не бежать к нему, а пригласить его к себе. Ну, не буквально в квартиру. На нейтральную, строго очерченную территорию. Где не пахнет его властью. Где можно будет говорить как две стороны, ведущие переговоры. Пусть одна сторона, криминальный авторитет, а другая, его проблемная протеже с чемоданом компромата и нервным тиком. Но стороны. Мысль оформилась с циничной чёткостью. Правило первое жизни, никогда не приходи на чужое поле, если можно заставить прийти на свое. Пусть даже своё – это столик в тихом, дорогом, абсолютно публичном месте. Публичность, её союзник. Никаких криков, никаких да как ты смеешь, никаких демонстраций силы перед своими же людьми. Только разговор. Лицом к лицу. — Кос. И ещё... — она на секунду замолчала включая поворотник. — Свяжись с Сашей. Скажи, что со мной можно связаться только через тебя в течение следующего часа. И передай ему от меня ровно следующее: Надя просит организовать встречу. Сегодня. Вне офиса. В спокойном, нейтральном месте, кафе, ресторан, лобби отеля, неважно. Только он и я. И что я готова объяснить всё и предложить план действий. Но только при условии, что Пчёлкин об этой встрече не узнает до её окончания. Это не просьба. Это условие. —Понял. – твердо сказал космос, у него на заднем фоне послышались шаги. — Все, давай, потом звякну. Надя кивнула. Суть проста: она вырывает Белого из его привычной роли верховного судьи в своей крепости. Она ставит его в положение человека, которому приходится выйти куда-то, согласиться на условия. Это психологически переворачивает ситуацию с ног на голову. Он не вызывает её на ковёр, он принимает её приглашение на переговоры. Пусть даже приглашение передано через виноватого гонца. Важен факт. И условие про Пчёлкина, не каприз. Это что-то вроде теста. Если Саша примет это условие и приедет один, значит, он сохраняет над Пчёлкиным контроль и признаёт, что ситуация требует тонкой настройки, а не показательной порки. Если начнёт бубнить да он же брат, он имеет право – всё, значит, Витя уже успел влить ему в уши свой лепет и позиция Белова необъективна. Тогда её план в виде, давление через компромат вступает в силу немедленно. Если он согласится, а он согласится, любопытство и чувство ответственности перед памятью отца возьмут своё, у неё есть два-три часа. Она уже не будет сидеть и трястись. Она сделает то, что умеет лучше всего: подготовит презентацию. Не на слайдах конечно, но не менее убедительную. Я виновата. Начать с этого. Чистосердечное, на вид, признание. Да, скрыла возвращение. Да, создала проблему. Не из вредности, а потому что боялась именно этой истерики Пчёлкина, которая сейчас и происходит. Она предвидела и оказалась права. Это не оправдание, это констатация её понимания психологии игроков. Он должен увидеть: она не просто нервная баба, она просчитывает. Потом конечно предложение: из разряда, “Вот что у меня есть” Кратко, тезисно: полный бестиарий связей отца, не вошедших в его структуру. Схемы логистики и отмыва, которые могут дать плюс тридцать процентов к эффективности при меньших рисках. И самое главное, её личный, неэмоциональный анализ текущих финансовых потоков Пчёлкина, где видны срезанные углы и «энавары сверху. Не для того чтобы ябедничать. Для того чтобы показать: я вижу систему. И вижу, где в ней слабые места. Мол, я не враг твоей системы, я, её потенциальный аудитор и апгрейд. А после уже запрашивать. Не должность. Пока не должность. Ей нужен мандат. Временный, экспериментальный. Доступ к непрофильной отчётности за последние три года. Возможность проверить несколько мёртвых активов из списка отца. И официальный, от него исходящий, запрет для Пчёлкина на любые контакты с ней и её сёстрами до окончания этой аудиторской проверки. Он, Белов, накладывает вето. Чтобы Витя успокоился, поняв, что это не её каприз, а требование бизнес-процесса. Нужно иметь козырь. Говорить напрямую. Но дать понять: информация у неё в любом случае останется. И её нервы, тоже. И если её загнать в угол, единственным выходом для неё станет… использовать эту информацию не на благо структуры, а для создания собственных, альтернативных схем. Тихих, незаметных, на тех самых, невошедших в структуру связях. Ей это ясное дело не нужно. Она хочет работать в системе, а не против неё. Но для этого система должна её принять на её условиях. Всё это, эффективная афера. Потому что под видом решения проблемы с Пчелкиным и предложения услуг, она решит главное: получит легитимный доступ ко всему, что ей нужно, по распоряжению самого Белова. И обставит это так, будто делает ему одолжение, беря на себя грязную работу по аудиту и успокоению его взбешенного финансиста. Ну что ж, сидеть и ждать ответа от Белова без дела, занятие для идиотов. А она, как ни крути, уже перешла в категорию идиот с гениальными замашками. Значит, нужно двигаться, начать наконец думать головой. Романтичные дурачки думают, что приключения начинаются с чемодана мечты. Начинаются они с пачки купюр, желательно не новой, не пахнущей типографией. У неё, конечно, были запасы. Не в матрасе, боже упаси. У отца когда-то была система чёрных касс, не для себя, для сиюминутных, неучтенных операций. Небольшие суммы в разных точках города. Одна из таких точек, депозитная ячейка в убогом банке на окраине, ключ от которой она носила все время с собой. Идиотская маскировка, но она сработала. Там лежало ровно столько, чтобы прожить несколько месяцев в дорогой норе, не оставляя цифрового следа. Доллары и евро. Она поехала за ними. Риск? Минимальный. Место законсервировано, как гробница фараона. Отец любил такие шутки, прятать самое ценное в самых дерьмовых местах. Она сняла всё. Не считая. Просто сунула в простую спортивную сумку, поверх свитера. Вот и весь её стартовый капитал. Наследство, которое не нужно делить с Пчёлкиным. Горько? Да плевать. Практично. А,Наташа? Вот тут внутренний циничный монолог дал сбой на секунду. Потому что одно дело, просчитывать риски для себя. Другое, решать судьбу сестры, которая до сих пор верит, что они просто вернулись домой. Казалось бы очевидно взять с собой, держать рядом, контролировать каждое движение. Не выпускать из поля зрения. И тут же мысль номер два, которая била первую по голове как молотком: Надя сама сейчас ходячая мишень и мина замедленного действия. Отель под чужим именем, это не безопасный дом. Это временная нора, где она собиралась залечь, чтобы оценить обстановку и, возможно, отстреливаться. Тащить туда Наташу? Превращать ее из относительно защищаемого лица в заложника ситуации? Наташа у Алёны. В доме, который знают все, куда не сунется с обыском даже взбешенный Пчёлкин, потому что это вызовет войну не только с Беловым, но и с Васькой. Это легальная, понятная всем точка. Наташа там, погостит у сестры. Это объяснимо. Её там накормят, ей не будет страшно в привычной обстановке. Алёна, её щит, причем щит легитимный, с корочкой и связями. Значит, оставить. Оставить с Алёной, с полным запретом на выход из дома и на контакты с кем бы то ни было из братвы без её, Надиного, личного разрешения. Да, это гиперконтроль. Да, Наташа взвоет от обиды и непоняток. Но это безопасно. Лучшая защита для Наташи сейчас, её полная отстраненность от реальной игры. Пусть живёт в иллюзии, что у старшей сестры просто, важная и секретная работа. Это куда милосерднее, чем показывать ей стечкин в номере отеля и объяснять, что дядя Витя, и не только он возможно, хочет их убить. Потому она направилась к Алене, уже заранее зная, куда поедет после. В отель. И самое главное, чтобы об этом отеле не знали люди, у которых не язык, а помело. Вывод простой, как мычание: в курсе её нового адреса будут ровно два человека. Алёна и Наташа. Та самая иллюзия контроля в мире, где контроль — такая же химера, как честность в налоговой. Подъезжая к знакомому двору, Надя вылезла из машины, вцепившись в ручку сумки так, будто это был спасательный круг в открытом море. Рядом — ни единого знакомого лица. Впервые за долгое время это не вызывало паранойи, а лишь подтверждало её теорию: ты становишься призраком ровно в тот момент, когда перестаешь быть нужной живым. Она помчалась по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Не из-за страха. Из-за желания поскорее закончить этот дурацкий ритуал прощания с иллюзией безопасности. Стук в дверь был резким — Кто это? — послышался тихий, встревоженный голос из-за двери. Наташин. В нём была та самая детская неуверенность, которая заставляла Надино сердце сжиматься в комок. Прекрасно. Первый этап плана, вогнать чувство вины в красную зону еще до начала разговора. — Это я, родная, открывай, — бросила Надя, уже отводя взгляд от глазка, будто он мог её выдать. Дверь распахнулась, и на неё налетела Орлова-младшая, вцепившись так, словно боялась, что сестру снова унесёт ветром перемен. Надя, по инерции, обняла её, ощущая под пальцами косточки, слишком хрупкие, слишком уязвимые. Вот и вся её роль: живой щит из плоти и невроза. — Ты чего? — спросила Надя, отодвигая Наташу, чтобы рассмотреть её лицо. Шла на поправку. Синяков, что были прежде, не осталось, только тени под глазами. Следы не от побоев, а от её, Надиной, заботы. Отличные результаты. — Наташа! — раздался голос из глубины квартиры. Алёна. По звуку шагов, быстрых, чётких, Надя сразу определила её состояние: раздражение, перемешанное с тревогой. Второй этап плана, получить взбучку от сестры-стратега. Заслужила? Пока не ясно. Васнецова выскочила в коридор, застыв в дверном проеме. Идеальный вид: деловой костюм, собранные волосы, взгляд, который мог бы просверлить бетон. — Это я, Вась, — пробормотала Надя, протискиваясь внутрь и захлопывая дверь. Ритуал приветствия завершён. Пора переходить к сути. — Надь, это правда, что Витя знает о нашем приезде? — спросила Наташа, и в её голосе прозвучала... надежда? Да, это явно была, надежда. Она смотрела на Надю с хитрой улыбкой, будто поймала её на чём-то хорошем. Пока старшая сестра просчитывает варианты побега и аудита, младшая строит воздушные замки из старой дружбы и любви. Идиллическая картинка. — Правда, — кивнула Старшая, пытаясь выдавить из себя что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Мышцы лица скрипели, как несмазанные шестерни. Фальшивка. Но для Наташи сойдёт. Она ведь хочет верить. — Надь, ты чего приехала? — Алёна не отрывала от неё изучающего взгляда. — Думала, ты сразу к Белову рванешь, ситуацию ломать. — Передумала, — отрезала Надя, направляясь в комнату, которая временно была её. — Ситуация и так сломана. Мне её не ломать, мне из-под обломков вытаскивать то, что ещё не раздавило. Она принялась сгребать вещи обратно в сумку. Не всё. Только необходимое. Документы, одежду, оружие. Действовала методично, как робот на конвейере. Наташа молча наблюдала, её глаза постепенно округлялись. Когда Надя, не скрывая, достала из-под пояса стечкин и бросила его в сумку поверх папок, в тишине комнаты прозвучал едва слышный вздох. Не страх. Разочарование. Вот он, момент истины: когда розовые очки сталкиваются со стальным затвором пистолета. Очки всегда проигрывают, как показывает практика. — Орлова! — Алёна шагнула вперед, перекрывая ей путь. Её голос потерял всю свою профессиональную вышколенность, в нём зазвучали нотки той самой Васьки, которая могла вломить за оплошность. — Перестань мельтешить! Объясни, что ты надумала. Ты выглядишь так, будто готовишься не к переговорам, а к эвакуации из зоны боевых действий. — Потому что так оно и есть, — холодно ответила Надя, отводя её руку. — Переговоры будут. Но не здесь и не сейчас. А пока я буду жить в отеле. Так будет лучше. Безопаснее. Она продолжила собирать вещи, доставая из-под кровати папки со схемами отца. Чёрно-белые чертежи, испещренные его почерком и её пометками. Вот он, настоящий семейный архив. Не альбом с фотографиями, а схемы отмыва и логистики. Наследство, достойное продолжателя фамилии. — Какой отель? — спросила Алёна, уже не споря, а перейдя в режим сбора данных. Её взгляд упал на паспорта в руках Нади. Их было три. Надя заметила этот взгляд. — Тот, о котором знаешь только ты. И то, только страну и город. Не спрашивай название. Чем меньше деталей, тем крепче сон. — Она подняла один из фальшивых паспортов. Качественная работа. Отец заказывал их у лучших специалистов на случай особых обстоятельств. Какая ирония: особые обстоятельства наступили именно тогда, когда его не стало, чтобы ими руководить. — Я буду под другим именем. Елена Соколова. Ничего примечательного. — А Наташа? — тихо спросила Алёна, кивнув в сторону младшей сестры, которая стояла, прижавшись к косяку двери, словно пытаясь стать незаметной. Вопрос повис в воздухе. Самый главный. Надя закрыла сумку на молнию. Звук показался ей невероятно громким. — Наташа остаётся с тобой, — сказала она, не глядя на сестру. — Здесь, у тебя, ей безопаснее. Это легальная точка. Все знают, что она твоя родня. Сюда просто так не сунутся. А вот тащить её по отелям, менять имена, прятаться от каждого шороха... — Надя наконец подняла глаза на Наташу. — Это не защита. Это пытка. И я не имею права ее устраивать. В её голосе не было просьбы. Это был приговор. Озвученный с той самой холодной, саморазрушительной ясностью, которая не оставляла места возражениям. Логика железная. Как гробовая крышка. Наташа в безопасности у Алёны, и это факт. Наташа с ней, мишень. Выбор очевиден. Даже если он разрывает что-то внутри на части, которые уже не сшить. Тишина в комнате стала плотной, тягучей. И вдруг её разорвал сдавленный, почти детский голос: — Я... я поеду с тобой. Надя медленно подняла голову. Наташа стояла, бледная, пальцы вцепились в край футболки которую ей видимо дала Алена, прежде надя такую не видела. — Что? — одно слово, холодное, как сталь. — Я поеду с тобой, — повторила Наташа, и её голос затрясся. Глаза, широко распахнутые, были полны не упрямства, а уверенности, и смеси страха. Она смотрела не на Надю, а на сумку. На ту самую сумку, куда только что бросили пистолет. — Ты не вернешься. Я чувствую. Если я останусь, ты не вернёшься. Как тогда. Вот тебе и розовые очки. Разбились вдребезги, и осколки торчат теперь прямо из глазниц, открывая взгляду голую, нелицеприятную правду: младшая сестра, не дура. Она чует смерть. Ту самую, что уже унесла отца. И теперь она чует ее спиной Нади. Достигла идеала, пугала даже тех, кого пыталась спасти. — Не неси чушь, — резко вступила Алёна, но её голос тоже потерял профессиональную гладкость. Она шагнула к Наде, блокируя ей путь к двери. — Ты вообще отдаёшь себе отчёт? Отель, это ладно. А дальше что? Твой гениальный план это что, бесконечно мотаться по съемным норам, пока Пчёлкин не нагонит или пока деньги не кончатся? Ты думала хоть на шаг вперёд? Или у тебя в голове только сбежать и спрятаться? Каждый вопрос бил точно в незащищенное место. В ту самую точку, где её уверенность гнулась и трещала, обнажая карточный домик панических решений. Да в данной ситуации лучше переждать бурю нежели бежать на нее сломя голову. Если бы надя видела другой выход из ситуации, непременно выбрала бы его. Но сейчас совсем другая ситуация, и она не бежит из страны как сделала когда-то, она просто перестраховывалась, и выигрывала время, правда теперь уже не в квартире сестры, а в съемной комнате в отеле. В общем разница небольшая. — У меня есть план. — тихо, с какой-то даже самонадеянной нотой ответила Надя. — Мне нужно время. Чтобы прийти к Белову не трясущейся истеричкой, а человеком с конкретным предложением. Чтобы он видел не проблему, а решение. А для этого нужно пространство, где меня не достанут. Где я могу собрать мысли в кучу, а не в клочья! Понятно? Она почти крикнула. И моментально возненавидела себя за эту слабину. Показала им обоим, что контролирует ситуацию. Как же. Наташа вздрогнула от её тона и отшатнулась, словно от удара. Её страх стал осязаемым, он висел в воздухе, как запах гари. Алёна не отступила. Её взгляд стал пристальным, сканирующим. — Какой отель? Конкретно. Если это твой план, то я должна знать точку, откуда можно тебя вытаскивать, когда всё полетит к чертям. — Ты не должна знать! — огрызнулась Надя. — В этом и смысл! Чем меньше людей знает, тем крепче… — Бред! — Алёна перебила её, отчеканивая слова. — Полный бред. Крепче сон? Да ты с ума сошла! Если ты пропадёшь по-настоящему, как тебя искать? По каким следам? По фальшивому паспорту, который ты сама же и уничтожишь при первой же опасности? Ты что, вообще не думаешь? — Я думаю о том, чтобы не тащить за собой в яму всех, кого люблю! — шипела Надя, чувствуя, как границы её хладнокровия рушатся. — Если что случится, вы будете чисты. Никакой связи. Никаких следов. — А Наташа? — Алёна резко кивнула в сторону сестры. — Ты думаешь, если с тобой что-то случится, она будет чиста? Она сойдёт с ума. Она будет искать тебя до конца. И её найдут первой, потому что искать её будут по всем известному адресу, у меня! Твой план по защите сестры имеет дыру размером с её собственную голову, которую она, в приступе благородства, сунет в первую же петлю! Логика. Железная, неопровержимая. Она разбивала её самоуверенность в пух и прах, обнажая карточный домик плана, построенного на одном-единственном, порочном допущении: что все остальные, разумные существа. Надя стояла, сжав кулаки, не находя слов. Великий стратег. Просчитала все, кроме главного: люди, которых она защищает, не бездушные активы в ее таблице. Они будут действовать. Глупо. Эмоционально. Предсказуемо. И от этого предсказуемого идиотизма не спасали ни одни фальшивые паспорта. Она ненавидела эту черту. Ненавидела, когда всё шло ровно по тому сценарию, на который она отчаянно надеялась, что он не случится. Что в головах родных сработает этот дурацкий тумблер, благородство. Что они, движимые им, начнут раскачивать лодки, в которых и без того все по уши в воде, лишь бы вытащить того, кто… кто давно в этой защите не нуждался. Вернее, нуждался, но не в такой. Не в этой, дурацкой, громкой, привлекающей внимание. А кто загнал всех в угол? Она. Своей панической, тщательно замаскированной под холодный расчёт тайной. Вот главное, горькое противоречие, которое жгло изнутри. Надя знала, что она, в точности такая же. Её побег в Лондон три года назад, разве это не был тот же самый, вопиюще глупый, эмоциональный порыв спасти сестру? Бросить всё, схватить Наташу и бежать в никуда, на три чертовых работы, в чужую страну, где их никто не ждал? Это была не стратегия. Это был животный страх и то самое благородство, которое она теперь так презирала в других. Она заплатила за этот порыв годами тоски, кошмаров и потерей всего, что осталось от отца. А самое мерзкое, что в людях вокруг она эту свою же черту принимать отказывалась. Видела её в Наташе, в Алёне, в готовности Космоса намекнуть и кипела от бессильной злости. Потому что если признать, что они такие же, значит, признать, что её собственные мотивы, не чистая прагматика, а та же грязная, неудобная, живая эмоция. Значит, признать себя уязвимой. А на это её душа, закованная в броню из сарказма и контроля, согласия не давала. Получался идеальный, едкий парадокс: она, специалист по управлению рисками, отрицала главной риск в своей новой реальности, человеческую природу. Свою и чужую. И этот просчёт стоил ей сейчас всей тщательно выстроенной позиции. — Я… я не поеду, — тихо проговорила Наташа. Сестры повернулись к ней. Она смотрела в пол, обнимая себя за плечи. — Я не хочу быть… дырой в твоём плане. Или причиной, по которой тебя найдут. — Она подняла глаза на Надю, в них стояли слёзы, но голос был твёрдым. — Но ты… ты должна дать нам точку. Способ, как тебя найти, если… если станет совсем плохо. Иначе… иначе я сейчас же возвоню Вите и сама всё ему расскажу. Чтобы он нашёл тебя первым и… и чтобы это кончилось. Это не была истерика. Это был ультиматум. Тихий, отчаянный и опасный. Младшая сестра, оказывается, научилась шантажировать. На Надиных же уроках выживания. Алёна не стала останавливать Наташу. Она перевела взгляд на Надю, ждала. Орлова закрыла глаза. Внутри всё кричало, металось и рвалось наружу. Но сквозь этот шум пробивалась ледяная, ясная мысль: они правы. Она вела себя как испуганный зверёк, а не как человек у которого все под контролем. Зверёк забивается в самую дальнюю нору и надеется, что его не учуют. Человек у которого все под контролем, имеет связь с теми кто в любой момент прикроет твою спину. Она выдохнула. Открыла глаза. — Хорошо, — сказала она, и её голос снова стал ровным, хотя и пустым. — Отель Москва, в Охотном ряду, Помнишь, Вась? Алёна чуть заметно кивнула. Один из самых прославленных гостиниц столицы. — Каждые двадцать четыре часа, в полдень, я буду вам звонить, обязательно. Если не отзвонюсь два раза подряд… значит, всё. Одноразовые телефоны. Я буду присылать новый номер на твой запасной, когда смогу. Без подписи. — Достаточно, — коротко сказала Алёна. Наташа, слушавшая этот обмен, казалось, немного ослабла. У неё появилась хоть какая-то ниточка. Иллюзия контроля. Что ж, иногда и иллюзии спасают. Не людей, так рассудок. Надя кивнула, уже разворачиваясь к двери. Ее рука тянулась к ручке. — Но это не всё, — голос Наташи остановил её как стена. Он звучал не громко, но с той самой металлической ноткой, которую Надя слышала в зеркале, когда приказывала самой себе не сдаваться. Надя медленно обернулась. Наташа стояла прямо, руки больше не обнимали себя в испуге. Они были опущены вдоль тела, пальцы слегка подрагивали, но это было единственное свидетельство бури внутри. — Ты поклянешься, — сказала Наташа. И это не было просьбой. —Что вернешься. Сюда. Домой. И… – она сделала крошечную паузу, вбирая воздух, — и что помиришься с Витей. Наконец. Последние слова прозвучали так нелепо и абсурдно в контексте всего этого бардака с пистолетами, фальшивыми паспортами и гостиницами, что у Нади на миг отключилось мышление. Словно кто-то выдернул шнур из розетки в её голове, оставив только белый шум. Она просто уставилась на сестру, пытаясь прочитать на ее лице хоть след иронии, намек на то, что это больная, неуместная шутка. Они тут на пороге новой криминальной войны стоят, тыл эвакуируют, оперативное поле зачищают от следов, а она, о мире. О любви, блять, и дружбе. О том, чтобы сесть за стол переговоров с человеком, чья ярость сейчас, наверное, раскаляет стены кабинета Белова. Это был не просто разрыв шаблона. Это было такое тотальное крушение всех ее внутренних расчётов, что её даже не злило. Её тошнило. Розовые очки не просто разбились, они видимо взорвались с такой силой, что осколки, пробили голову и нанесли черепно-мозговую травму самой Наташе. И теперь из неё несёт этой бредовой, сладковатой гадостью всё наладится. Это было хуже, чем наивность. Отказ признавать правила игры, в которой они все оказались. И этот отказ исходил от единственного человека, ради которого она эту игру вообще согласилась продолжать. Горькая, удушающая ирония висела в воздухе: ты пытаешься спасти кого-то от огня, а этот кто-то упрямо твердит тебе, что пожара нет, а есть просто неудачно сложенные дрова, которые надо аккуратно разобрать и поговорить с ними. Хочется тряхнуть её за плечи, вложить в руку этот стечкин и объяснить, что значит жизнь. Но она только стояла. Молча. Потому что никакие слова не могли пробить эту стену абсурда, возведенную из сестриной веры в сказку, которая умерла в один день вместе с отцом, сгорела в огне от его машины и была развеяна по ветру за годы их изгнания. И этот абсурд оказался самым мощным оружием против её выверенной, циничной логики. Против него не было защиты. — Наташ… — начала Алёна, но та резко подняла руку, останавливая её. Никогда, Наташа так не делала. Не перебивала, не командовала. Даже с учетом ее характера, который с возрастом стал более упертым и гордым, она не считала нужным перебивать, всегда слушала, а потом уже если считала важным вставляла свое мнение. — Нет, — сказала Наташа, глядя только на Надю. — Я не дура. Я вижу, что ты делаешь. Ты не просто прячешься. Ты…хочешь войны. С ним. Или с тем, кто за ним стоит. И если начнешь воевать, ты не вернёшься. Так уже было. Голос ее дрогнул на последних словах, но не прервался. Она говорила, смотря в глаза не отводя их, ни на секунду. Надя видела в ней себя, такую же смелую, но юную. Ее это пугало. Потому что она точно знала во, что потом это может вылиться. — Я не знаю ваших дел, и знать не хочу. Но я знаю вас. Тебя и Витю. Вы… вы как два магнита. Когда вы вместе, вас же не сломать. Когда вы врозь тянетесь друг к другу, но если повернуться неправильно, отталкиваетесь с такой силой, что всё вокруг рушится. И сейчас этот стержень треснул. И всё качается. Надя не могла вымолвить ни слова. Она стояла и слушала этот тихий, безжалостный анализ, исходивший от той, кого она за последние десять лет привыкла считать просто… удобной. Мягкой, хорошей девочкой. Тем, кого надо кормить, одевать, защищать от суровой правды жизни и время от времени отряхивать от розовой пыли, в которой та постоянно пребывала. Она смотрела на Наташу и осознавала: она не видела. Все эти годы, все эти совместные дни и ночи в изгнании, она таскала за собой не хрупкую сестрёнку, а… наблюдателя. Молчаливого, внимательного, впитывающего всё, как губка. Она-то считала, что оберегает Наташу от знаний, а та, выходит, просто молча собирала материал. Не цифры и не схемы отмыва. Совсем другой тип данных. Художник. Да, именно так. Пока Надя раскладывала мир по полочкам бухгалтерских счетов, Наташа писала его портрет. Она видела не детали, а связи. Не суммы на счетах, а эмоциональные проводки между людьми. Она была эмоциональным картографом, который нарисовал схему их вселенной, всех этих Беловых, Пчелкиных, Космосов, Филов и их самих, с такой пугающей точностью, что любой, самый изощренный надян чертёж мерк перед этой живой, дышащей картой. И самое унизительное, самое язвительное прозрение заключалось в том, что это нужно было понять ещё в машине, когда Наташа начала раскладывать её, Надю, по полочкам. Там, сестра говорила о её страхах, о её бегстве, о её любви к Вите так, словно читала открытую книгу. Тогда Надя списала это на случайное попадание, на эмоциональный всплеск. А это была не удача. В чём-чём, а вот в людях, в их мотивах, в их больных местах, в тех нитях, что связывают их воедино или разрывают на части Наташа, выходило, разбиралась лучше. Гораздо лучше той, кто считала себя главным тактиком и стратегом. Потому что Надя видела ресурсы и угрозы. А Наташа видела суть. И в их мире, где всё построено на человеческих слабостях, жадности, страхе и преданности, видение сути было оружием пострашнее пистолета. Вот и вся цена её высокомерия. Она охраняла Наташу от правды, а та, не выходя из своей розовой комнаты, давно переварила эту правду, перемолола её в своём тихом, глубоком понимании и теперь выдавала обратно в виде приговоров, от которых не было защиты. Потому что они были верны. Абсолютно. И от этого было не просто горько. Было даже профессионально обидно. Её обошли на её же поле. Её же младшая сестра. Которая просто смотрела и чувствовала. Надя только что проиграла битву за понимание реальности художнику-самоучке. — Ты боишься его, — констатировала Наташа. — Боишься, что он тебя ранит. Боишься, что увидишь в его глазах что-то, что не сможешь вынести. Поэтому бежишь, во всё, что угодно, только бы не встречаться с этим. — Я не прошу, чтобы вы снова были как в шестнадцать, — продолжала Наташа, и её голос смягчился на долю. — Я прошу, чтобы вы перестали быть врагами. Чтобы вы поговорили. Не как бизнес-партнёры, какие-то, а как Надя и Витя. Которые когда-то друг за друга глотки порвали бы. Если этот разговор не произойдёт… то всё, что ты строишь, Надь, оно всё на песке. Потому что если Витя станет твоим врагом по-настоящему… ты не выиграешь. Ты сломаешься. Или сломаешь его. И тогда уже никто никогда никуда не вернётся. Она закончила. В квартире повисла тишина. Даже Алёна молчала, смотря на Наташу с новым, пересмотренным уважением. Вот так всегда. Ты строишь крепости, роешь окопы, рассчитываешь углы обстрела, а потом приходит кто-то с самым простым, самым дурацким вопросом: А зачем ты воюешь? И вся твоя сложная, многоходовая логика рассыпается в прах. Потому что ответ на вопрос, она не знала. Надя медленно выдохнула. Всё внутри сопротивлялось, кричало, что это сантименты, слабость, иллюзия, ненужный хлам в конце-концов. — Это не так просто, — хрипло сказала она. — Я знаю, — кивнула Наташа. — Поэтому это и должно быть клятвой. Не обещанием попробовать. Или… я все же сделаю так, чтобы у вас не было выбора, кроме как поговорить. Даже если для этого ему придётся выбить дверь в твой номер. Шантаж, чистой воды. Но поданный не как истерика, а как последний, отчаянный аргумент в споре, где все остальные уже исчерпаны. У Нади в груди приятно зажглось чувство которое она к себе не чувствовала. Гордость. Надя посмотрела на Алёну. Та пожала плечами, в её взгляде читалось: “Сама нарвалась. Теперь расхлебывай”. Она подошла к Наташе вплотную. Смотрела в эти глаза, которые вдруг оказались не наивными, а бездонными и страшно взрослыми. — Хорошо, — прошептала Надя. е Её собственный голос показался ей чужим. — Клянусь. Я… вернусь. И я поговорю с Витей. Не как Орлова с Пчёлкиным. Как… как Надя с Витей. Она не сказала помирюсь. Она сказала поговорю. Это было всё, на что Надя была способна. Но, судя по тому, как Наташа медленно, будто с невероятным облегчением, кивнула, этого было достаточно. — Ладно, — просто сказала Наташа и отступила, освобождая путь к двери. — Тогда поезжай. Только будь осторожна Надь, не пропадай, хорошо? Орлова больше не смотрела на них. Она вышла в подъезд, зажмурившись от накатившей вдруг тошноты. Она спускалась по лестнице, и в голове стучал только один, ясный и невероятно горький вывод: Только что ее поставил на колени и вынудил капитулировать не враг, не конкурент и даже не Белов. Поставила на колени младшая сестра. Ее собственная, хрупкая, мягкая, Наташа, которая оказалась единственным человеком, увидевшим самую суть проблемы. И назначившим в качестве лекарства, ее собственный, самый большой страх. Просто блеск. Теперь у Орловой есть не только план, но и клятва родной сестре. Клятва совершить то, от чего ее тошнит. Замечательный вечер, Надежда Сергеевна. Просто замечательный.

***

На самом деле Наде хотелось только одного: напиться до отключки и послать к чертям собачьим все эти схемы, папки, прошлое. Простота – сестра таланта, а её талант всегда заключался в том, чтобы всё усложнять до состояния полной неразберихи. И вот она сидит, лучшая иллюстрация к этому тезису: посреди пола дорогого номера, в окружении хаотичных груд бумаг. Выглядела она, будто чокнутая затворница, помешавшаяся на теории заговора. Не хватало только ниточек, соединяющих фотографии на стене. Осталось только раскачиваться из стороны в сторону для полного сходства с клиническим случаем. Что она, по инерции усталости, и сделала, когда взгляд снова уперся в знакомые, резкие засечки отцовского почерка на полях старой схемы по перегону нефтепродуктов. Вот тут, в этом сгустке его воли и ума, запечатленном чернилами, она и вправду казалась себе странноватой. Маленькой девочкой, пытающейся прочесть инструкцию к реактору. Рядом, на чистый ковер, она положила телефон. На всякий случай. Если вдруг Космос позвонит, или Алёна, чтобы выругаться или сообщить, что с Наташей всё в порядке. Она отчаянно ждала этого звонка. Не помощи, нет. Просто подтверждения, что там, снаружи этой комнаты, всё ещё существует какая-то другая жизнь. Не состоящая из колонок цифр и стрелочек, ведущих от одних теней к другим. Попытка вздремнуть, этот примитивный, способ сбежать от реальности, успехом не увенчалась. Она повалилась на огромную кровать, которая казалась насмешкой. На такой она спала в последний раз, наверное, когда отец был жив. Шик она любила. Хотя, спрашивается, кто его не любит? Но сейчас это не имело ни малейшего значения. Кровать была слишком большой, слишком пустой и крайне мягкой. Она ворочалась, ловила сон, который, как скользкая рыба, выскальзывал из рук, и в итоге лежала, уставившись в потолок, с глазами, горящими от бессонницы, хотя тело валилось с ног и требовало капитуляции. Организм функционировал на каком-то аварийном, подозрительном режиме, и она этому безмерно удивлялась. Казалось, если отключиться, то всё, эти схемы, этот долг, эта ярость Пчёлкина, поглотят её сон и явятся в кошмарах. Бодрствование было чем-то вроде сомнительной формы обороны. Она даже задумывалась сбегать в аптеку за снотворным. Во-первых, потому что спать хотелось ужасно. Во-вторых, мысли на уставшую, перегретую голову ложились криво, сбивчиво, и стратег в ней содрогался от такой работы, это было все равно что пытаться провести ювелирную операцию трясущимися руками. В-третьих, она реально валилась с ног, но мозг, этот надёжный механизм, заведённый отцом, продолжал натужно скрипеть и выдавать на-гора анализ, планы, варианты. Автоматически. Против её воли, между прочим. И в этом заключалась вся суть. Весь корень ее сегодняшнего сидения на полу в позе городской сумасшедшей. Отец, с момента ее рождения, понял одну простую вещь. Деньги, как скажут бедные любители нищей жизни просто бумажки, для Нади как раз наоборот. Это единственный, безусловный и самый честный друг семьи Орловых. Они не предают, не уходят к другой, их любовь измеряется в нулях после цифры, и чтобы её удержать, нужен не сантимент, а холодный, отточенный ум. И она, Надя, с этим никогда не спорила. Более того, внутренне была согласна на все сто. Мир, который убил её отца, доказал эту истину железно. Потому Сергей Владимирович и взялся за неё, как за самый перспективный и сложный проект. Встраивал в её сознание схемы их оборота, логику их приумножения, философию их защиты. Чтобы его любимая Наденька зарабатывала их головой, а не ртом боже упаси. Он щелкал эти финансовые и логистические схемы, как семечки, играючи, с той же легкостью, с какой другие люди разгадывают кроссворды. А теперь она, его дочь и главный проект, сидела на полу в гостинице и с тихим ужасом понимала, что пытается повторить его трюк. Частично,конечно, чтобы иметь нехилое такое состояние, но помимо этого, разобрать пазл, который он собрал, чтобы понять, какая деталь стала миной замедленного действия. Его схемы, когда-то ясные как день, теперь казались ребусом, написанным невидимыми чернилами. И её ум, который он так лелеял, работал на износ, чтобы эти чернила проявить. Из любви к деньгам. Из любви к нему. И из ненависти к тем, кто решил, что его схемы можно взять и переписать под себя. Она потянулась, кости хрустнули. Взяла в руки очередную папку. Глаза слипались, но пальцы сами нашли нужный лист. Она потянулась к ручке чтобы сделать пометку обнаружив, что той нет, поерзала начав искать вокруг, закатила глаза когда обнаружила, что та все это время, была за ухом. В общем то мы уже это обсуждали, спать все таки дело хорошее, правда Надька к этому пока не примостилась. Рука дрожала мелкой, противной дрожью. Но печерк-то в уголке схемы был твердым и уверенным. Почти как у него…Почти. И с этого момента в голове что-то щелкнуло. Не героически, не торжественно. Тупо щелкнуло, как перегоревшая лампочка в подъезде, после чего мир не потемнел, а, наоборот, стал различаться в чётких подробностях. Усталость, ясное дело, никуда не делась. Она так и висела на плечах мокрым тулупом. Но внутри, помимо её воли, завёлся и затарахтел режим Надя-аналитик. Противный, назойливый, как зубная боль. Против которого, уж извините, никакого лекарства не придумали. Разве что пуля в висок, но это было как-то слишком радикально даже для её сегодняшнего настроения. Она перестала видеть просто бумаги. Бумаги, это для дураков и архивных крыс. Перед ней начали вырисовываться паттерны. Узоры. Смотреть на это было все равно что разглядывать рентгеновский снимок гниющего зуба, противно, но ой как познавательно. Вот, например. В схеме перегона, в уголке, отец карандашом вписал поправку к маршруту через Казань. Поправка экономила двое суток. Рядом, на полях, стояла никому не понятная закорючка: НС-К, 17. Раньше она читала это как служебную записку. Какая там, к черту, служба! Теперь, сопоставив с датами в другом, отдельном деле о крышевании одного казанского грузоперевозчика, до неё допёрло. НС-К – это не место. Это человек. Николай Савельев. Из Казани. А 17 – не число, а код доли. Семнадцать процентов от сэкономленного на этом маршруте шли не в общий котёл, а прямиком в карман этому самому Савельеву. Откат? Да нет, что вы, какая низость! Инвестиция в лояльность. Плата за то, чтобы человек молчал, смотрел в другую сторону и был своим. Не будешь же ты каждый раз носить мешки с деньгами, ты просто включаешь человека в схему. Чтобы он был кровно заинтересован в том, чтобы твоя телега ехала дальше. Её пальцы, уже почти онемевшие от напряжения, листали страницы быстрее. Взгляд выхватывал уже не слова, а аналогии, повторы, эти самые отклонения от нормы. Чёрные, жирные, отцовские цифры основного потока. Синие, аккуратные, почти педантичные правки Пчёлкина, он всегда любил синие чернила, пафосный урод, считал их цветом денег. И красные, резкие, почти истеричные помарки кого-то третьего вероятно, какого-то юриста-неудачника, который отчаянно пытался всё это безобразие облечь в хоть сколько-нибудь законную форму. Три цвета. Три способа сойти с ума. И вот она, красавица. Первая роковая нестыковка. В ведомости по выплатам за восемьдесят девятый год стояла внушительная сумма, уходившая на техническое обеспечение склада. Подпись отца, размашистая, уверенная. Рядом, в инвентарной описи того же склада за тот же период, составленной через полгода, значилось оборудование. Стоимость которого была втрое меньше выплаченной суммы. Куда ушли остальные деньги? А вот же, не надо далеко ходить. Синими чернилами, аккуратненько, в уголке: Перенаправлено на покрытие операционных расходов по проекту Восток Проект Восток… Она нашла папку. Это была рискованная, почти авантюрная попытка отца впихнуть свою деятельность в восточные регионы. Попытка, которая, что характерно, провалилась, унося с собой кучу денег в небытие. И вот эти самые деньги, предназначенные для склада, были тайно, по-тихому, переброшены туда. Отец подписал. Значит, пытался спасти один провальный проект за счёт другого, пока ещё живого, актива. И тут главное, не впасть в истерику разочарования. Надо понять логику. Это был не крах. Это была тактика. Грязная, рискованная, отчаянная, но тактика. Отец не был непогрешимым гением на троне. Он был игроком. Игроком, который иногда шёл ва-банк. И проигрывал. А после покрывал свои проигрыши вот такими, неочевидными для постороннего глаза, манёврами. Сгоревший мост он чинил, разбирая на доски соседний сарай. А теперь самый интересный, самый дурацкий вопрос, который вертел у неё в голове: а знал ли об этом Пчёлкин? Когда после смерти отца он, такой весь из себя новый главный финансист, принимал активы, видел ли он эту пометку? Эту аккуратную отмывку денег с одного кармана в другой? Если видел и промолчал, значит, покрывал отца. Что маловероятно, ибо Пчёлкин покрывал только Пчёлкина. Но всё же. Если не видел значит, он не такой уж дотошный бухгалтер и финансист, каким себя мнит. Что очень даже вероятно. Его талант был не в глубинном анализе, а в цепком хватании сиюминутной выгоды. А если увидел это уже потом… Если он, листая старые папки, наткнулся на эту схему и подумал: А ведь ловко старик провернул. Элегантно. Ничего не пропало, всё просто перенаправилось, и решил, что такая схема, отличный способ и для себя перенаправлять средства… То вот он, ключ. К пониманию того, как мыслит Виктор Пчёлкин. Он не изобретатель. Он просто талантливый подражатель. Нет, даже так: он воровской эпигон. Он не строил свое. Он заселился в чужой, хорошо отлаженный дом и начал переставлять мебель, искренне считая это гениальным ремонтом. Он берёт готовые, выверенные отцовские схемы и приспосабливает их под себя. Под свою жадность. Под свой страх. Под своё убогое понимание того, как всё устроено. И этот вывод был страшнее любой находки про НС-К. Потому что он означал, что главная угроза не хитрый враг. Главная угроза дурак с доступом к чертежам. Дурак, который думает, что он гений. И который сейчас, обиженный и злой, наверняка лихорадочно ищет в этих же самых чертежах способ, как её, Надю, обезвредить. Не как человека. Как сбой в системе. Как ошибку в бухгалтерской книге, которую нужно срочно вычеркнуть красным. Она откинулась от стола, и по спине пробежал холодный, ясный, абсолютно безэмоциональный трезвяк. Туман в голове рассеялся, открыв вид на поле боя, усеянное не бумагами, а костями старых решений, из которых теперь предстояло собрать своего Франкенштейна. Франкенштейна по имени план. Щёлкал отец орешки, а скорлупки-то куда девал? В карман Пчёлкину, как Надя поглядит. Научил, блин. Теперь ей, Наде, эту скорлупу разгребать. И искать в ней не ядрышки, а мины, которые его лучший ученик, видимо, уже успел повтыкать. Романтика, мать её. Через два часа безвылазного сидения в бумагах, когда мир уже давно сузился до размера разлинованного листа, а в висках стучала ровная, монотонная боль, телефон на ковре соизволил ожить. Вибрация, резкая и наглая, прорезала тишину. На экране вспыхнуло имя, от которого в груди что-то екнуло, не от страха, а от предчувствия новой порции проблем, которые это имя неизменно за собой тащило. Космос. Да, ещё огоньков не хватало. Особенное имя для человека, который, казалось, был создан высшими силами с одной-единственной целью, подпортить Надьке жизнь самым дурацким и непредсказуемым образом. Она поднесла к уху, даже не здороваясь. — Ну? — спросила она, не отрываясь от бумаг, хотя взгляд уже зацепился за вспыхнувший экран. Голос прозвучал ровно, пусто, как будто она отвечала автоответчику. — Надюх! — Голос Холмогорова врезался в ухо, как шальная пуля – громкий, с хрипотцой, заряженный ненужной сейчас энергией вечного движения. Отчётливо был слышен рёв мотора на заднем плане и легкий звон подвески. Красавец-гонец, само собой, живее всех живых. — Живая там? А то я звоню, звоню! Сам думаю, не двинула ли ты там с этими своими схемами? — Живая, — сухо, почти механически оборвала она его. — Говори быстрее, Кос. Я занята. Не до болтовни. — А, ну… — он фыркнул, и в трубке послышался знакомый звук, он зажигал сигарету, прикрывая микрофон ладонью. — Ладно, к делу. Контачил я с Сашкой. Он сказал тебе передать: чтоб к восьми в Весне, на Патриках, была. Знаешь такую, да? Вроде та, где раньше… ну, ты помнишь. Столик на его имя забронируют. Весна. Интересно, на что намёк? Раньше они с Сашкой частенько там сидели, когда нужно было дела подушевнее обсудить, без лишних ушей. Не пафосная метла и не его кабинет-крепость. Место публичное, но не гламурное. Нейтральная полоса. Расчётливо. Для Саши, жест доверия, но с оглядкой. Он не вызывает на ковёр, он приглашает на переговоры. Почти как равную. Почти. — Поняла, — отчеканила Надя, мысленно прикидывая время. Всего три часа. — К восьми. Весна. — Да, ты только, Надь, слушай сюда… — Космос оживился, затарахтел, перебивая сам себя. — Сашка-то он, вроде, и рад, что ты жива-здорова, вернулась, это да… Но ты его пойми! Ты ему как снег на голову, столько времени! Он же не просто так тебя в кафе зовёт, а не домой к себе на кухню. Будь готова, что вопросы будут… — он искал слово, — конкретные. Не про Лондон и погоду. Ты ж его знаешь. — Я не на светский раут собираюсь, Кос, — язвительно бросила она, проводя пальцем по строчке в отчёте. — Это всё? — Ну и… — в его голосе прокралась та самая неуверенность, быстрая, как тень, которая ложилась на него, когда речь заходила о внутренних трещинах в их братстве. — По Пчёле… Витька наш. Сидит, бухтит, как самовар перед кипением. Твои слова ему передал, он ещё сильнее вскипел, конечно. Отошёл потом, правда. Сказал: Передай, мол, понял. Но это он, Надь… Это он не тебе сказал. Это он себе сказал. Понял, это у него не согласен. Это – принял к сведению, теперь буду действовать. Он же тебя сейчас видит не как Надю, а как… аудитора с мандатом. Пришла, значит, Орлова, его бухгалтерию шатать. А он, такой весь из себя главный, оказался последним, кто в курсе. Естественно, психует. Боится, что ты ему все грандиозные планы по навариванию на отцовском наследстве перечеркнёшь. В общем-то, Надя понимала. Появись на её горизонте кто-то, кто вдруг заявил права на её схемы и деньги, – она бы тоже запаниковала. Вот только разница была в том, что она свои права по крови и уму доказывала, сидя с бумагами пол жизни, а он – бухтел и, вероятно, что-то подготавливал. Ей, если быть до конца честной с собой, конечно, хотелось это наследство вернуть. Ой, как хотелось. Но сейчас это было на десятом месте в списке приоритетов, где на первом значилось не сдохнуть. Так что переживать Пчёлкину насчёт её аппетитов было, пожалуй, преждевременно. Если, конечно, он был способен на такую трезвую мысль. — Предупреждаю как брат, — голос Космоса опустился на полтона, стал плотнее, серьёзнее. — Глаз с него не спускай. Он сейчас в состоянии, когда может какую-нибудь подлость устроить. Чтоб тебя, ясное дело, не в лучшем виде перед Белым и остальными выставить. Из-за угла, нет, не ударит… Но бумажку какую подсунуть, слух пустить, это запросто. Обижен он до чёртиков, а обиженный Пчёла – это самая непредсказуемая хрень на свете. Надя молча кивнула, глядя в потолок, будто он мог это увидеть. Её пальцы сами собой сжали уголок папки, смяв бумагу. Он был прав. Абсолютно. И тут, после этой порции тяжёлой, мрачной информации, тон Космоса вдруг сломался. Напряжённая серьёзность испарилась, сменившись чем-то неловким, почти грубоватым. — Слушай, а ты… ты вообще в норме? — выпалил он, словно этот вопрос давил на него всё время разговора. — Ты как, одна там? Не… не тронулась, чай? А то я звоню, а ты какая-то… тихая. Не по себе. В этой дурацкой, корявой формулировке, не тронулась, сквозила вся его сущность. Не умение утешать, не сантименты. Грубая, братская проверка на вшивость. Как в детстве, после серьёзной драки: Живая? Ноги-руки целы? Ну и ладно. У Нади к горлу неожиданно подкатил тугой, тёплый комок, то ли от смеха, то ли от чего-то другого, более опасного и запретного. Идиот. Космический идиот. Вечный, надоедливый, единственный. – Нет, Кос, не тронулась, – ответила она, и в её голосе, к её собственному удивлению, прозвучала хриплая, усталая усмешка. – Пока ещё нет. Сижу, бумажки изучаю. Готовлюсь к экзамену на профпригодность. К восьми буду как штык. — Ну, слава богу, — он искренне, с шумным выдохом выдохнул, и было слышно, как он стряхивает пепел. — А то я думал, ты там уже с этими схемами… Ладно. Сегодня в Весне. Восемь. Не проспи, стратег. — Не просплю, — сказала Надя, и это уже было почти обещание. — Тогда давай. Держись там. Он бросил трубку так же резко и неожиданно, как начал разговор. Резкий звук обрыва сменился густой, внезапной тишиной. Но теперь она была другой. Не давящей пустотой одинокой норы, а напряжённым, звонким затишьем перед боем. Воздух в номере как будто очистился, стал холоднее и острее. *** Возможно, его, Белова, просто надурили. Вполне себе жизненный сценарий. Хотя бы потому, что Орловы – Надя и Наташа – взяли и испарились на три долгих, неестественно тихих года. Хотя какие там, к чёрту, тихие? Годы были такие, что порядочному человеку только и делай, что в бронежилете вместо рубашки ходи, уши к потолку клеить. Но от них – ни звука. Тишина. Мёртвая тишина, куда более пугающая, чем любая стрельба. Белов и не поверил бы, если б ему кто-то другой сказал. А тут – сразу два кадра из самого близкого круга, два столпа, что ли, сообщили. И, что главное, сама Надька не объявилась. Не вышла на связь, не дала знака. Вот это и било по самому больному. Всё остальное можно было бы списать на игру, на оперативную необходимость, на чёрт знает что. Но это молчание… Оно било без промаха. И вот теперь Белов сидел в «Весне», медленно вращая в пальцах бокал с коньяком. Дорогой, выдержанный. А он смотрел на этот янтарь и думал, что лучше бы водки. Простой, ядрёной, чтоб дух захватывало, а не эту пафосную сладость. Но суть была не в напитке. Суть была в том, что Орлова жива. Здорова. И, судя по всему, не особо страдала все эти годы. А он, Саша Белов, узнал об этом чуть ли не последним. В своей же собственной системе. Вот представьте себе картину, которую он сейчас в голове прокручивал, как заезженную пластинку. Человека знаешь… практически всю жизнь. В школе за одной партой сидели, портфели друг за друга носили. В гостях друг у друга бывали чаще, чем по раздельности. Друг дружку от смерти и от тюрьмы не раз вытягивали – он её, она, случалось, его. Клятву на Воробьёвых горах давали – детскую, глупую, но для них священную. Вместь отца её, Сергея Владимировича, оплакивали. Для Белова тот был больше, чем просто папаха друга – наставник, пример, почти что родной отец. А потом этот человек, эта Надька, просто берёт – и исчезает. След простыл. Ни письма. Ни одной весточки. Её будто и не существовало. Но при этом о ней-то все знают! Он-то знает, что она была. И эта пропасть между знанием и реальностью сводила с ума. Сначала был страх, дикий, животный: вдруг как отца? Прижали где-то в подворотне, глотку перерезали? Потом – непонимание: но где же тогда тело? Где хоть какие-то следы? А дальше пошли мысли. Тяжёлые, чёрные, как смола. Предала? Удрала? Но куда, и – главное – зачем? Испугалась? Орлова-то? Испугалась? Да он её знал, как облупленную. Эта баба могла в шестнадцать лет местному авторитету в лицо плюнуть, если тот, по её мнению, не то сказал или нахалом вёл себя. Язык у неё был, конечно, что помело – острый и жёсткий. Но могла и заткнуться в тюбик, уйти в себя, и хоть кол на голове теши – слова не выбьешь. Разношёрстная. Непредсказуемая. Но трусливой? Нет. Испуг он сразу отмёл. А вот подозрение… Подозрение закралось и осталось. А потом начали всплывать детали. Наташенька, младшая, тоже с радаров пропала. Вместе с сестрой. Логично. А Алёна… Васька стала слишком подозрительно быстро вникать в схемы, которые раньше были прерогативой Пчёлкина. И слишком старательно всё это Пчёлкину же подсовывала, будто отводя глаза. Белов не слепой. Он заметил. Да и Пчёлкин, надо отдать ему должное, тоже не лыком шит – чуял неладное, приставал к Алёне с вопросами. Но та – молчок. Железный. И вот выходит – знала. Алёна знала. И Белов догадывался. Точнее, не догадывался – точно знал. Чувствовал это по её слишком правильным отчётам, по взгляду, который избегал встречи, когда речь заходила о Лондоне или прошлом. Она всё докладывала. Но где именно скрывалась Наденька, под каким именем, как дышала – это оставалось тайной. Тайной, которая сейчас, с приближением восьмого часа, должна была раскрыться. Надя опаздывать ненавидела. Это он помнил твёрдо. Приедет ровно. Но вот какая Надя приедет? Та, которую он помнил? Или уже чужая, совсем другая? В этом и заключался главный страх. Не перед угрозой, а перед потерей того, что было. Перед окончательным распадом картины мира. И вот, наконец, стрелки сблизились. Восьмой час. Почти ровно главная, парадная дверь «Весны» открылась, впустив с морозного воздуха фигуру. Белов оторвал взгляд от коньяка. И на секунду… на секунду дыхание спёрло. Надежда Сергеевна. При всём параде. Не просто выжившая, не замученная беглянка. Она выглядела… собранной. Холодной. Дорогой. Тёмное, строгое платье, неброское, но отчётливо не из масс-маркета. Лицо – с безупречным, почти броневым макияжем, скрывающим усталость, но не резкость черт. И волосы… Боже, волосы. Короткие. Чёрные, как смоль. Всю жизнь она ходила с длинными, светлыми, до плеч – волосами матери, которые берегла как последнюю нить к той, другой, мирной жизни. А тут… срезала. Перечеркнула. Помотала жизнь человека – свою, его, всех. В длинном, строгом пальто, смахивающем почему-то на стиль Космоса – широкие плечи, лаконичный крой. И главное – в руках не сумочка, а папка. Солидная, кожаная. И удивляться, в общем-то, нечему. Орлова без бумажек – не Орлова. Это всегда так было. Отец приучил. И ясен хрен – пришла она не с пустыми руками и не для слёзных воспоминаний. Она пришла с конкретным предложением. Или с конкретным ультиматумом. Никогда она просто так ничего не делала. Хотела бы просто увидеться, услышать – набрала бы три года назад. Или просто осталась бы. Но нет. У неё свои мотивы. Свой план. И первым делом она отправила гонцом Космоса, запустив эту шарманку. Умница. Стратег. Уже не сестрёнка, а игрок. Выходящий на поле. Она остановилась у входа, провела по залу спокойным, оценивающим взглядом охранника (или аудитора), мгновенно нашла его взгляд в полутьме у дальнего столика. Ни тени сомнения, растерянности. Только узнавание и решимость. И пошла к нему. Чётким, неспешным шагом, не обращая внимания на оборачивающиеся головы. Звук её каблуков отчётливо стучал по паркету, отмеряя последние секунды той тишины, что была между ними. Белов не встал. Медленно поставил бокал на стол. Внутри бушевало противоречие: привычная, почти отцовская радость – «жива!» – и холодная, яростная обида авторитета, которого держали за дурака. Он смотрел на приближающуюся женщину и понимал, что встреча эта будет не о прошлом, это уж точно. А вот Надька на деле могла и выглядеть человеком собранным, но руки-то тряслись. Спрятаны в карманы пальто, но тряслись, выдавая ту самую муть, что поднялась в голове, стоило только Сашкиной фигуре в полутьме зала обозначиться. Перед ней, не в кошмарах, а в яви. Сидит. Как и всегда. Коньяк в бокале. Часы дорогие, она это отметила сразу взглядом, натренированным отцом, не просто дорогие, а тихие, но весомые. Сашка Белов. Брат названный. Да не побрезгуй этого слова, кровный. Потому что в крови у них было одно и то же: память о Сергее Владимировиче, дворовые законы, клятва на Воробьёвых горах и шрам от той пули, что он когда-то за неё принял. Надя шла ровно, слабины давать сейчас — ну совсем не хотелось. Ни перед ним. Ни перед собой. А уж перед чужими людьми вокруг — слёз, объятий, всплесков — нахрена? На публику играть? Он этого терпеть не мог, она и сама презирала. Всё равно внутри всё переворачивалось. Она подошла к столику. Он не встал. Приподнял взгляд. Тот самый, взвешивающий, холодный, прошедший через всё. И самое главное, того что было раньше она в них не нашла. Это был совсем другой Саша. Да и Саша в Наде свою Орлову не узнавал. Пауза повисла тягучая, на разрыв. Длилась она ровно столько, сколько нужно было Сашке, чтобы её оценить, просканировать, разложить по полочкам. От новых, чёрных, как ночь в подворотне, волос, до слишком идеальной линии плеч в строгом пальто. От взгляда, в котором он искал хотя бы тень той девочки, до малейшего колебания в дыхании. Он кивнул на стул напротив. — Садись, — коротко и холодно бросил он, не сводя с неё глаз. Никакого «Надь», никакого «здорова». Команда. Картина была душевнобольной. Они смотрели друг на друга как два снайпера через оптику. Вели себя как враги на предварительных переговорах перед войной. Будто никогда и не были знакомы. Точнее, были, но в какой-то прошлой, отменённой жизни. А у Нади не было ни сил, ни, что честнее, желания искать ту девочку из 89-го. Да и смысл? Искать то, чего на свете уже нет, – занятие для идиотов и сентиментальных лузеров. Она села, поставив папку на стол ровно посередине, как формальную причину своего визита и одновременно как баррикаду. Сняла перчатки медленно, театрально, давая рукам время не дрогнуть. Но в горле стоял ком. — Саша, — произнесла она, и это единственное слово прозвучало хрипло, будто его вытащили на свет клещами. — Надя, — отозвался он, так же просто, без уменьшительных, без тепла. Нет, все же Саша не изменился. Просто он больше не её. Он был теперь чем-то вроде института власти, а она – просителем с прошлым. — Пить будешь? — Поздно. И… к делу лучше на трешивую голову, — она едва не поперхнулась собственной фразой. Какое ещё «дело»? Дело было в том, что они сидят тут как два чужих привидения. Она не ждала слёзных объятий, радости, восклицаний. Да и сама бы не знала, как поступить на его месте. Хотя… если взглянуть под другим углом. Встреть она саму себя три года назад – дала бы себе в рожу, честное слово. За трусость. За панику. За этот самый побег. — Уже к делу, — заметил он, слегка склонив голову. Жест был едва уловим, но в нём читалось: «Ну давай, удиви». — Значит, дело есть. Три года его не было, а тут вдруг появилось. Как чёрт из табакерки. Он не торопил. Сделал небольшой глоток коньяка, отставил бокал с лёгким стуком, положил ладони на стол, сцепив пальцы. Ждал. Надя откинулась на спинку стула, разглядывая его в ответ. Ему это не нравилось, она видела по едва заметному напряжению в скулах. Сука, три года из-за неё жопу рвали, мозги на сторону выворачивали, каждый шорох проверяли, а у неё, выходит, дела поважнее оказались. Даже объяснить ничего не захотела. Ну да, стандартные Орловы – отец её что, она – Надька, им закон не писан. Только вот с Сашей Беловым такое не прокатывало. Тут уж хочешь не хочешь – будь добр, объяснись. И самое мерзкое – что и самому Саше этот фарс не нравился. Могло же всё быть по-другому, не будь у Орловой этого её, чёртова, дурного, упрямого характера, который всегда ставил её по ту сторону баррикады, даже от своих. — Саш, я знаю, что ты злишься, — начала она, уставившись на свои руки, сложенные на папке. Нельзя было поднимать глаза. Не дай бог, увидит в них что-то конкретное для себя – слабину, мольбу, усталость – и получит зелёный свет наседать дальше. А он обязательно найдёт. Надя чуяла – увидит. — Имеешь на это право. Для тебя я не права, но окажись ты на моём месте – сделал бы то же самое. Зря сказала. Совершенно зря. Он начнёт пререкаться, а тут и так всё очевидно: он её поступок оправдывать не будет. Да она и не претендует. Не на оправдание. Претендует лишь на понимание. Но все они – мастера слов и мудрых советов со стороны. Все знают, как надо. Все смогли бы. А когда прижимает по-настоящему – начинается метание, паника, переобувание в прыжке. И Надя сначала думала – не осмелюсь. А потом осмелилась. И объясняться сейчас… как же ей этого не хотелось. Потому что это – чистой воды унижение. Унижение – потому что она вечно пытается подобрать слова, которые докажут, будто у неё и вправду не было выбора. Хотя выбор был. Он маячил перед носом, большой и некрасивый. Просто другой вариант – сбежать – на тот момент показался ей… вкуснее. А это, знаете ли, уже не необходимость, а лукавство. И её гложет изнутри. Унижение – потому что приходится опускать глаза. Потому что если поднимет – всё, пиши пропало. Никакой стойкой Наденьки не останется. Там, за этой маской, одна сплошная, дрожащая трепотня. Унижение – потому что вечно надо тыкать носом в своё же самое слабое, самое паршивое место, которое и толкнуло на этот выбор. Выставлять напоказ свою уязвимость. Унижение – потому что в такие моменты все вокруг вдруг становятся правильными, эталонными, а тебя – мешают с говном. Лишь потому, что тебе, видите ли, жить хотелось. И свою сестру живой рядом видеть. Унижение – потому что вся эта ситуация – грязь сплошная. И она, Надя, правда была не права. Отчасти. Но это – уже совсем другой, страшный разговор. Потому что признать это она внутри не готова. Хотя сказать может. С потугами, скрипом, но может. — Нет, Надь, — голос его прозвучал тише, но от этого только весомее, будто глыба льда упала на стол. — «Злюсь» – это мягко сказано. Я тебя придушить собственными руками готов. Не смей меня с собой сравнивать. Я бы своих в беде не бросил. И бежать без оглядки, когда мясорубка начинается, – тоже не в моих правилах. Он поправлял её без того пафоса, который иногда прорывался в нём на «стрелках» или когда он «базарил» с людьми своего же сорта. Тут он был обыденным, усталым, оттого каждое слово било глубже и болезненнее. Да как же не сравнивать? — яростно, но молча, кричало у неё внутри. Ну-ка, ну-ка, вспомни-ка… Та же ситуация, только ролями поменялись. Его морда, распечатанная на всех столбах с надписью «Разыскивается». И что было после? Сначала стрельба, потом менты, потом Воробьёвы горы, а потом… а потом Сашкину задницу, да и всех их, отмазал достопочтенный Орлов Сергей Владимирович. И они все – все! – пропали на два с лишним года. А Наденька сидела смирно, ждала, не рыпалась. Они даже не удосужились тогда позвонить, отписаться, чертову открытку прислать. Ситуации, да, различаются. Но суть-то не меняется: они уехали, потому что их всех могли посадить. А в этот раз Наденьке с Наташей просто проделали бы дыру во лбу. Вот тебе и сравнение. Только они почему-то решили, что Надька – дура, обидчивая, на пустяки внимание обращает. Ну и хрен с ним. Пусть она будет мразью, предательницей, сукой. Так легче. Для всех. — Я не могла иначе, — выдавила она наконец, подняв на него глаза. В них не было мольбы. Там был тот же холод, который он ей демонстрировал, и тяжёлое, давящее равнодушие, которое давалось ей невероятной ценой. — После отца… ты же сам знаешь, что творилось. Я видела, как всё качается. Я не знала, кто его заказал. Не знала, кому можно доверять. И была на все сто уверена, что подвернись случай – они первым делом шмальнут в Наташу, а потом и меня прирежут. Тысячу раз видела, как это делается. Не на картинках, Саш. Вживую. — Она сделала паузу, проглотила ком в горле. — Я её забрала и уехала. Потому что так было безопаснее. Тогда времени думать, взвешивать, не было. А вы… вы бы в случае чего кинулись нас защищать. Мне ваша защита… — её голос на мигу дрогнул, и она стиснула зубы, — мне ваша защита по цене ваших же жизней была не нужна. Я этот долг на себя брать не готова. Белов слушал. Нет, не слушал – впитывал. Не отрывая взгляда от ее глаз, будто пытался прочитать зашифрованное сообщение на дне зрачков. Его внимание фиксировало каждую деталь, которую она так судорожно пыталась скрыть: нервную дрожь в пальцах, которую она тут же спрятала под столом, сжав в кулаки. Он разглядывал не большой, но все равно заметный шрам у подбородка – подарок от разбившегося вдребезги стекла машины отца. Их, шрамов, было несколько, но этот – как печать, самое яркое свидетельство того дня. Он видел, как она, не осознавая того, время от времени касалась его подушечкой пальца. — То есть, решила за нас. Кого спасать, кого оставлять разгребать, — он медленно провёл ладонью по столешнице, будто стирая невидимую пыль или стирая сам факт её долгого отсутствия. Движение было усталым, почти автоматическим. — Я что, по-твоему, настолько хлипкий? Ненадежный? Ума бы не хватило придумать, как из ситуации выкрутиться? — Его голос был тихим, но каждое слово било, как молотком, в одну и ту же точку. — Что ты даже попробовать не решилась. Это что ж я тебе, Орлова, сделал, что ты так мне не доверяешь? Пчелкин что сделал? А Холмогорову, получается, довериться могла? Что жива – известила. В план свой посвятила. Это был не просто упрёк. Это был холодный, аналитический разбор её логики на предмет фатальных изъянов. И он попадал в самое сердце её самооправдания. Почему Холмогорову? Сказать честно – не доверилась. Потому что он вечный пацан, который на слове секрет навострит уши, как собака на мясо. Потому что его не нужно было посвящать во всё – достаточно кинуть кость, и он побежит её глодать, счастливый, что его взяли в игру. Не доверие, это было. Использование. Грязное, прагматичное, использование. Да и посвящена до конца была лишь Алёна. Только Васька. Для Сашки, возможно, и правда хватило бы ума, связей, сил, холодной ярости, чтобы что-то придумать. Сашка – это другая категория. С ним нужно было бы говорить начистоту. Обнажать все свои, ещё свежие тогда, страхи. А она не могла. Она боялась, что если начнет говорить, то разорвется на куски и заляпает всех вокруг. И его в первую очередь. Она смутно понимала, что он чувствует сейчас. А чувствовал он себя ненужным. Оставленным за бортом. Обузой. Будто он говно, и дела до него ей нет. А это было не так. Это было больнее всего – ведь это не правда, но объяснить это так, чтобы он поверил, невозможно. — Саш. Я не могла рисковать никем из вас. Не могла, и точка. Одно дело, если бы я была одна. Я ответственна за сестру. Это моя ноша и только моя проблема. Не ваша. Он молчал. А в его молчании, как в чёрном зеркале, отражалась та самая, прошлая Надька. Та, которую он видел. И которую она сама теперь ненавидела пуще чумы. Он помнил. Помнил до дрожи в коленях, как выглядела Надя после гибели Орлова. Это была не Надя. Это был ходячий труп с её лицом, мягче тут и не назвать. Её привезли из больницы, где ей зашивали рваные раны от стекла, и с тех пор она словно застряла в липкой, непробиваемой тишине. Она сидела у изголовья кровати Наташи, которая впала в ступор от шока, не отходила ни на шаг. Не спала. Не ела. Пила воду, когда её силком заставляли. Пистолет отца лежал у неё под подушкой или на коленях, чаще всего в руках. Она касалась его, как талисмана, холодного куска металла, который стал единственной связью с отцом и единственной гарантией, что к Наташе никто не подойдёт. Она вечно носила его с собой. Неважно куда шла, чего хотела и было ли это нужно на самом деле. Она оттолкнула всех. Его, Пчёлкина, Космоса, Фила. Резко, жёстко, без объяснений. Её взгляд, когда они пытались заговорить, был стеклянным и отстраненным, будто она смотрела сквозь них на какую-то другую, реальность, им не открывшуюся.К Наташе тоже никого не подпускала близко, только Алену. Она смотрела сквозь людей, будто они были помехами на прицеле. Социальные навыки отключились за ненадобностью. Зачем они, если всё, что имеет значение, – это тёплое дыхание сестры и холодная сталь в твоих руках? Белов знал, что по ночам Наташа вскакивала с дикими, душераздирающими криками – отзвуками взрыва. А Надя… Надя не кричала. Она замирала. Сидела на краю кровати, обхватив голову руками, и её тело било мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. А под утро, когда Наташа, обессиленная, засыпала, Надя вставала, умывалась ледяной водой и делала вид, что ничего не было. Что она в порядке. Что она контролирует ситуацию. Умывалась, заправляла кровать, делала вид, что всё в ажуре. Лицедейство уровня детского утренника, но она свято верила, что все ведутся. Или делала вид, что верит. Какая разница? Он помнил, как приехал к ней в палату, сразу после того, как её положили. Она лежала, уставясь в белый потолок, руки поверх одеяла – исчерченные царапинами, в синяках. А рядом, не отходя, сидел Витя Пчелкин. Он держал её за руку, а она… она не отнимала ее. Но и не сжимала в ответ. Ее рука лежала в его ладонях, как холодный, безжизненный предмет. И её взгляд… Это был взгляд человека, который увидел самое пекло. В нём не было слёз, не было страха, не было даже боли в привычном понимании. Там была пустота. Выжженная, мёртвая равнина после атомного взрыва. Она смотрела на всех – на него, на Витю – и не видела. Видела сквозь. Белов стоял тогда в дверях и чувствовал ледяную волну беспомощности, бесился до ужаса, советовался с врачами, надеялся что это вскоре пройдет. Он знал, каково это. Сам потерял отца. Но его горе было иным – острым, яростным, мстительным. Её горе было тихим апокалипсисом. Оно не рвалось наружу криком. Оно топило её изнутри, не оставляя воздуха для жизни. Он видел, как она таяла на глазах, как с её щёк сходил румянец, а в глазах поселилась, непроглядная тьма, которая пугала его больше любой угрозы со стороны. И вот теперь этот человек, эта ходячая пустота в дорогом пальто и с папкой компромата, сидит напротив него и рассказывает, почему не могла довериться. Цирк. Трехлетнее представление с её участием в роли главного шута. Он видел тень той девчонки с выжженными глазами. И его вопрос почему не доверилась был не только вопросом обиженного. Это был вопрос человека, который видел дно её отчаяния и всё равно оказался исключен из списка тех, кто может сука помочь. Это ранило не в самолюбие. Это ранило в саму суть тех уз, которые он считал нерушимыми. Её побег стал для него не просто исчезновением. Он стал молчаливым приговором, она сама того не желая, или наоборот указывала пальцем мол твоя сила Сашенька, твое братство, твоя верность – недостаточны. А у меня нету времени ждать когда ты мне все это покажешь. Не смогли защитить отца, не смогли бы защитить нас. И полагаться она в таком, случае уж извините будет только на себя. И против такой логики, выкованной в горниле личной трагедии, не было аргументов. А что против этого он скажет? Плясать перед ней, в асфальт себя вкатать, но доказывать? Ну блядство какое-то. Унижение чтоли. Вообщем была только тихая, гложущая ярость от собственного бессилия и глубокая, непроходящая боль. — Я не могла позволить тебе в эту мою авантюру с неизвестным финалом. Потому что случись с тобой что-то из-за меня…— она едва заметно дернула плечом — это была бы уже не моя личная трагедия. Это был бы крах всего, что ты строил. Ты, стержень, Саш. Я, нет. Меня можно было вычеркнуть с минимальными потерями. Тебя нельзя. Мой уход был… оптимизацией структуры. Удалением ненадежного, нестабильного актива. Ей показалось это единственным правильным описанием того, почему они, а не она. Сломается Белов, там не далеко за ним покатятся Фил, Пчела и Холмогоров, а значит люди, что шли за отцом, его бизнес, его история и ее личная надина. Это хуже чем потерять себя. На его лице что-то дрогнуло. Не смягчилось. Окаменело ещё больше. В ее словах была чудовищная, извращённая логика, коей и предпочитала думать Орлова. На деле случись с ними что-то ужасное, она бы в любом случае не выдержала, потому что тогда ничего в жизни у нее и осталось бы. Она, дай бог Наташа и Алена. Но надя уже жила так. В самом деле наложить на себя руки извините уж легче чем остаться полностью одной, даже если рядом есть люди родные. Каждому, человеку, будь то мразь каких поискатт, или доброй души человек нужны близкие и родные рядом. Надя умела быть одной, тут уже вопрос в другом совсем, смог бы ты один все вынести? А даже если и смог, кто за тебя идиота порадуется? Вообщем логика эта могла родиться только в голове, побывавшей на самом краю. Логика солдата, который отрезает себе ногу, зажатую под развалинами, чтобы не тянуть на дно весь отряд. — Оптимизация, — повторил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, горькая горечь. — Ты про нас, как про баланс в бухгалтерской книжке. Актив, пассив, списать убытки. Красиво. Только вот я тебя в графу убытки не записывал, Надь. Никогда. А вот тут белов как раз и дурак. Надьку с ее вечной неразбиризой только в убытки и добавлять. Она ж неликвидная, в том же личностном. Убытки это в лучшем случае. Сама себя бы списала, только вот не может, потому что в аду с отцом вариться прирешатива так себе, и Наташа останется без опоры. Вообщем и так и так уходит в минус. Не уходя от сути, дурак короче. Списал бы и жил в свое удовольствие. Она же такой шанс предоставила добровольно, без слез всяких. А теперь что? Поздно уже мотаться. — А зря, — резко, почти зло бросила она. — Надо было. Тогда бы не было этих вот… претензий. Ожиданий. Разочарований. Чистая математика – она не болит. А люди – болят. Как раз поэтому со всеми вами и нельзя было связываться. Математику можно пересчитать. А вот эту… боль, этот долг, эту вину… — её голос на секунду сорвался, и она стиснула зубы, – их не пересчитаешь. Их только тащишь на себе. А я и так уже еле тащила. Он откинулся на спинку стула, взгляд его стал отстраненным, будто он смотрел не на неё, а на какую-то сложную схему, где она была всего лишь одной проблемной точкой. Наверное перегнула она с убытками. Все же неприятно. — Ладно, — выдохнул он, и в этом слове звучала бесконечная усталость. Усталость от этих трёх лет, от этого разговора, от нее самой. — Баста. Доигрались. Выступила. Объяснилась в своей клюкве. Я всё услышал. Теперь давай по факту. —Он ткнул пальцем в сторону папки. — С чем приперлась, кроме своих дурацких теорий про оптимизацию? Что в этой твоей папке, кроме оправданий? Конкретно. Переход был резким, как удар топора. От эмоций – к делу. От прошлого – к настоящему. Он отсекал всё лишнее, оставляя только суть. Именно так с ней и надо. И она, к своему удивлению, почувствовала почти облегчение. Потому что конкретно– это её территория. На этой территории она ещё могла стоять на ногах. Надя глубоко вдохнула, почувствовав, как сдвигается внутренняя ось. Страх не ушел, но его место стала занимать собранная, леденящая ясность. Она положила ладонь на папку. — Я пришла с полной инвентаризацией отцовских активов, которые не вошли в общий котёл после его смерти. Схемы, связи, спящие счета, каналы. Всё, что он держал на особом контроле, в стороне от основного бизнеса. — У Пчелкина этого, ясное дело нет, — констатировал Белов, не выражая удивления. Боже упаси, Надя не отдала бы Пчелкину все до последней копейки. — Нет. И не должно было быть. Это был его… страховой полис. И инструмент для особых операций. Я всё систематизировала, проверила, что живо, а что умерло. Я знаю, как это запустить. — И? — один слог, полный ожидания. — И я предлагаю не просто отдать тебе папку. Я предлагаю себя в качестве оператора. Чтобы интегрировать эти активы в твою структуру. Грамотно, тихо, с максимальной отдачей. Чтобы усилить тебя, а не создать тебе новую головную боль. — Ты хочешь войти в долю. На позиции, — уточнил он. — На позиции стратега по особым активам. С прямым подчинением тебе. В обход… текущей финансовой вертикали. Она произнесла это чётко, глядя ему прямо в глаза. Вызов был брошен. Не Пчелкину лично, а принципу, системе. Она предлагала альтернативу. Забыла уточнить детали? Хуже. Она их сознательно замалчивала. Не сочла нужным вываливать на стол всю подноготную своих мотивов. А мотивы у Надьки Орловой никогда не бывали прозрачными. Они всегда были мутными, как вода в луже после дождя – сверху вроде чисто, а палкой тронь – со дна всякая дрянь поднимется. Белов замер. Его взгляд стал непроницаемым, как бронестекло. Он смотрел на неё, но видел уже не сестренку, а схему. Возможных последствий. Ярость Пчёлкина, который взвоет, как резаный, узнав, что его обошли по женской части и по финансовой, что для Вити одно и то же. Риски двоевластия в финансах. И возможности… Да, возможности. Соблазнительные, как кошелёк, забытый в толпе. — Смело, — наконец произнес он. — Опасно. Для всех. Для тебя в первую очередь. — Я три года жила в опасности, Саша. В тихой, ежедневной. Это, другая. Она мне понятнее. — Пчёлкин этого не проглотит. — Я не предлагаю ему это проглатывать. Я предлагаю тебе, решение. Ты всегда говорил, что сила в контроле. Сейчас у тебя в финансовом блоке контроль… однобокий. Я предлагаю тебе рычаг. Противовес. Она на секунду замолчала, выбирая слова точнее. Или притворяясь, что выбирает. — Ты хочешь легализации. О выводе всего этого в белое, или хотя бы в серое, но прочное поле. Витя… — она едва заметно покачала головой, — Пчёлкин к этому не способен. Его мозг работает на принципе снять пенку, спрятать концы. Он будет делать это через год, через пять, через десять. Потратит кучу денег на консультантов, которые будут его дурить, а они будут, и в итоге всё равно накосячит, потому что его мышление – мышление тактика, а не стратега. Это долго, дорого и в итоге – худо. Она наклонилась чуть вперёд, и в её глазах вспыхнул холодный, отцовский огонёк расчёта. Вот тут она не врала. — А я – смогу. Я не только знаю, откуда растут корни у этих активов. Я знаю всю подноготную нынешней бухгалтерии. Я вижу каждую ниточку, которую Пчелкин пришил к общей ткани, и каждую, которую отпорол себе в карман. Я знаю, где у него прорехи, которые он латает говном и палками, и где бомбы замедленного действия, которые он сам же и заложил, пытаясь срезать угол. Она сделала паузу, дав ему осознать масштаб. А он в этот момент осознавал не только масштаб, но и абсурд. Будь на месте Белова сам Орлов, он бы давно уже засмеялся ей в лицо или, на худой конец, спросил бы прямо: А чего это тебя так вдруг на благо дела пробило? Аль совесть заела? Странно. Очень. Такой кадр – сам прибегает, напрашивается, умный, компетентный, с готовым планом и… абсолютно бескорыстный? Смешно. В их мире бескорыстие пахнет либо глупостью, либо очень хорошо спрятанным козырем. — Я не предлагаю тебе просто ещё одни руки. Я предлагаю тебе понимание. Полное. От и до. Ты получишь не просто доступ к старым активам отца. Ты получишь полную картину того, что происходит с твоими нынешними. Без фильтров, без прикрас, без Витиных сказок про операционные расходы. И с этим пониманием легализовать бизнес не фантастика. Это работа. Но работа, которую я сделаю в десять раз быстрее и в сто раз чище, чем он когда-либо сможет. Потому что для него это – потеря контроля. А для меня… — она горько усмехнулась, — для меня это шанс наконец-то привести в порядок хоть что-то в этом бардаке, который он устроил на развалинах дела моего отца. Классика, — заключила она. — Диверсификация активов, управленческих рисков и… кадрового резерва. Лучше меня у тебя для этой работы не будет, Саша. Потому что для неё нужен не финансист. Нужен наследник. И вот тут, после этого красивого, выверенного как гимнастическое упражнение монолога, в голове у Белова щелкнуло. А чего, собственно, она так просится? Ведь могла бы свалить куда подальше, открыть своё дело на эти самые «старые активы». Ума и связей у Орловой хватило бы, чтобы пчёлкинское наследство потихоньку к своим рукам прибрать и в дело пустить. Незаметно. Без всей этой показухи с папками и встречами. А она тут… пашет, как лошадь на износ, на него, Белова, полностью и безоговорочно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком красиво, слишком заумно, слишком уверенно. Хотелось верить. Точнее, мозг говорил: Верь, тут всё логично. А вот нутро, что годами чуяло подвохи и предательства, еле слышно скреблось: Не верь. Хрень какая-то. Она глаголила красиво. Кадр и вправду был ценный. Но что-то в этой ценности было… липкое. Она умела себя подать. Отец научил. Умела сделать так, чтобы казалось, будто кроме неё – никто. «Незаменимых нет» – это для простых смертных. А для Орловых, видимо, делалось исключение. Бухгалтерию знает. Людей знает. С деньгами управляться умеет. Только вот девочка-то, хитрая, в жадности Пчёлкина не раз замечала, а про свою собственную, орловскую, алчность как-то забыла упомянуть. А зря. Потому что они с Витькой – два сапога пара. Одна порода. Хищники. Один – шумный, вспыльчивый, с претензией на шик. Другая – тихая, холодная, с претензией на ум. Но суть-то одна: взять себе кусок пожирнее. И вот поставить этих двух жадных, умных, прекрасно знающих друг друга хищников в одну клетку под названием «Общее дело»… Это не диверсификация. Это минирование собственного тыла. Стоило только отвернуться – и они вцепятся друг другу в глотки, вырывая куски финансовой плоти. Или, что ещё хуже, сговорятся и начнут тихо, методично обворовывать уже его, Белова. Потому что общий интерес – нажива – у них куда как больше, чем преданность каким-то там братским узам. Чувствовал Белов костями – вцепятся. И потом только успевай разнимать. А ещё была старая, дурацкая песня. Белов порой смотрел на них, на Надьку и Витьку, ещё в те годы, когда всё было проще, и думал: как эти два идиота до сих пор не сошлись? Хотя бы на почве общей алчности! Ведь Витька за ней, как каблук несчастный, все школьные годы носился. Носился, а она… а она ему только подмигнёт, даст надежду, а сама – раз – и на рынок новую, хитроумную схему крутить, чтоб потом перед ним, таким «простым» Пчёлкиным, повыкаблучиваться. Мол, я, Вить, орлица высокого полёта, а чувства твои джентльменские мне как пять копеек на базаре. А этот дурак злился, пыхтел и начинал соревнование: кто больше, кто хитрее, кто быстрее нарисует нулей в оборотке. И ведь копили-то порознь, а складывали потом почему-то в общую копилку будущих, так и не наступивших, «прекрасных завтра». И сидели, лыбятся друг на дружку, два сапога, два хищника, два одиноких дурака. И сейчас Надька завела ту же самую шарманку. Только пластинку сменила – не школьно-едкая, а взросло-деловая. Но мелодия та же: «Я лучше. Я умнее. Я сделаю то, что ты не можешь. И ты будешь меня ненавидеть и восхищаться одновременно». А Пчёлкин, узнав, полезет на стену. И начнётся. Древнее, как мир, соревнование двух павлинов, где приз – уже не детский восторг, а реальная власть над денежными потоками. Белов молчал. Он смотрел на эту женщину с чёрными волосами и холодными глазами, предлагавшую ему золотой ключик, и видел за ним старую, знакомую дверь в ад. Ад под названием «выяснение отношений между Орловой и Пчёлкиным». И он, Саша Белов, должен был теперь решить – стоит ли ему быть тем, кто эту дверь откроет. Ради контроля. Ради легализации. Ради призрачного шанса всё исправить. Цена билета – его собственное спокойствие и хрупкий мир в его же, с таким трудом выстроенной, империи. Саша улыбнулся. Не улыбкой – лицом просто дернулось, будто нервный тик. Медленно отпил коньяка, поставил бокал. И началось. Пальцы – та-та-та, та-та-та – застучали по полированной столешнице. Нервный, идиотский телеграфный код, который он, видимо, считал признаком глубокомыслия. Надя этот стук слышала насквозь. Читала, как азбуку Морзе отчаяния. Напряжен. — Красиво плетешь, Надь. Прям как Сергей Владимирович в лучшие годы. — его голос был низким, без эмоций. — Активы, контроль, противовесы…все ясно. Всё ясно. Ну да, конечно. Щас прямо прозрел, сволочь. Что, собственно, ему стало ясно? То, что она сидит напротив, разложив по полочкам собственную полезность, как дешевый товар на базаре? То, что её план — единственная вменяемая стратегия в этом бардаке, который они устроили за её отсутствие? Ясным должно было быть одно слово. Короткое, емкое, как выстрел. Беру. И брать надо было не раздумывая, с руками, ногами и её заскорузлой, измученной душой в придачу. Потому что предложение было выгоднее, чем продажа стратегических запасов в голодный год. Отец бы прослезился от умиления. А Белову… Белову ясно. Внутри у неё поднималась знакомая до тошноты ярость. На саму ситуацию. На этот дурацкий, унизительный ритуал выпрашивания своего же по праву. На то, что приходится лезть вон из кожи, изображая из себя стратегического гения, когда любой полудохлый бухгалтер понял бы: Надя Орлова – это ход конем. Шанс. Подарок судьбы в кривом, окровавленном пакете. Полезных людей в их мире не просто ценили, за них убивали. А тут она сама пришла, почти по бросовой цене. И что же великий Белов? Стучит. Мямлит. Мельтешит. Она ощутила, успокаивающий холодок металла. Стечкин. Родной, простой, честный в своей однозначности. Вот он, настоящий аргумент. В иных, нормальных обстоятельствах, с иным, не-Сашкиным телом, весь этот цирк с коньяком и умными разговорами закончился бы на втором предложении. Она бы достала железку. Не спеша, дав понять, что это не истерика, а холодный технический момент. Ткнула бы стволом в лоб, прямо в ту самую точку, где рождаются все сомнения. И объяснила бы коротко, без активов и противовесов, что выбор у собеседника закончился. Так проще. Но обстоятельства, как назло, были ненормальными. Потому что напротив сидел не собеседник. Сидел Сашка. И с Сашкой этот бесхитростный метод не проходил. Его опутывали дурацкие, невыкорчеванные корни прошлого. Он был как хрупкая, дорогая ваза, которую приходилось нести по гололёду, боясь споткнуться. Эта необходимость, быть осторожной, быть дипломатичной, быть умненькой, бесила её до физической дрожи в коленях. Дрожь она давила, впиваясь ногтями в ладони, пока не появлялась тупая, ясная боль. Весь этот театр с подтекстами и недоговорённостями был для лохов, для чужих. Свои всегда общались на языке проще: либо доверяешь, либо нет. Либо брат, либо труп. Третьего не дано. А вот поди ж ты – приходится играть в бирюльки. — Ладно. Допустим, твой план имеет право на жизнь. Но ты не учла один момент. Какой ещё, мать вашу, момент? Она же всё посчитала. Всё, до последней пылинки на столе забытого бухгалтера, до последней капли пота на спине курьера, таскающего чёрный нал. Она разложила по косточкам логистику отцовских спящих активов, проанализировала возможные гримасы на лицах каждой шестерки в окружении Белова, взвесила риски, как проказненная аптекарша – яды для неугодного любовника. Что, спрашивается, могло ускользнуть от этого дотошного, вымороженного до скрипа анализа? Разве что собственная глупость. Но её, по её же скромному мнению, у неё не было. Была только трезвость. Трезвость, похожая на белую горячку, но без галлюцинаций – одна сплошная, неудобная правда. — Какой? — ее голос прозвучал хрипло. — Пчелкина. — отчеканил Саша. — Ты не думай, что он станет терпеть твои выходки. Он же это не как спасение бизнеса примет. Пришла тут Орлова, начала его проверять, в бухгалтерию его лезть, в схемы. И он будет прав, потому что именно за этим ты Наденька и пришла. Надя не стала отрицать. Какая, в сущности, разница? Она кивнула. Коротко, скупо, почти машинно. Жест не согласия, а принятия факта наблюдения. Да, он видит. Молодец. Похлопаем. — Так что первое что ты получишь, войдя в мой кабинет, это не список активов, а войну с человеком, который твои слабые места как свои знает, потому что когда-то латал их. Ты к этому готова, Надежда Сергеевна? С ним воевать то получится? Вопрос повис в тягучей, коньячной тишине зала, смешавшись с джазовой меланхолией из колонок. Наде казалось, даже её кости пропели эту фальшивую ноту. Воевать? Наде казалось, что воевать она готова была со всем миром. Готова была скрестить шпаги с системой, с абсурдом обстоятельств, с тупыми, жадными рожами, смотревшими на нее как на законную добычу. Со всем материальным и абстрактным злом этого мира – да, пожалуйста. Но только не с той тёмной, извилистой лабораторией внутри собственного черепа, где вечно что-то шипело, булькало и выдавало на-гора токсичные отчёты о неизбежном провале. С Пчелкиным воевать? Формально, сухо, по уставу – да, раз плюнуть. Он спросил, готова ли. Готова. Она всегда готова. Это её базовая, заводская настройка, вшитая отцом на уровне биоса. Но вот парадокс, над которым можно было бы посмеяться, если бы не было так мерзко: готовность – это ещё не стратегия. И уж тем более не гарантия победы. Война с Витей – это не перестрелка в гаражах. Это – тонкая, изощрённая пытка. Он не полезет в лобовую, с кулаками и матом. Он будет методично, с каллиграфической точностью, давить на те самые точки, куда она даже мысленным взором боялась заглянуть – в старые, не зажившие шрамы. И какой, спрашивается, в этом всём смысл? Что она приобретёт в финале, помимо пустых гильз и выгоревшей земли? Минутное, сладкое и такое горькое на послевкусии удовлетворение гордыни? Сомнительную радость от того, что поставила на место того, кто когда-то был… почти всем, что у неё было за пределами долга и страха? Это пиррова победа, та, что пахнет пеплом и глупостью. Она проиграет в любом случае, даже если формально выиграет. Потратит последние силы, расшатает и без того расшатанные нервы, а главное – спустит в никуда тот скудный, драгоценный остаток доверия, который еще мог бы стать валютой. И деньги, конечно. Куда же без них. Всегда деньги. — Я не хочу с ним воевать. — выдавила Надя, её взгляд, скользнув по его лицу, уперся в холодный блеск хронометра на запястье Белова. — Не хочет она. — Саша фыркнул, откинувшись на спинку стула с таким видом, будто только что выслушал не деловое предложение, а исповедь невменяемого. — А как же твой противовес? Как же контроль? Это ж и есть объявление войны, только в красивой упаковке. Пчела раскусит эту мишуру с первого слова. И он, конечно, был прав. Это и было объявление войны. Но что оставалось? В их кривом, сбитом с толку мире, выросшем на руинах одной империи и костях другой, иного языка просто не существовало. Язык любви забыт, язык дружбы скомпрометирован, язык доверия – взорван вместе с отцовской машиной. Оставался один – язык силы. Язык претензии. Язык я тут, сука, и никуда не денусь. Как ещё отвоевать себе место у костра, у которого тебя уже списали в расход? Как доказать этой стае, что ты не трофей, не призрак, а живой, голодный равный с правами? Только показав клыки. Только начав драку. Даже если драться будешь с тем, кто когда-то зашивал тебе раны. И она начнёт. Не из-за ненависти к Вите. А потому что это – единственная валюта, которую здесь принимают. Она надела это чёрное платье, срезала волосы, сменила имя, но та девочка, что давала клятву на Воробьёвых горах, всё ещё сидела внутри и знала жёсткую правду: иногда, чтобы тебя просто услышали, нужно для начала выстрелить. Пусть даже в воздух. Пусть даже звук выстрела оглушит тебя саму первой. Ибо тишина – это уже поражение. А она, Надя Орлова, поражений не признавала. Только временные тактические отступления. Вот и сейчас отступать было некуда. Позади – только Лондон с его тоскливым дождём и чувством, что жизнь проходит мимо. Впереди – война. Ну что ж. Значит, война. — И вот что я тебе скажу Надь, как брат. Прежде чем ты начнешь свою реконструкцию ты с ним встретишься. Надя мысленно закатила глаза с такой силой, будто пыталась разглядеть собственный затылок. Ну а как же, классика жанра. Без Пчёлкина у неё ни одна жизненная операция не обходится. Сначала Наташа со своим душевным стриптизом, теперь Саша с его мужской логикой. Скоро, глядишь, и Космос с Филом в очередь встанут с советами поговорить по-хорошему. Абсурд, доведенный до состояния идефикс. Неужели нельзя без этой ерунды? Без этого публичного вскрытия старых швов, которые и так гноятся при первом же неправильном движении? — И вы друг с другом поделитесь кто кого как помотал. Все что за три года твоего молчания накопилось – на стол. Иначе вся твоя стратегия сплошное говно. Начнёте друг друга подставлять на каждом шагу, каждый чих саботировать, и мне, вместо того чтобы дело делать, придётся вечно вас, как сопливых пацанов, разнимать. Мне это, — он сделал паузу, чтобы слово прозвучало на всю пустующую залу, — нахрен не надо. Ясно? Хуясно! – прозвучало у неё в голове с той самой ядовитой, чёткостью, которая была её верной спутницей. Не отцепится же. С чего они все взяли, эти великие психологи-любители, что два взрослых, битых жизнью человека, начнут сознательно и целенаправленно рушить друг другу карьеру и остатки душевного покоя из-за старой, застиранной до дыр обиды? Она, Надя, лично никому не говорила, что идёт целенаправленно Пчёлкина давить. Ей это не нужно. Совсем. Ей нужно то, что за ним стоит: доступ, контроль, рычаги. Сам он – просто досадное препятствие, человеческий фактор, который, по идее, должен был быть устранён элементарной логикой выгоды. Но нет, все упёрлись в эту дурацкую встречу. Как будто правда живут в каком-то дешёвом сериале. — Не будет он меня слушать, — выдавила она, и фраза прозвучала тупо, как оправдание школьницы, не выучившей урок. — Он бесится. Начнёт свою истерию, Космос сказал… — Космос сказал! — Саша резко ударил ладонью по столу. Громкий, сухой хлопок, словно выстрел, заставил её вздрогнуть всем телом, противно и мелко. Даже бокал звякнул, жалостливо. — Хватит слушать, что тебе все подряд говорят! Сама подойди и посмотри в глаза человеку, которого родным считаешь. Или уже не считаешь? — Его взгляд впился в неё, безжалостный и прямой, сдирая все слои показного равнодушия. Да что же сегодня за день-то идиотский? Что за вселенский заговор по ворошению того, до чего даже она сама, со всем своим талантом к саморазрушению, дотрагиваться не хотела? Считала ли она его родным? Ну, блин, конечно считала. Это же не риторический вопрос, а простая бухгалтерия чувств. Если бы не считала – всё, что было до, превратилось бы в одну сплошную, многосерийную ложь. Ложь ей самой, когда она в шестнадцать ревела у него на плече из-за какого-то пустяка. Ложь ему, когда принимала его помощь и молчаливое понимание. Ложь всем вокруг, которые видели в них неразлучную пару – не влюблённых, нет, что-то более крепкое и непонятное. Потому что не считай она его своим – не боялась бы сейчас смотреть ему в глаза. Страх – лучший аудитор привязанностей. Потому что не считай она его близким человеком – не старалась бы оттолкнуть его тогда, в панике, из какого-то кривого желания сделать ему же менее больно. И уж конечно, не переписывала бы на него, алчного и ненадежного, львиную долю своего наследства. Деньги – последняя и самая честная исповедь. На них подписываются кровью, а не чернилами. Она промолчала. Сжала губы в белую ниточку. Нет уж. Щас ещё она начнёт всем вокруг доказывать, что чувствует и как. Расписывать свою душу по статьям, как балансовый отчёт. Пусть думают что хотят. Своих скелетов она оставит в своём собственном, наглухо закрытом шкафу. Пусть там и гремят костями, когда им вздумается. На людях – только презентация. Только холодный расчёт. Белов понял. Не по словам – по этому упрямому, затворническому молчанию. По взгляду, который уперся куда-то в пространство за его левым плечом, в никуда. Он увидел не ответ, а его полное отсутствие – и это, в их мире, где каждое молчание читалось как книга, было ответом исчерпывающим. Он медленно выдохнул, в этом выдохе была вся усталость человека, который пытается собрать ртуть вилкой. Безнадёжно, но другого инструмента под рукой нет. — Встреться. Договорись. Найдите хоть какой-то компромисс, хоть на старом детском бреде. Иначе… — он развел руками, пожимая плечами в мнимой беспомощности. — Я не введу тебя в дело. Потому что у меня проблем и без вас, красавцев, выше крыши. А вы с Витей – как два взведённых курка, друг в друга целитесь. Я на минное поле никого не пускаю. Даже тебя. — Он замолчал, оценивающе взглянув на неё — Поговори с ним. И тогда приходи ко мне. С чистой совестью или без – мне фиолетово. Но с пониманием, что ты на этом поле не одна. Он поднялся, отодвинув стул. Скрип дерева по паркету прозвучал неприлично громко, знакомо до мурашек. Такими же скрипами сопровождались в детстве отцовские уходы после их скандалов – когда он, устав от её упрямства, просто вставал и уходил, оставляя в комнате гулкую тишину и чувство незаконченности, которое было хуже любого наказания. История, повторяется. Только теперь роль сурового папаши играл Сашка. А она, снова сидела, прижав уши, и слушала ультиматум. Он ставил её в условия, прекрасно зная, куда давить. Знал, что ей нужно это место, как воздух. И он этот воздух перекрывал. Осознанно и методично. Он просчитал её, Надьку, лучше, чем она сама. Понял, что при всём её напускном цинизме и стальных нервах, поговорить с Пчелой она собственными силами не решится. Во-первых, не уверена – в себе, в нём, в том, что останется от них после этого разговора. Во-вторых, свято верит в свою же ложь, что это можно отложить на потом, что это не главное. Как будто главное в их деле – это цифры, а не люди, которые их пишут. В-третьих, она просто не готова. Не готова увидеть в его глазах то, что три года прятала от самой себя: не злость даже, а разочарование. Или, что ещё страшнее – понимание. В-четвёртых… ну, в-четвертых, она не хочет верить в то, что чувствует. Потому что чувства в их бизнесе – это слабость. А слабость, как учил отец, пахнет могилой. — Я скажу ему, что ты выйдешь на связь. Сегодня, Надя. Ждать будет до трёх ночи. Дальше – как знаешь. Если не поговоришь… считай, что сегодняшнего разговора не было. И что возвращаться тебе некуда. Потому что здесь, – он ткнул пальцем в пол, будто протыкая насквозь этажи и фундамент, – здесь, без него, ты не выживешь. Я это тебе гарантирую. Он не стал ждать ответа. Развернулся, одним движением подхватил своё пальто с вешалки и пошёл прочь. Не оглядываясь. Его шаги заглушались ковром, но она слышала их отчётливо – тяжёлые, ровные, без колебаний. Он ушёл, оставив её наедине с самым страшным противником – с необходимостью сделать шаг, на который у нее не было ни сил, ни желания. Но выбора, как это часто бывает в её дурацкой жизни, не было. Совсем.