Пока море не вернёт тебя...

«И я, о други мои, последовал мудрому слову богини. Наутро пришел я к ручью, где он плескался, как лебедь, И молвил, смиренно склонившись пред ним: "О Шэнь Цзю прекрасный, Скажи мне, чего ты желаешь? Чего твоя просит душа?" Он глянул на меня с усмешкой, как смотрят на глупого пса, Который принес палку и ждет, что хозяин погладит. "Чего я желаю? — промолвил он. — Я желаю, чтоб ты отвязался. Но если тебе так неймется, то знай: я устал от бездомья. Мне, богу воды, нужен дом у соленого моря. Не просто жилище — дворец, из перламутра и камня, С фонтанами, где бы играла родная стихия моя, С садами, где б капала влага с листьев, как слезы. Построй мне такое, смертный, и, может быть, я посмотрю, Достоин ли ты моего внимания, или так и останешься пылью". И засмеялся он звонко, и скрылся в воде, и пропал, А я остался стоять, и сердце мое загорелось. "Построю! — воскликнул я. — Клянусь я Афродитой-праматерью! Построю такой дворец, что достоин тебя, Влагодарный!" И взялся за дело я тут же. И было мне девятнадцать, И были сильны мои руки, и молод мой пыл, и упрям. Я сам, своими руками, таскал из каменоломен глыбы, Я сам замешивал известь, я сам клал за рядом ряд. Я спал на голой земле, я не мылся, я ел впроголодь, Но видел во сне его лик, и силы ко мне прибывали. А он приходил иногда, садился на камень и очи свои устремлял, Как я мучаюсь, потею, пылюсь, надрываю как жилы, И язвил, усмехаясь в ладонь: "Ну что, градосозидатель, устал? Бросай это дело, смертный. Не твоя это ноша, как говорят у вас, люди". А я молчал и работал. И клал камень за камнем. И через год стены поднялись, и через два — башни, А на третье лето забили фонтаны, запели, журча, И сады зашумели листвой, и плоды налились на ветвях. Три лета прошло и три зимы, и три вешних разлива, И три раза жнецы собирали обильную жатву с полей, Прежде чем град поднялся над морем, над пеной соленой, Град, что подобен был чуду, творенью самих олимпийцев. Стены его белоснежны, как грудь у любимой супруги, Башни уходят в эфир, где гнездятся орлы и где тучи плывут, Площади мощены гладким, как зеркало, черным базальтом, В коем, как в небе ночном, отражались светильников огнь. А посредине — дворец. Из ракушек, перламутра, коралла, Из переливчатых камней, что море на берег метало, С окнами, что обращены к бескрайнему лону пучины, Дабы владыка мог видеть, как волны встают на дыбы. И сады! О вы, сады, что Гесперид золотые достойней! Розы цвели там, как Адониса кровь, пролитая в бою, Яблони гнулись плодами под тяжестью спелого сока, Кипарисы вздымались, как стражи у врат в Элизиум. И, довершая творенье, провел я каналы и трубы, И заструилась вода, запела, забила ключом, По фонтанам, по мраморным чашам, по желобкам и бассейнам, Словно сам Шэнь, дух воды, поселился в том граде навек. И тогда пришел я к нему, и сказал, утирая с лица грязь и пот: "О Шэнь Цзю, взгляни. Я сделал. Я сделал, как ты приказал. Теперь ты посмотришь на меня? Теперь ты не прогонишь?"» А на море тем временем бушевала буря, и корабль бросало, Как щепку, как лист, как перышко, брошенное в пучину. Мобэй, копьебросец могучий, стоял у руля и правил, А Ло Бингэ держался за мачту и пел, не смолкая, Ибо песня его была сильнее, чем вздор Посейдона, Ибо в песне той жила любовь, что сильнее стихии. И буря стихала, внимая, и волны смиренно ложились, И дельфины несли корабль на спинах своих к родным берегам. А Цинхуа, быстроногий гонец, испуганно жался к пленённой царевне: «Ой, страшно мне, дева! Ой, страшно! Утонем мы все в этой бездне!» Но Хуалин отвечала ему, улыбаясь сквозь брызги соленые: «Не бойся, хомякоподобный. С нами царь наш, а царя нашего любят и боги. А раз его любит сам бог, то и мы под защитой небесной. Так что молись лучше Афродите, праматери нашего царя, И слушай, что он поет. Слушай и учись, как надо любить, Чтоб когда-нибудь и тебя полюбил кто-то так же, как Шэнь — его».