Пока море не вернёт тебя...

«И взглянул он тогда на меня, о други мои, и впервые Я увидел в глазах его что-то, помимо холодного льда. То было удивленье, и что-то еще, чему знает название Киприда, Но сердце мое подсказало: "Смотри, это первый росток". Он прошелся по залам дворца, он потрогал фонтаны рукою, Он вдохнул ароматы садов и закрыл глаза, и стоял так долго. А потом повернулся ко мне и промолвил, и голос дрожал: "Зачем ты это сделал? Зачем, о безумный смертный? Я же тебя прогонял. Я смеялся над тобой. Я топтал твое сердце. А ты... ты взял и построил мне рай. Настоящий, из камня и света. Зачем? Я не понимаю. Мы, боги, не знаем такого. Мы даем — когда просят. Мы любим — когда выгодно нам". И тогда я приблизился к нему, и взял его за руку впервые, И рука его, бога воды, была холодна, как лед, но дрожала. И я молвил, глядя в глаза ему, в эти бездны, где плавился лед: "Затем, что люблю. Не за выгоду, не за ответную страсть, не за славу. А просто люблю. Как солнце любит землю, как дождь любит жажду, Как море любит луну, что влечет приливы и отливы. Я люблю, и мне ничего не надо взамен, кроме права Быть рядом с тобой. Дышать с тобой воздухом. Видеть тебя. А это... — я обвел рукою дворец и сады, и фонтаны, — Это всего лишь подарок. Безделица. Мелочь. Цветочек, Который я положил у порога твоего ледяного жилища. Примешь ли ты его, Шэнь? Пустишь ли в дом свой?" И тогда — о чудо, о милость богов, о великое таинство! — Я увидел, как губы его дрогнули, как по щеке Покатилась слеза, и упала на мрамор, и мрамор пророс асфоделем, Ибо слеза бога — живая вода, что породить жизнь могла. И он шагнул ко мне сам, и прижался, и я обнял его, И почувствовал, как лед уходит, как тело его согревается, Как дышит он, как смеется и плачет одновременно, И шепчет: "Глупый... Глупый... Глупый... Зачем ты так долго?" Когда град был закончен, когда заалели закаты, Шэнь Цзю явился народу не в облике призрачном вод, Но во плоти, в одеяньях, шитых золотом Солнца, В белом гиматии, легком, как пена, как облачный пар. Волосы темные, влажные пали на мраморны плечи, Очи — две бездны, в которых теряется разум и свет, Уста — коралл драгоценный, улыбка — как вешнее утро, И амвросийный запах разлился вокруг по ветрам. И я, увидев его, пал на колени на плиты, Ибо божественный свет ослепил мои смертные очи. Но Шэнь Цзю поднял меня, прикоснувшись прохладной рукою, И промолвил: «Восстань, мой строитель, мой царь и супруг». И начался пир. Гекатомбы свершались во славу, Жрецы заклали сто белых быков, чьи рога золочены, Вино лилось амфорами, старым, как деды и прадеды, И весь народ пировал, славя нас и богов. Сам Зефир, ветер западный, дул в корабельные снасти, Сам Аполлон невидимо пел на кифаре златой, И даже Киприда, была нам свидетельницей С высей Олимпа на то, как смертный с бессмертным сплелись. В ту ночь, когда звезды зажглись над дворцом многобашенным, В ту ночь, когда море уснуло и волны затихли у скал, Шэнь Цзю отдался мне не как бог — как любимый, И я целовал его веки, и плечи, и грудь. И с той поры мы не разлучались. И свадьба наша была, Какой не видала Эллада, какую не пели аэды. И люди дивились и радовались, ибо видели: бог их Стал мягок, как воск, и нежен, и щедр, и улыбчив. Ибо любовь Ло Бингэ, богоравного внука Киприды, Согрела холодное сердце, и сердце то отдалось ему Навеки, до скончания века, до тьмы, до финала времен» И замолк Ло Бингэ, и слезы текли по лицу его смуглому, И не стыдился он их, ибо слезы эти — от счастья, Что было, и есть, и будет, покуда бьется сердце в груди. И спутники плакали тоже, и даже Мобэй, копьебросец угрюмый, Сжимал топор, отворачиваясь к пучине. А Цинхуа, быстроногий гонец, подполз к Ло Бингэ и тихо Спросил, утирая слезы рукой: «А что было дальше? После свадьбы, я имею в виду? Вы жили долго и счастливо?» Ло Бингэ вздохнул и погладил амфору с влагой священной: «Мы не жили и года, мой мальчик. Даже года не дали нам. Пришла весть о войне, и я должен был плыть, Ибо кровь олимпийцев звала меня, предки мои взывали. И я уплыл. И вот уже пятнадцать лет, как я в плаванье этом. Лишь месяцы счастья и пятнадцать лет разлуки — таков мой удел. Но я верю, я знаю, я чувствую сердцем, что он меня ждет, Мой Шэнь, мой долгождущий бог, что растаял однажды в руках моих, И с тех пор не замерз, и хранит мой очаг, мой город, мой мир. Мы скоро увидимся, други. Я чую — земля уже близко. Я чую — он там, на башне, стоит и глядит на пучину. И ждет, и не верит, и верит, и шепчет: "Вернись, мой родной..." И с той поры, говорят, солонее стало море, Ибо кто ж из богов оплакивал так смертных мужей? Только вода, что бессмертна, хранит в себе память и горе, Только волна, что качает корабли, повторяет тоску по нему.» И словно в ответ на слова эти, ветер переменился, И тучи рассеялись, и солнце ударило в парус, И вдалеке, на горизонте, забрезжила тонкая линия Взошло на небо солнце, и в розовых Эос первых лучах Узрели они берег знакомый, узрели они отчий град. О, сколь прекрасен был град сей с моря, с кипящей пучины! Стены сияли на солнце, как будто из мрамора света, Башни вздымались к эфиру, приветствуя путников старых, Сады зеленели, спускаясь террасами к самой воде. И фонтаны, что били из скал, рассыпаясь алмазною пылью, Ло Бингэ на палубу вышел, схватился рукой за ванты, И затрепетало сердце в груди, и подкосились колени. Пять долгих лет он мечтал лишь о миге едином — Вот он, миг! А ступить на родную землю не смеет. Стоит и плачет герой, и слезы по шрамам бегут, И никто из дружины не смеет приблизиться к царскому горю. «Глядите, — шепнул Цинхуа, утирая глаза рукавом, — Царь наш, могучий, непобедимый, стоит и рыдает, как отрок!» Мобэй же молчал, лишь сурово сжимал рукоять топора, Ибо сердце его, видавшее смерть, разрывалось от жалости. И вдруг — о чудо, о знаменье, о милость богов многодарных! — В море, доселе спокойном, поднялась вдруг волна. Не та, что в бурю вздымается, черная, с пеной седою, Но волна изумрудная, светлая, чистая, словно слеза. Ударила в корму корабля, но не сбила, не смыла, не ранила, А лишь взметнулась столпом и застыла на миг над кормой, А потом опала, как занавес в театре Диониса, И все закричали, и все удивились, И Ло Бингэ припал к бортам, И шептал, и молился, и плакал, и имя одно повторял: «Шэнь Цзю... Шэнь Цзю... Шэнь Цзю... Я вернулся, любимый!..»