Терновый неликвид

Смерть хороша по чуть-чуть. По ночам

умирая, под утро воскреснув, за чаем,

замечая какого-нибудь грача

или ворона (точно не замечая),как-то вдруг понимаешь, что ты воскрес

не надолго, что первой строкой обманут.

Смерть играет с тобою, как тяжеловес —

подпуская, готовит нокаут.

***

— Как там Ткачук? Ну надо же. Просто бриллиант мыслительного процесса. Весь день, с утра до вечера, пока Москва за окном корчилась в серой октябрьской хмари, мозг пахал как проклятый. Перебирал, перетирал, раскладывал по кочкам: солнцевские, ореховские, люберецкие, бауманские... Кто с кем, кто против кого, у кого стволы не пальба, у кого киллеры не закладывают с похмелья. А итог – Ткачук. Дмитрий, Димка, Диман. Тьфу. Он как табличка Выход в горящем здании, которая ведет прямиком в подвал, где бензином залито по щиколотку. Но она пойдет. Потому что дура – она и в Африке дура, только билет подороже. Коней на переправе не меняют, а дуру на распутье – тем более. Себя не переделаешь. Прививка от глупости еще не изобретена, к сожалению в ее случае, к счастью в случае с другими. Она сидела в машине Филатова, вжавшись в сиденье, и смотрела, как запотевает стекло от ее же дыхания. Осень всегда была какой-то особенно паскудной – не золото, не пушкинская грусть-тоска, а ржавчина. Листья гнили прямо на ветках, не успев упасть, и воздух стоял тяжелый, сырой, с привкусом бензина и той особой московской тоски, от которой хочется или пить, или стрелять. Или пить и стрелять одновременно, благо навыки позволяют. Страна, которая уже три года как не страна, а так – географическое понятие с ядерной кнопкой и трупами в подворотнях. Москва в мыле, Москва в крови, Москва в ожидании. Танки на улицах – не новость, а деталь пейзажа, вроде ларьков или обменников. Расстрелянный Белый дом – не новость. Баррикады из трамваев – тоже. Город привык ко всему. Город привык бояться. Она вот тоже привыкла. О чем она вообще? Суть не в этом, тема немного другая на повестке дня. С солнцевскими она пересекалась плотно. Еще в конце восьмидесятых, когда отец возил ее на сходняки в ресторан Арагви, не как дочь, как ученицу. Смотри и мотай на ус. Она мотала. Михась, то есть Сергей Михайлов – мужик с лицом учителя физкультуры, который случайно зашел в спортзал и забыл выйти, а потом захватил всю Юго-Западную. Говорят, он из простых борцов вышел. А выстроил империю, что ментовская обойма облизывалась годами, а укусить боялась – зубы не те. У них там опять же своя система, своя вертикаль власти, свои понятия. Банки, недвижка, Шереметьево – всё под ними. Гостиница Космос, тоже их. Вся интуристовская обслуга через них шла. Доллары, марки, йены – всё текло в их карманы, прежде чем осесть в госбюджете, который давно уже был дырявым, как решето бабки Зины с рынка. Она сама как-то сидела в вестибюле Космоса, ждала человечка одного, и видела, как солнцевские решалы чемоданы с валютой пересчитывали прямо под носом у ментов. А менты – ноль внимания. Ноль целых, хрен десятых. Потому что свои проценты капали. Регулярно, как дождик в октябре. Сергей Михайлов, он же Михась, говорят, сейчас в Швейцарию намыливается. Деньги отмывать, пока они грязные совсем. А в Москве – братва его, Аверины, Люстратов. Фамилии, от которых у оперов до сих пор изжога и нервный тик. Но с ними можно иметь дело. С этими у отца были ровные отношения. Рабочие, деловые, без лишней крови. Михась и Аверины два брата акробата, уважали Сергея Владимировича. Еще с восьмидесятых, когда всё начиналось. Вместе рынки делили, вместе от ментов отбивались, вместе первые барыши считали. Отец у них был в авторитете. Не потому что боялись – потому что ценили. За ум, за хватку, за то, что умел договариваться без стрельбы. В мире, где стреляли все, это дорогого стоило. Но территория – это святое. Солнцевские контролировали Юго-Запад Москвы, включая Олимпийскую деревню и, что важнее, Южный порт . А Южный порт – это не просто причалы. Это ворота. Через него шли тонны грузов, контейнеры с импортом, машины, ткани, техника. Отец тоже имел там интерес. Не основной, но имел. Торговые точки, склады, логистику. И в конце восьмидесятых у ореховских с солнцевскими был союз против чеченцев и азербайджанцев за этот самый порт. Вместе воевали, вместе побеждали. А потом союз распался . И начались терки. Отец тогда сказал: «Порт – это нефть. Кто его держит, тот держит пол-Москвы». Солнцевские держали крепко. Но отец тоже не пальцем деланный. Орлов предложил схему: он берет на себя логистику через свои связи в Минтрансе, они – крышу и разгрузку. Михась вроде согласился. Но Авера-старший, говорят, был против. Считал, что Орлов слишком много хочет. Двадцать пять процентов – это, может, и не много по нынешним меркам, но Авера, человек жадный. Он из тех, кто считает каждую копейку и ночами не спит, переживая, что кто-то рядом заработал больше. Могли солнцевские заказать отца из-за Южного порта? Исключать нельзя. Если Авера убедил остальных, а что самое важное убедил своего дружка Митяя, что Орлов угроза, что он постепенно подомнет под себя всю логистику... У них служба безопасности как работает? Как КГБ, только без присяги. Компромат собирают на всех: от швейцара до министра, от проститутки до депутата. Государство в государстве, только налоги платят реже. Могли и компромат нарыть, и заказ оформить. Но... Слишком явно. Солнцевские не любят шума. Они предпочитают договариваться, делить сферы влияния миром. Вот поэтому у Ткачука допытать это надо. Он ближний друг Аверы. С Ореховскими немного другая хрень. Это Сильвестр. Это ж Сергей Тимофеев. Она его видела. Не раз. Знакома была. К ним даже без отца, его же дела ездила обсуждать, принимали. Дочка Орлова шибко умненькая была и мордой вышла, да и не выделывалась особо. Но не суть. Тимофеев сейчас на пике, на гребне волны, которая скоро захлестнет его с головой, но кто ж об этом знает? Тридцать банков контролирует, говорят. Нефть, металл, машины. Что не спросишь они контролируют. Начинал с наперсточников у магазина Белград – там, где сейчас элитные бутики, а тогда просто тоска зеленая и лохи с утра до вечера. А теперь его мерседесы по всей Москве катаются, и мент постовой честь отдает, не задумываясь. Мужик с глазами удава. Спокойный, уверенный, без истерик. С ним можно было разговаривать. Она как-то присутствовала при его разговорах с отцом. Решали, кому какой рынок в Южном порту отойдет. Без крика, без мордобоя, без понтов с выпученными глазами. Просто: «Сергей Владимирович, уважаю. Но здесь мои люди два года пахали. Не по-людски будет, если вы их труда не оцените». Отец тогда кивнул. Уступил. Потому что понимал: с Сильвестром лучше дружить. И Сильвестр это ценил. У ореховских сейчас всё спокойно. Относительно, конечно. Война с кавказцами была – вроде утряслось. Парни тренируются в спортзалах, стволы прячут по гаражам, бабки крутят через кооперативы. Тишь да гладь, да божья благодать. Но она знала: это затишье перед бурей. Такое спокойствие обычно кончается взрывом. Вопрос только – когда и где. Но территория... Ореховские контролировали не только Южный порт. У них были интересы на Кожевнической улице, в Новокузнецкой части, в Заречье. А отец имел виды на автомобильный рынок в Капотне. Рынок был жирный: машины, запчасти, резина. И ореховские тоже туда поглядывали. Сильвестр говорил, что Капотня – это юг, а юг его епархия. Отец настаивал, что Капотня территориально ближе к Люберцам, но Люберцы – не конкуренты, там другие масштабы. Сильвестр, человек расчетливый. Он не стреляет просто так. Но если чувствует угрозу своему бизнесу – может и ствол в руки взять, и киллера нанять. У него и киллеры были, те самые курганские, которых он пригрел и прикормил . А Курганские, это машина для убийств, ничего личного, только бизнес. Мог Сильвестр заказать отца из-за Капотни? Мог. Если посчитал, что Орлов лезет не в свое дело, что территория спорная и делить ее мирно не получится. Но... Сильвестр уважал отца. Они вместе против чеченцев воевали. Вообщем кандидат он, но не главный. Были так же Люберецкие в голове. Они – отдельная песня. Люберецкие контролировали юго-восток Подмосковья: Люберцы, Лыткарино, Бронницы, поселки Дзержинский, Красково, Малаховка. Но у них были зубы и на Москву. Особенно на Рижский рынок. Рынок жирный, денежный. И отец там тоже имел интерес. Не основной, но несколько точек держал. Главарь люберецких – Сергей Зайцев, то бишь Заяц. Кандидат в мастера спорта, культурист, собрал под своим крылом около полутора сотен стволов. Методы у них простые: сила, наезд, иногда жесть. Могли и утюгом поработать, если должник не платит. Отец с ними практически не пересекался. Люберецкие – это другой уровень, другая культура. Они из спортзалов вышли, с идеологией: железо тягать, неформалов бить. А отец – из логистики, из финансов, из умных схем. Разные миры, абсолютно. Но Рижский рынок, точка пересечения. Если отец расширялся, если его точки начали теснить люберецких, мог быть конфликт. Заяц – парень амбициозный, он и в Москву лез, и с другими группировками цапался . Мог заказать? Мог. Но... Слишком мелко для них. Люберецкие больше по рэкету, по выбиванию долгов, по крышеванию ларьков. Заказывать авторитета уровня отца, не их компетенция. Может Бауманские попугаи? О, это интересно. Бауманские они же отморозки. Глобус, Валерий Длугач, псих редкий. Они базировались в Бауманском районе, и держали автостоянки, СТО, автомагазины . Но их главный бизнес – похищения предпринимателей, выбивание денег, беспредел. Никаких понятий, никаких законов, только бабло. Бабло бабло и еще раз бабло, и желательно побыстрее. Отец с ними не работал. Принципиально. Говорил: «Это не люди, Надя. Это звери. С ними дела иметь – себя не уважать». И держался подальше. Но у бауманских были интересы, которые пересекались с отцовскими. Например, автомобильный бизнес. Отец имел схемы по ввозу иномарок, растаможке, продаже. А бауманские крышевали автосалоны и стоянки . Если отец открывал новый автосалон на их территории, мог быть конфликт. Глобус, человек импульсивный. Мог на стрелке улыбаться, а через минуту из карабина СКС людей косить. Он и сам, говорят, на мокрые дела хаживал. И бригада у него под стать – Рэмбо, Жид – все с крепкими кулаками и без тормозов. Могли бауманские заказать отца? Запросто. Если Глобус решил, что Орлов лезет на их территорию, если посчитал, что так проще, убрать конкурента, чем договариваться. Они и с курганскими позже воевали, и с ореховскими у них были терки за ночной клуб Арлекино. Эти не посмотрят на авторитет. Вот их она больше всех и подозревала. Вот что еще близко. Коптевские – север Москвы. Александр Наумов, Наум, брат Василий. Контролировали Петровско-Разумовский рынок, десятки коммерческих предприятий на севере. Группировка серьезная, до двухсот человек, в основном спортсмены. С ними считались, их уважали, предпочитали не воевать. Отец с ними работал. Близко работал. По нефтяным схемам. Она помнила тот разговор, когда отец пришел злой и сказал: «Свои, блин, хуже чужих бывают». Это было за полгода до смерти. Из-за нефти. Из-за какой-то логистической схемы с Василием Наумовым. Нефть дело серьезное. Это не рынки и не автосалоны. Это большие деньги, большие риски, большие связи. Если там пошла трещина, если отец почувствовал, что свои кидают... Мог Василий заказать отца? Мог. Если испугался, что Орлов раскроет схемы, если понял, что конфликт не решить миром. На эту группу Надя глаз положила давно. Они первыми после смерти отца на ум и являлись. Иногда думалось что и Курганские дотянулись. Курганские они ж молодые, наглые, голодные. Они в Москве недавно, но уже зубами вцепились. Приехали из Кургана в конце восьмидесятых – начале девяностых. С ними дружил Сильвестр, держал их при себе как штатных ликвидаторов. У курганских нет своей территории в Москве. Они, оружие в руках других. Но амбициозны. Они хотят своего куска. И они дружили с коптевскими. Втерлись в доверие к Наумовым, вместе бизнес вели, вместе водку пили. А потом, как только момент удобный подвернулся – положили и Сашу, и Василия. «Друзей убивать легче всего», – скажет потом кто-то из ореховских. И это чистая правда. Своих всегда убивать легче. Потому что знаешь, где они спят, с кем они спят, кто их охраняет и от чего они просыпаются. Отец с курганскими не работал. Считал их слишком дикими, слишком беспредельными. Они для него были чужими. Но курганские могли взять заказ. Если кто-то заплатил, они сделают. Качественно, чисто, без следов. Кто мог заплатить? Любой из вышеперечисленных. Солнцевские, ореховские, бауманские, коптевские даже. Курганские – это инструмент. Сами они отца не заказали бы, смысла нет. Но как исполнители – идеальный вариант. Она перебирала в голове всех, кто был рядом. Всех, кто знал маршруты, привычки, графики. Всех, кто знал про день рождения. Всех, кто знал, что они поедут именно в тот ресторан, именно той дорогой, именно в то время. Она всё это знала, не из сводок, не из ментовских ориентировок. Она это видела своими глазами. Сидела с ними за одним столом, пила, слушала их разговоры. Кого-то даже любила. Кого-то ненавидела. Но главное понимала: всё взаимосвязано. Сегодня ты дружишь с солнцевскими, завтра они тебя продают ореховским, послезавтра ты мстишь, а через год лежишь в сырой земле, и только черви тебе братья. Философия тут простая: человек человеку – волк. Но волк хотя бы не предает стаю. Волк дерется за свою территорию до последнего, а если умирает, умирает молча. А человек он то, запросто. Ради денег, ради власти, ради того, чтобы чуть выше сесть, на одну ступеньку ближе к иллюминатору. Человек хуже волка. Потому что у волка хоть шкура теплая, а у человека, одна гниль внутри. Пословица старая: с волками жить – по-волчьи выть. Только когда война заканчивается, волки часто остаются без шкур. Их просто выбрасывают на помойку, как отслужившие калоши. А те, кто выжил, уже не волки. Они просто тени. Ходят по Москве, здороваются за руку, пьют кофе в Макдоналдсе, который только открылся на Пушкинской, и делают вид, что всё нормально. А сами ночами не спят. Ворочаются. Вспоминают. Ткачук вот точь-в-точь такой же гад. И все равно она к нему поедет. Потому что больше не к кому. Потому что, когда тонешь, хватаешься даже за ржавую арматуру – авось не порежет. Или порежет, но не сразу. Авось успеешь выплыть, откашляться, отдышаться и снова нырнуть. Потому что выбора нет. Она усмехнулась своему отражению в стекле. Отражение усмехнулось в ответ. Хорошая компания, сама с собой. Не предаст, не продаст, в самый ответственный момент не скажет: «Извини, Надюха, так сложилось». — Ткачук в Москве. Точно. Осел недалеко от центра, квартира на Кутузовском, но сам там почти не живёт. Больше по точкам мотается. В Метлу щас часто забегает, примерно раз-два в неделю. Всегда с охраной. — Валера, не отрывал взгляда от дороги, периодически правда оглядывался на тех, кто водил через жопу если по честному, и обратно. А еще он сегодня принарядился чутка, костюмчик покрасивее, поилегантней подобрал.— Ну там пара человек. Сидят актеры, обычных из себя строят за соседними столиками. Ну в общем поняла меня. — А сегодня? — спросила Надя, вцепившись взглядом в дорогу. Сегодня удача с ней. Ткачук в ее глазки сегодня точно заглянет. Не зря ж она по его вкусу разоделась да накрасилась. — Сегодня он там, — кивнул Фил. — Заехал около пяти, сидит в малом зале, с какими-то своими. Ждет кого-то. Или просто ужинает. Точнее не скажу. Надя выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно. Главное не просрать шанс и не наступить туда, куда не надо. Вся операция на этом висит. А проблемы, они, как зараза, с одного места растут. Отец говорил: у проблем одно начало – сидела, Наденька, скучала. Ну, она сейчас не скучала. Значит, не в счёт. Хотя нет. Врать-то себе зачем? Скучала. Ещё как скучала. С этой бухгалтерией, с этой цифирью проклятой знаться не хотела – тоска смертная. А приходится. Приходится делать вид, что любишь её, эту бухгалтерию, до гроба, до умопомрачения, до хруста в костяшках, когда перебираешь эти ведомости. Любишь и всё тут. Очень крепко. Как отца родного, которого уже нет. Только отца не вернёшь, а баланс сойтись должен. Ну нет, все. Надоело. — Фил, — повернулась к нему Надя, улыбаясь. Вот опять же у проблем одно начало, сидела Наденька скучала, — а ты вот как умудряешься дома порядок держать? Ну, с женой своей? Не ссоритесь? Не бегает она за тобой со сковородкой? Валера хмыкнул, усмехнулся краем рта. Надя точно знала, что Валерка Тамарку, жену свою, очень любил. Не показушно, а по-настоящему. Васька ей как сценарии к очередной мелодраме пересказывала все эти истории: как он её с работы встречает, как цветы покупает без повода, как на кухне колдует, когда она устаёт. И ведь не трепался никогда об этом, не хвастался, как другие мужики, просто жил себе и делал. Валера оказался джентльменом и семьянином каких поискать. Из тех, кто слово люблю не по пьяни выдавливает, а делами доказывает. Хотя Надя с Васнецовой на это в молодости и ставили. Ещё в школе, помнится, сидели на подоконнике, гадали, кто из их компании первым остепенится. И обе пальцем в Фила ткнули. Потому что он всегда был другим – взрослее, что ли, основательнее. Не трепач, не выпендрежник, не искатель приключений на одно место. Просто парень, на которого можно положиться. Идеальный по сути, если смотреть без дурацких девичьих иллюзий. Не принц на белом коне, а мужик, который крышу над головой имеет и жену с работы встретить не поленится. И Надька тогда сказала: «Вот этот не подведёт». И не ошиблась. Приятно, когда прогнозы сбываются. Хоть в чём-то. — Сковородка – это вчерашний день, Надь. Сейчас женщины умные пошли, они сначала в душу плюнут, а потом уже посудой кидаются. Или вообще молчат. Это их самое страшное оружие, между прочим. — ответил Филатов, включая поворотник. На лице у него появилась улыбка. Уголок губ один приподнялся. Полуулыбка получается. — О, это ты точно подметил, — Надя еще больше зауважала. — Молчание, оно хуже любого скандала. Я сама такая же. Не сказать, что горжусь, но по другому как-то не выходит. — Ну, ты-то ладно, — Фил покосился на неё. — Ты вообще отдельная песня, Орлова. Тебя и слушать не надо, на лице все написанно. — Всмысле? Надька и вправду не догоняла. Со стороны-то виднее, а она всегда считала, что у неё лицо обычное, нейтральное, как стена в подъезде – серая и неприметная. Ан нет. Выходило так, что стена эта вечно хмурой казалась. Она обычно с безэмоциональным лицом ходила – ну, думала, что безэмоциональным. А безэмоциональное, оно, как назло, на эмоцию не шибко хорошую похоже было. Что-то вроде раздражения хронического, или гнева, застывшего где-то между бровями, или просто усталости от жизни, которая читалась за версту. Народ вокруг почему-то принимал это за какую-то хрень не совсем расслабленную. Напряг, одним словом. Подойдёшь к ней с вопросом, а она просто смотрит, без выражения, без улыбки. И человек сразу думает: «Она, чем-то недовольна, чего я такого сделал?» И начинается: «Надь, ты чего?», «Надь, всё нормально?», «Надь, может, пройдёмся, поговорим?». А она просто стоит и не понимает, чего от нее хотят. Ну лицо такое. Что поделать? Не всем же с рождения артистами цирка рождаться. Потом уже, с годами, привыкла. Даже использовать начала. Если надо, чтоб отстали – включила лицо кирпичом, и народ сам рассасывается. Если надо наоборот, приходится улыбаться специально, через силу, как на приёме у стоматолога. Но это уже высший пилотаж, на такое она редко шла. Легче было быть вечно недовольной, чем каждый раз объяснять, что ты просто задумалась о своём. — А вот так. Глаза горят, значит, узнала что-то или нашла. Губы поджала – злишься. Смотришь в одну точку – просчитываешь варианты. Я ж тебя сколько лет знаю, Надь. Ты для меня как открытая книга уже. Только буквы кривые. — Сам ты кривой, — буркнула она, но без обиды. — А про жену не отмазался. Мир-то в семье как держишь? Валера пожал плечами. — А никак. Она держит. Я просто рядом стою и делаю вид, что командую. Главное в семейной жизни, Надь, – вовремя кивать. И говорить, что она права. Даже если не права. Особенно если не права. — Это почему? — Потому что если ты докажешь, что она не права, она докажет, что ты козёл. И будешь ночевать на диване. А на диване, сама знаешь, спина потом болит. Невыгодная экономика. Надя сначала усмехнулась – одними уголками губ. А потом представила картину маслом: Валера, обычно такой собранный, степенный, с лицом человека, который знает ответы на все вопросы, вдруг скорчился на диване в три погибели. Недовольный, лохматый, с пледом наперевес, пьёт чай с лимоном и делает вид, что смертельно обижен на весь белый свет. А Тамарка рядом стоит, руки в боки, и с видом победительницы вещает что-то, недовольно. И от этой картинки внутри что-то ёкнуло – не заливисто, не в голос, а так, тёплой волной по ребрам. Надя не сразу поняла, что смеётся. Смех вышел тихий, хрипловатый, почти про себя, но на душе вдруг стало светлее, будто кто-то лампочку включил в темном коридоре. — Вот бы мужики все так думали – может, разводов меньше было бы. — А кто сказал, что они не думают? — он склонил голову чуть вбок, прищурившись на светофоре. — Просто молчат. Себе дороже признаваться, что баба умнее. — Лесть – она, конечно, приятна, но ты это брось. А то я сейчас возомню о себе невесть что и полезу в самое пекло без оглядки. — Ты и так полезешь, — спокойно ответил Фил. — Тут без лести обойдёмся. Она замолчала, глядя в окно. Фил всегда умел сказать правду так, что не обидно, но в точку. И от этого становилось как-то спокойнее. Будто рядом с ним даже самая безнадежная затея обретала смысл. — А как ты понял, что она – та самая? Орловой вдруг показалось важным это узнать. До дрожи, до судороги, до этого дурацкого щемящего чувства где-то под ложечкой. Ну вот прямо сейчас, в этой машине, по дороге в Метелицу, где через полчаса может начаться всё что угодно – от банального разговора до перестрелки, – ей зачем-то понадобилось понять, как это бывает. У нормальных людей. У тех, у кого всё правильно. Она же сама себе в этом признаваться не хотела, но внутри сидело: ей тоже придётся когда-то понять, что человек, он вот как раз тот самый. Если, конечно, это «когда-то» наступит. Если она до него доживет. Если не наступит на те же грабли, что отец, который думал, что всё просчитал. И ведь никакой инструкции нет. Никто не выдаст брошюру «Как опознать того самого за пять простых шагов». Никто не подскажет, не намекнет, не ткнет пальцем. Сама должна. А она в этом деле, полный ноль. Потому что всю жизнь училась другому. А тут – любовь. Чувства там всякие. Для неё это как китайская грамота: вроде буквы есть, а смысла не уловить. Чувства то есть, но нет понимания как и зачем. Валера задумался, поводил рулём, обгоняя какой-то запорожец, который тащился по средней полосе, как сонная муха по подоконнику. Машина старенькая, дребезжащая вся, но водила в ней сидел с таким важным видом, будто на Чайке катил, а не на корыте с пробегом под миллион. Надя скользнула по нему взглядом и тут же забыла. Мысли были заняты другим. Фил молчал. Не торопился с ответом. Такие вещи с кондачка не выдают. Он вообще умел держать паузу, редкое качество среди мужиков, которые вечно норовят рот раскрыть раньше, чем мозг включится. Валера был другим. Он как хороший следователь: сначала выслушает, подумает, а уж потом скажет. И сказанное будет весить ровно столько, сколько надо. Ни граммом больше. — Знаешь, Надь, — начал он наконец. Голос у него был ровный, как асфальт после катка, — а никак я не понял. Вот честно. Не было там озарения, всё как-то само сложилось. Он снова замолчал, пропуская какой-то джип, подрезавший справа. Надя ждала. С неё не убудет, потерпит. — Мы тогда в парке гуляли, — продолжил Фил, и в голосе появилась какая-то новая нотка, мягкая, почти домашняя. — Осень была, сырость, холодина. Она замёрзла, нос красный, руки в карманы прячет. Я снял куртку, накинул на неё. А она посмотрела так... ну, ты знаешь этот взгляд. Когда человек видит тебя настоящего, а не того, кого ты на людях изображаешь. И в этот момент я понял: всё. Приплыли. Теперь я без этого взгляда не смогу. — А дальше как? — спросила Надя, когда пауза затянулась. — Ну как — усмехнулся Фил. — Живём. Иногда ругаемся, иногда миримся, иногда она меня на диван отправляет, когда я совсем дурак. Но утром просыпаюсь – она рядом. Это ведь главное. Надя отвернулась к окну, чтобы он не видел её лица. Потому что на лице у неё в этот момент было написано что-то такое, что сама она разбирать не хотела. Зависть? Тоска? Надежда? Неважно. Главное, что это было. И что от этого никуда не деться. Сидит внутри этот червяк и точит. Хорошо людям. Но за Валеру сердце радовалось. Человек счастлив и хорошо. Рядом и жена, которая его любит не за ствол и не за бабло, а просто так. И друзья, которые за него горой. И работа хорошо оплачиваемая, ну, почти без риска. В их деле совсем без риска не бывает, но у Фила своя специфика: он больше по охране, по прикрытию, чем по разборкам. В общем, утопия человека советского в отдельно взятом криминальном мире. Квартира, машина, семья, стабильность – всё, о чём обычный работяга из Подмосковья мог только мечтать, у Валеры было. И ведь заслужил. Кровью, потом и верностью. Не выслужил, не выпросил, не продался. Глядя сейчас на Валеру, на его спокойный профиль, на уверенные руки на руле, на эту его дурацкую улыбочку, когда он про Тамарку вспоминает, – Надя почему-то верила: может, и у неё когда-нибудь получится. Может, не всё ещё потеряно. И у неё будет своя тихая гавань. Своя Тамарка. Свой... Витя. Она мотнула головой, отгоняя мысли. Рано. Сначала дело. Сначала Солнцевские. Сначала правда. А потом уж можно и о счастье думать. Если доживёт. — И тебе бы, Надь тоже не мешало. — добавил фил негромко, повернувшись оглядев. — Перестать воевать со всеми подряд и хоть раз позволила бы себе. Человек-то есть. Хороший человек, и давно. Только ты все бегаешь как от огня. Надя замерла. Только откинула эти мысли, только запретила себе думать о нём, Валера как назло напомнил. Ну вот как он это делает? Рентген, честное слово. Заглянет в душу, нашарит там самое больное и пальцем ткнёт. Не со зла, по-доброму, но легче от этого не становится. Она сначала подумала сделать вид, что не слышит его. Типо, в мыслях витаю, внимание на окружающее не обращаю, вся в переживаниях о предстоящей встрече. Глядишь отстанет, глядишь поймёт, что лезть не надо. Но Валера – навряд ли успокоиться, если ему конкретику не обозначить. — Фил. — только начала она, но он перебил: —Я не лезу. Не мое это дело в чужие отношения соваться. Просто скажу: посмотри на него. Как на человека, а не партнера по бизнесу. Он тебя Надюх три года ждал. Надя молчала. А есть ли смысл пытаться объяснить? Нету. Потому что словами эту кашу не разольёшь – только гуще станет. Она и сама в себе не могла разобраться, а тут ещё кому-то втолковывать – себя не жалко, людей жалко. Да и не нужно это ушам Филатовским, они для дурного не созданы, их бы подальше от лапши всякой. Не для того, чтобы слушать этот бабий бред про любовь-морковь и про то, как у неё всё сложно. Она эту муть вообще обсуждать не хотела. Ни с кем. Даже с Наташкой, которая вроде как должна понимать. Не рассказывалось. Язык не поворачивался. Отчего не ясно. Стыдно? Страшно? Непонятно. Проще было закопать поглубже, засыпать сверху отчетами, счетами, бандюганавскими рожами, солнцевскими раскладами – чем угодно, лишь бы не думать. Не вспоминать, да не чувствовать. Голова опять будет не тем заполнена. А ей в метлу идти, в глаза человеку смотреть, который может знать правду о смерти отца. Или не знать. Или знать, но не сказать. Или сказать, но соврать. Там думать надо, там каждый нерв на счету, там любая лишняя мысль как ржавый гвоздь в ботинке: вроде мелочь, а хромать заставляет. Перспектива войти в туда с мыслями о Вите вместо того, чтоб Митяя этого раскусить, – так себе перспектива. Она и так слишком много времени этой ерунде отдаёт. Слишком много клеток в мозгу занято не тем. Пора уже включать голову. А всё остальное – потом. Если будет это «потом».

***

Метелица не меняется. Совсем. Как будто время здесь вообще остановилось на отметке «разгар лихих» и с тех пор только декорации перекрашивают. Та же позолота на стенах, которой, наверное, уже лет сто, и которая за эти годы успела потускнеть, облезть, а потом снова заблестеть под чьими-то заботливыми руками. Круговорот золота в природе, мать его. Те же тяжёлые бархатные шторы, бордовые, как засохшая кровь. Они впитали в себя всё: запахи тысяч коньячных возлияний, табачного дыма, женских духов, мужского пота и человеческих тайн, о которых эти мужчины и женщины предпочли бы забыть. Та же люстра под потолком – огромная, хрустальная, похожая на перевернутый свадебный торт. Только вместо крема – лампочки, вместо счастья – чужие разборки, а вместо молодожёнов, пустые глаза тех, кто давно разменял свою молодость на наличку. Всё те же лица. Ну, не совсем те же: одни исчезают, другие появляются. Круговорот людей в природе, знаете ли, тоже никто не отменял. Но суть одна: волки меняют шкуру, но зубы остаются. И пасть, сука, всё та же голодная, ненасытная, готовая сожрать любого, кто подвернется под руку. Надя шла чуть впереди Валеры. Не шла даже, плыла. Каблуки мягко тонули в ковровой дорожке, заглушая шаги. Хорошая деталь, продуманная. Чтобы никто лишний не оборачивался на звук. Чтобы каждый чувствовал себя если не королём, то как минимум принцем, которому по статусу положено передвигаться бесшумно. В Метелице вообще всё было продумано до мелочей. От освещения – приглушенного, лампового, не бьющего по глазам, до акустики – музыка долбит, но в углах можно шептаться о делах, и никто не услышит. Место, где деньги пахнут не деньгами, а властью. Где каждый столик как тронный зал в миниатюре, а каждый посетитель король, пусть даже без короны. Пусть даже король на час, на ночь, до утра. До первой пули, до первого кивка, до первого «ты мне должен». Фальшивое место. Насквозь фальшивое. От этой позолоты до этих бархатных штор. Надя раньше его любила. Дура была. Молодая, зелёная, с головой, забитой чужими представлениями о красивой жизни. Здесь она была точно такой же, как и все остальные. Пила, смеялась, строила глазки, делала вид, что жизнь – это не роскошь, а просто способ провести время между вчера и завтра. А сейчас... Сейчас ей почудилось, что она всё это время притворялась. Что внутри, под этой маской светской львицы, всегда сидела другая. Та, которая ненавидит. Ненавидит этот клуб. Ненавидит людей, которые здесь находятся. Ненавидит песни, которые тут играют – этот попсовый шлак про любовь до гроба и деньги до небес. Ненавидит ненастоящее золото, которым тут всё облепили, как ёлку мишурой. Лицемерие. Сплошное лицемерие. Но что поделаешь? Другие пашут на заводах с утра до ночи в надежде, что сегодня будет вкусный обед. Другие тратят последние деньги на выпивку, чтобы забыть, что завтра снова на завод. У каждого своя правда. Своя клетка. Свои тараканы, которые со временем превращаются в слонов. Надя вот и то, и другое попробовала. В Лондоне притворялась нищей – студенткой, которая считает каждый фунт и радуется скидкам в супермаркете. В Москве строила из себя даму светскую, для которой деньги – это просто цифры на счету. И там, и там личина. И там, и там игра. Так что, получается, она тоже лицемерка. Только лицемерие у неё не от жадности, а от страха. От желания выжить. Прикинуться кем угодно, только не собой. Потому что себя настоящую, если честно, она уже давно не помнит. Взгляд скользил по столикам, цеплялся за детали, раскладывал всё по полочкам. У Нади мозг работал как автоматический классификатор: кто есть кто, с кем пришли, чего ждут, кому должны, кто должен им. Степень опасности, полезности, принадлежности к той или иной группировке. Всё схватывалось на лету, без усилий. Навык, выработанный годами жизни в мире, где за каждым углом может ждать либо друг, либо враг, а чаще всего – и то, и другое в одном флаконе. Вон там, в углу, сидят трое в одинаковых кожаных пиджаках. Спортсмены. Скорее всего, из люберецких или подольских – выправка выдаёт. Спины прямые, как доска. Головы чуть набычены, будто они до сих пор на ринге и ждут гонга. Пьют водку, закусывают лимоном. Говорят вполголоса, но то и дело поглядывают на вход. Кого-то ждут. Или просто на стреме сидят. С такими, если что, разговор короткий: или ты с ними, или ты труп. Ни полутонов, ни сомнений, ни рефлексии. Удобно, наверное, так жить. Как топор: или рубишь, или лежишь в сарае. Хотя кому врать? Тоскливо же. Всю жизнь доказывать, что ты сильнее, и никогда не знать, зачем. Ради чего? Ради этой позолоты? Ради этого коньяка? Ради того, чтобы через двадцать лет сидеть в такой же коже и так же тупо пялиться на дверь? Дальше – столик у окна. Компания поприличнее: двое мужчин в дорогих костюмах, женщина с бриллиантами на пальцах. Камни такие, что хоть стекло режь. Надя даже прищурилась, оценивая: настоящие или подделка? Скорее всего, настоящие. В Метелице с фальшивками не ходят, засмеют. Или, что ещё хуже, посчитают за лохов, а лохам здесь не место. Коммерсанты, наверняка. Те, кто уже легализовался. Кто деньги не в стволах считает, а в офшорах. Причесали свою биографию, отмыли, как старую копейку в уксусе, и сидят, важные, как индюки на насесте. Но по глазам видно – тоже не пальцем деланные. Тоже через многое прошли. Просто теперь у них другие методы. Другие инструменты. Волки в овечьих шкурах. Или, если точнее, волки в костюмах от Бриони. У бара – одинокий мужчина лет пятидесяти. Пьёт коньяк, смотрит в одну точку. Лицо знакомое. Надя напрягла память, как старый мотор, который давно не заводили. Кажется, из бауманских. Кто-то из старых авторитетов, ещё тех, кто с отцом когда-то дела вёл. Или не вёл? Может, просто пересекались на каких-то сходняках. Память – она как решето: крупное застревает, мелкое просыпается в тартарары. Но лицо цепляло. Чем-то цепляло. То ли взглядом, то ли осанкой. Надя отвела взгляд. Не её клиент. Не сегодня. Охрана. Она всегда видна, даже когда прячется. Это как закон физики: тело в состоянии покоя стремится остаться в покое, а тело с пушкой под мышкой – привлечь внимание того, кто тоже с пушкой. Двое у входа в малый зал. Делают вид, что пьют чай. А сами сканируют зал, как локаторы на военном корабле. Один постарше, с битым лицом и мятыми ушами, бывший боксёр, сразу видно. Нос свёрнут на сторону, брови в рассечках, как у старого пса, который много раз лез в драку и не всегда выходил победителем. Такого если не знать подумаешь, обычный мужик с трудной судьбой. А если знать, понятно: судьба у него трудная, потому что он её кулаками прокладывал. Второй помоложе, но взгляд цепкий, волчий. Такие в разведку ходят и не возвращаются только тогда, когда уже нечего возвращать. Стволы у обоих. Надя и сама видела – по тому, как руки лежат на коленях, как пиджаки сидят, как глаза бегают по залу, ни на чём не задерживаясь дольше секунды. Не отдыхать они сюда пришли. Работать. Толпы людей. За столиками не меньше пяти человек. Надя разглядывала каждого, краем глаза поглядывая на Валеру. А он... Он не выглядел напряженным. Совсем. Шел себе и шел, как будто каждый день по таким клубам шастает. Расслабленный, спокойный, с легкой полуулыбкой на лице. Как слон в посудной лавке, который знает: посуда – это не его проблема. Это проблема посуды. На него оглядывались. Узнавали. Кивали. Он отвечал тем же коротко, без пафоса, по-свойски. Свой в доску, хоть и не в каждой доске дырка. Люди, которые сейчас танцевали, не обращали ни на кого внимания. Им вообще было глубоко плевать, на всё и на всех. Пары кружились в медленном танце, тесно прижавшись друг к другу, как будто завтра наступит атомная война и только успевай натискаться напоследок. Кто-то явно был под наркотой – глаза стеклянные, как у рыбы на прилавке, движения заторможенные, будто каждый шаг последний в жизни, и организм экономит энергию. Улыбки невпопад, ни к селу ни к городу. Ну, в общем, не новость. В метле всегда можно было курить что угодно и пить что угодно. Главное – деньги. Деньги и здесь решали всё. Они были пропуском, паролем, индульгенцией, прощением всех грехов: прошлых, настоящих и будущих. Были деньги – ты человек. Нет денег – ты пустое место. Даже если ты трижды авторитет, даже если у тебя ствол за пазухой и три ходки за плечами. Пустота, она и есть пустота. Вакуум. Звук не проводится. Так что либо звякай монетой, либо не отсвечивай. Надя скользнула взглядом по залу и поймала себя на мысли, что всё это напоминает ей цирк. Только без арены, без клоунов и без дрессировщиков. Хотя нет, дрессировщики как раз есть. Просто они в костюмах и с мобильными телефонами, и командуют не тиграми, а людьми. А люди послушно прыгают через обручи, только успевай подавать. Интересно, эти официантки хоть понимают, мимо кого они тут порхают? Что за столиками сидят не просто дядьки с деньгами, а люди, у которых каждая морщина на лице – это статья в уголовном кодексе? Или им всё равно? Им лишь бы фартук был чистый да начальник не орал? Наверное, так оно и есть. Счастье – оно в отсутствии воображения. Не знаешь и спишь спокойно. Надя перевела взгляд на вход. Дверь в метелицу работала как поршень – открывалась, закрывалась, впуская новых действующих лиц этого бесконечного спектакля под названием «ночная жизнь Москвы». Кто-то входил уверенно, грудью вперёд, как будто сейчас не дверь открывал, а Рейхстаг брал. Кто-то крался, оглядываясь, как будто за спиной уже маячила тень с макаровым и просроченным ордером. Интересно всё-таки устроен человек. Даже порог переступает в соответствии с тем, какой вес сам себе насчитал. Значит, в малом зале её клиент. Ткачук. Солнцевские, авторитеты-интелегенты с человеческим лицом, как они сами про себя думают. И чтобы до него добраться, нужно просочиться мимо двух бугаев у входа. Нехилый такой фейс-контроль, только проверяют не на фальшивые купюры, а на наличие лишнего желания жить. С этим, конечно, могут возникнуть проблемы. Если шмальнут – даже обидно будет. Так глупо всё закончить: не в перестрелке за дело, не от ножа в подворотне, а просто потому, что кому-то с похмелья показалось, что она слишком пристально смотрит в их сторону. Но, справедливости ради, не через такое проходили. Даже смешно. Когда тебе двадцать с небольшим, а ты уже можешь рассуждать о том, «через что проходила», как ветеран двух чеченских, это, знаете ли, диагноз. Или приговор. Смотря какой врач попадётся. Пока её никто не узнал, она просто глупая девчонка. Та самая, из тех, что приходят в метлу прожигать папины деньги или, наоборот, искать папиков с деньгами. Девушка с древнейшей профессией, одним словом. Только не по профессии, а по жизненным обстоятельствам. Потому что если ты вынужден продавать не тело, а свою осторожность, свою трусливую улыбку и умение делать вид, что ты пустое место, – это та же панель, только с более сложной системой расчетов. Надежду Орлову тут не ждали. Надежда Орлова вообще не собиралась появляться. Она, если верить слухам, сгинула. Надя кивнула Филу на столик рядом с малым залом. Селёдка в аквариуме и то больше прав на существование имеет, чем они сейчас. Села так, чтоб быть в полумраке, чтоб свет не бил в лицо, чтоб не отсвечивать. Рядом с охраной. Логика простая: кто ищет неприятностей, тот к ментам лезет или к конкурентам в открытую. А свои, если они свои, всегда рядом со щитом тусуются. В прямом смысле. Авось пронесёт. Авось примут за чью-то походную жену или за местную ночную бабочку в поисках нектара. Музыка долбила так, что мысли сворачивались в трубочку. Этот их техно-дрын, ритмичный, как сердцебиение здорового идиота. Иногда даже полезно: перестаёшь думать лишнего. Но ей сейчас думать надо. Соображать, как подобраться к Ткачуку. Что сказать? «Здравствуйте, я дочь человека, с которым вы, кажется, имели общие дела, не расскажете, отчего его на куски разорвало?» Прямо Чеховский монолог. Только вместо аплодисментов – пуля в лоб. Она наклонилась к Филу, открыла рот, чтобы начать излагать свои гениальные стратегические надумки, как вдруг... Материализовалась. Официантка. Высокая, стройная, рыжая, гибкая, как уж на сковородке. И вертится исключительно вокруг Филатова. Улыбочка, глазки, изгибы тела в выгодных ракурсах. На Надю – ноль внимания. Как будто она мебель. Как будто у неё нет не только имени, но и права заказать хотя бы стакан воды. Ну, положим, это даже забавно. Валера сидел с таким видом, будто ему только что объявили, что он выиграл в лотерею, но приз пока не дадут. Изумление, смешанное с лёгкой паникой. Он, видите ли, не привык, что вокруг него такие хороводы водят. Милый. Но отвлеклись. — Добрый вечер! Не желаете чего-нибудь? — голос у официантки такой, будто она не напитки предлагает, а себя на блюдечке. — Водки желаем, — подала голос Надя, даже не спрашивая Фила. И плевать, что это нарушает протокол «тихой серой мыши». Водки хотелось. Не коктейлей – этой дряни, где намешано чёрт знает что. Намешано так, что пьёшь вроде компот, а через десять минут, ты уже в говно, готовая на любые приключения, о которых утром будешь вспоминать с ужасом и стыдом. Проходили. Знаем. Водка – она честная. Пьёшь и понимаешь: вот она, отрава, во всей красе. Никаких иллюзий. Официантка обернулась. Глазки прищурила, разглядывая Надю с таким выражением, будто перед ней экспонат в кунсткамере, который, по слухам, давно списали и выкинули. И тут Надя её узнала. Светка. Господи, Светка. Та самая, с которой они когда-то... Ну да. Другая жизнь. Светка тут работала давно, ещё с тех времён, когда метелица была не просто развлекательным центром для крутых и богатых, а проходным двором для всех, кому не лень. Раньше она на шестах такие кульбиты вытворяла, что у Нади, девчонки, рот открывался сам собой. И Надьку, кстати, на этом же шесте крутиться научила. Ну, это совсем другая история, для сборника «Как я провела лето». Главное другое: Светка – девка смышленая. Красивая, умная, себе на уме. И, что самое главное, полезная. Потому что в её профессии либо тонешь, либо учишься плавать и собирать компромат на всех, кто рядом. — Орлова, чтоль? — Светка выпучила глаза так, что они чуть не выпали из орбит. Она тут же подошла вплотную, бесцеремонно, как своя, начала рассматривать. Потрогала ее короткие волосы, эти жалкие остатки былой роскоши, тех русых кос, что теперь только в страшных снах снятся. — А мне сказали, вы все сгинули. Расстреляли как Романовых и забыли. В архив сдали. Дело закрыто. Надя усмехнулась. Сравнение, конечно, идиотское. Люди вообще любят ярлыки. «Расстреляли как Романовых». Ну во-первых, Николай со товарищи в подвале Ипатьевского дома от пуль полегли, потому что сами довели страну до ручки и большевики, люди умные и целеустремлённые, не стали церемониться. А во-вторых, их – всех, под чистую. Никого не осталось. Ни свидетелей, ни наследников. Точка. А Надя – вот она. Сидит. Дышит. И отец её не в подвале погиб, а в машине, которую разнесло на куски. Красиво так, с фейерверком. Так что параллели здесь хромают на обе ноги. Легенды – они для газетчиков. «Расстрел Орловых». Звучит, конечно, эффектно. Но по сути – дешёвый трёп для кухонных посиделок. — Ты, Свет, вообще не меняешься, — Надя улыбнулась, но улыбка вышла кривая, как отражение в мятом алюминии. — Что в девяностые херню несла, что сейчас. Эволюция тебя мимо прошла. Светка заулыбалась в ответ, засмеялась тем своим особенным смехом, от которого у мужиков поджилки трясутся. И вдруг – потянулась в объятия. По-настоящему. Тёплыми, живыми, не пластмассовыми объятиями человека, который помнит тебя другой. Который видел тебя и в счастье, и в дерьме. Валера смотрел на это с таким видом, будто ему только что показали фокус с исчезновением слона. Изумление, сплошное. Он явно не ожидал, что у его холодной, расчетливой, почти бесплотной спутницы могут быть такие... живые связи. В миру. Валера тут же кивнул – коротко, почти незаметно, но Надя поняла: считывает ситуацию с лету. Понял, что сейчас он тут как пятое колесо у телеги. Не тот момент, когда мужик нужен. Тот момент, когда бабы между собой базарят, а мужику лучше не отсвечивать, чтобы случайно не узнать того, чего знать не положено. Или того, что потом всю жизнь будет сниться в кошмарах. Он развернулся и двинул к бару. Не спеша, вразвалочку, как будто единственная его цель в этой жизни хорошенько накатить и забыться. Надя проследила взглядом: уверенно идёт, спокойно, как по минному полю, где мины давно уже все его знают и пропускают без очереди. Хотя, если честно, тихих мест для таких, как Надя, уже не осталось. Да и были ли они вообще? Она проводила его взглядом до стойки и мысленно усмехается: ну, хоть водки теперь дождется. Не всё коту масленица, будут и праздники. А праздник у неё сейчас простой и понятный: растолковать, узнать и не сдохнуть. И если для этого надо выпить с Ткачуком она выпьет. Если надо сплясать, может и спляшет. Если надо на шею броситься, тут конечно потуже но разок бросится. А потом, если повезёт, уползёт в темноту и будет дышать. Светка отстранилась первой. Посмотрела на Надю уже не как на воскресшую покойницу, а как на клиентку. Профессиональное чутьё – оно, знаете ли, не пропьёшь. Даже если очень стараться. — Ты как здесь? — спросила Светка, понизив голос. — Сама? Или по делу? — По делу, — Надя не стала темнить. Со Светкой темнить – себе дороже. Она всё равно узнает, вынюхает, выспросит. Лучше сразу. — Ткачук у вас сегодня. Солнцевский. Светка даже бровью не повела. Привыкла. В её профессии новости про Ткачуков, Солнцевских и прочую братию – это просто производственная необходимость, как для токаря смена резца. — Там он, — кивнула в сторону малого зала. — С полчаса как засели. С какими-то новыми. Из Питера, вроде. Или из Рязани. Я не вслушивалась, свои бабки считала. — Мне бы подобраться к нему, — Надя говорила тихо, но твёрдо. — Поговорить. Светка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Как рентген. Как базарная торговка, которая прикидывает, сколько с этого лоха можно содрать. — Ты понимаешь, что он с тебя за этот разговор три шкуры снимет? — спросила она без тени улыбки. — Ты ему кто? Дочка Орлова? Так Орлов – это уже история. А история, она, знаешь, в базарный день не котируется. — Снимет – значит снимет, — пожала плечами Надя. — Было бы что снимать. Я сейчас голая. Но мне надо. Светка вздохнула. Вздох у неё был такой, будто она решала сложное уравнение с тремя неизвестными и всё никак не могла найти правильный ответ. — Ладно, — сказала она наконец. — Я могу узнать, с кем он, надолго ли, в каком состоянии. Но это... Надя полезла в сумочку. Сумочка, между прочим, была не абы какая, а еще от прежней жизни – итальянская кожа, фурнитура под золото. Дорогая вещь, но сейчас в ней лежали не кредитки и не помада, а пачки купюр, свернутые в трубочку, и пистолет, который Надя так и не научилась нормально держать. Жизнь, мать её, полосатая: то густо, то пусто, то черная карта, то стечкин с обоймой. Деньги она достала быстро. Тысяч пять, наверное. Или шесть. Она не считала – некогда было. Главное, чтобы сумма убедила. — Это аванс, — сказала Надя, протягивая Светке. — Остальное может после. Светка глянула на деньги, потом на Надю. В глазах у неё мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на жалость. С бабами вообще трудно: у них всё перемешано – и расчёт, и чувства, и память о том, как они вместе когда-то пили дешевый портвейн на лавочке и мечтали о красивой жизни. Светка оглянулась. В зале было темно, музыка долбила, и на них никто не смотрел. Деньги исчезли в её коротких шортиках, под тонкую ткань, так быстро, что Светка даже не успела моргнуть. Исчезли, как будто их и не было. Как будто это не пять тысяч долларов, а так, салфетка бумажная. — Красиво, — усмехнулась Надя. — Не разучилась. — Жизнь заставит – не так раскорячишься, — парировала Светка. И тут же посерьёзнела: — Слушай сюда. Ткачук с тремя. Двое – свои, солнцевские. С ними, кажется, Копчёный и Лысый. Если помнишь таких. А третий – новенький, я его раньше не видела. Молодой, но взгляд тяжёлый, цепкий. Скорее всего, из Питера, говор слышала. Пьют коньяк, но почти не пьют, больше наливают, чем выпивают. Значит, разговор серьезный. Ждут ещё кого-то, я так поняла. Стол заказан до утра. Надя слушала, впитывая каждое слово. Копчёный, Лысый – эти фамилии мелькали в памяти. Старая гвардия. Те, кто еще помнил времена, когда авторитеты ездили на жигулях и стреляли из обрезов. — Настроение у Ткачука какое? — спросила Надя. — Пока ровное, — Светка пожала плечами. — Не пьян, не зол, не весел. Но ты ж понимаешь: у них настроение как погода в Москве, меняется каждые пять минут. Сегодня солнце, завтра смерч. Я бы на твоём месте не тянула. Иди, пока он в теле и не начал глушить водку стаканами. Как начнёт – всё, пиши пропало. Базарить будет только о своём, о наболевшем, а чужих слушать не станет. — Охрана? — Надя кивнула в сторону двух бугаёв у входа. — Эти двое — только привратники, — усмехнулась Светка. — Для массовки. У Ткачука внутри свои люди. Двое, я видела. Стоят по углам, как шкафы, и молчат. Но стволы у них, это точно. Так что если пойдёшь – аккуратно. Без резких движений. Улыбайся. Ты же умеешь, когда надо. — Умею, — Надя криво усмехнулась. Светка посмотрела на неё с непонятным выражением. То ли жалела, то ли завидовала. Или просто вспоминала ту девчонку, которая когда-то, задрав майку, выделывала немыслимые пируэты на шесте и верила, что впереди только счастье. — Слушай, Надь, — сказала она тихо. — Ты это... Береги себя. Ладно? Ткачук, он мужик тёртый. Если что-то пойдёт не так, он церемониться не станет. Ты ему кто? Ты ему никто. Спуску не даст. — Знаю, — Надя встала. — Но выбора нет. Сама понимаешь: или пан, или пропал. Светка кивнула. Она понимала. Она вообще многое понимала, хоть и притворялась иногда, что голова на плечах у неё только для того, чтобы прическу не портить. — Ладно, — сказала она. — Я пошла. Если что – я в зале. Буду маячить. Если нужна буду, махни рукой. — Спасибо, Свет. — Не за что, — Светка уже развернулась, но на секунду замерла. — За деньги, Надь, не благодарят. Это бизнес. Но ты это... не пропадай больше. Ладно? А то мне тут скучно без тебя, некого вспоминать. Надя хотела ответить, но Светка уже упорхнула в темноту, к своим подносам, к своим чаевым, к своей вечной круговерти.

***

Надя выжидала. Выжидала она виртуозно. Сидела, как вкопанная, только глаза жили отдельной жизнью – сканировали, анализировали, раскладывали по полочкам. Вся бы изъерзалась, если б не отцовская выучка, въевшаяся в кровь с пеленок. «Надя, не выделывайся. Надя, не ёрзай. Надя, закрой рот. Надя, прекрати маячить. Сиди смирно. Люди смотрят. Люди запоминают. Люди делают выводы». Она научилась. Сидела теперь как памятник самой себе – терпеливая, неподвижная, холодная. Ждала. Из малого зала, вышли главные лица этого застолья. Первым, Лысый. С цепью, которая казалось способна удержать яхту в шторм. Надя узнала его мгновенно и тут же отвернулась, уставившись на люстру с таким видом, будто хрустальные подвески таили в себе ответы на все вопросы мироздания. Лицо спрятать, взгляд отвести, стать невидимкой – базовый навык выживания в этом зверинце. Получилось? Хрен знает. Но надежда, как известно, умирает последней. Иногда – вместе с надеющимся. За Лысым выдвинулся Копчёный. Дурацкое, конечно, погоняло. То ли за цвет волос, то ли за любовь к копчёному, то ли за характер – прокуренный, едкий, въедливый, как смоляная кислота. На рожах у обоих цвели ухмылочки. Противные, самодовольные, сытые – такие бывают у людей, которые только что поделили чужое и остались довольны дележкой. Сделка, значит, состоялась. Разговор окончен, все концы сглажены, бабки распиханы по карманам. Хорошо им. А у Нади всё только начиналось. Главное, что Ткачук теперь один. Ну, в смысле, со своими верными псами, но без гостей. Не занят дипломатическими переговорами. Можно подходить. Надя оглянулась, собираясь с мыслями, и тут с холодком внутри осознала: Валеры нет. Был человек – и нет. Растворился в табачном дыму, в толпе танцующих, в полумраке клубных декораций. К бару пошёл? К знакомым? Или его тоже перехватили? Второе – катастрофа. Первое – странно. Валера не из тех, кто бросает пост без предупреждения. Слишком много жизней за плечами, чтобы совершать такие детские ошибки. Но, с другой стороны, могло приспичить. Мужской организм – штука непредсказуемая. Но Надя медлить не могла. Ткачук не тот человек, который будет сидеть и ждать, пока она соберется с духом. Уйдёт, растворится в ночной Москве, и тогда ищи-свищи. А ей нужен был разговор. Очень нужен. Она поднялась. Окинула зал ещё одним взглядом – профессиональным, цепким, запоминающим. Ну нет Валеры. Хоть тресни, нет. Хоть обыщись. Проблематично. В голове привычно закрутилась карусель: рискнуть – не рискнуть? Опасно или плевать? Импровизация – наше всё, как говорил один знакомый актёр, который потом спился и замёрз в канаве. Хороший был пример. Жизненный. Поучительный. Ладно. Была не была. Надя двинулась в сторону малого зала. Шла и прикидывала варианты. Если Ткачук откажется говорить – что тогда? Бухнуться на колени? Смех. Разрыдаться? Ещё смешнее. Деньги предложить? Смех сквозь слёзы – какие у неё деньги, кроме тех, что в сумочке и тех, что уже покоятся в трусах у Светки? Угрожать? Самоубийство в чистом виде. Остаётся только правда. Голая, неприкрытая, беззащитная. Может, прокатит. Может, он из тех, кто уважает память. А может, из тех, кто плюнет и разотрёт. Поживём – увидим. Если, конечно, дадут пожить. Она уже почти дошла, уже мысленно толкала дверь, уже готовила первое слово... И тут – железная хватка на локте. Дёрнули на себя. Крепко. — Валер, — выдохнула она с облегчением, не успев даже испугаться. — Где ты потерялся-то? Я уж думала... Обернулась и обмерла. Не Валера. Чужой. Молодой, наглый, с прищуром, от которого хотелось перекреститься. И сбоку второй подтянулся. И третий сзади блокирует путь к отступлению. Руки взяли под локти – не больно, но так, что сразу ясно: дернешься – заломают к чертовой матери. Надя даже вдохнуть не успела, хотя дышать, если честно, резко расхотелось. Морды незнакомые. Чужие. — Спокойно, Орлова, — раздалось над ухом. Голос молодой, наглый, с насмешкой. — Без паники. Едешь с нами. Вот тут Надя искренней радости от собственной фамилии не испытала. Попала, Наденька. Попала так попала. Она дёрнулась было – чисто инстинктивно, как птица в силках. Но локти сжали сильнее, и она замерла. Сопротивление бессмысленно. Против троих не попрёшь, даже если ты трижды чемпионка по самбо. Главный аргумент – пистолет в сумке, так и остался аргументом неиспользованным. Доставать неудобно, да и отберут сразу. Идиотизм. Надя оглянулась по сторонам, выкручивая шею. Где Валера? Что за херня? И какого хрена он пропал именно сейчас, когда она, блин, очень нуждается в его присутствии? Когда дала слово не геройствовать в одиночку? Когда только что чуть не нарушила это слово, но вовремя остановили? А теперь её всё равно уводят, и никто не видит. — Вы меня с кем-то перепутали, ребят, — сказала она, мгновенно включив режим «глупая испуганная дурочка». Глаза распахнула, голос сделала тоненький, дрожащий, вся из себя беспомощная овечка, которую ведут на бойню. — Я сама по себе. Я незнаю никакую Орлову. Вы обознались. — Ты эту хуйню прекращай, — хмыкнул второй, слева. Урод, каких поискать. — Мы это уже слышали. Сильвестр хочет с тобой побеседовать. Так что не рыпайся, девочка. По-хорошему же просим. Сильвестр. Сергей Иванович Тимофеев. Ореховские. Сука.